Венец шести царевичей

Дом перестает казаться моим домом; на войне мы сражались именно за то, чтобы у нас было место, куда можно вернуться, но по возвращению я чувствую себя бездомным. Покинутым.       Мне тяжело говорить с другими людьми, хоть они и пытаются; Армине много говорит со мной, но я не слышу ни единого ее слова; Чонгук и Тэхён пытаются меня утешить, но я не ищу утешения, я ищу смерти.       Чимин обнимает меня и подставляет плечо, но не думаю, что я отвечаю на эти объятия.       Единственное мое спокойствие во сне, который я разделяю с царевичем Сокджином. Я хочу проспать всю свою жизнь. Сон ведь в своем роде и есть смерть? Я усердно тренируюсь.       Я немного возвращаюсь в себя, когда царевич Намджун приглашает меня на аудиенцию; я слышал, что Сенестия в составе союзников прямо сейчас разрушает остатки былой Демантии, но это меня не особо волнует. Если он просит от меня пророчеств — я не смогу их дать.       — Хосок… — царевич говорит со мной мягко, но я чувствую, что грядет что-то неизбежное.       — Ты можешь сразу приступать к делу, — я смотрю сквозь него, — мне не нужны слова утешения. Что тебе нужно?       — Не мне нужно, — он чуть опускает голову, — Сенестии нужно.       — Опять? — я фыркаю, — я отдал ей самое дорогое. Мне больше нечего дать ей.       — Хосок, — он сглатывает, — последняя воля царевича Юнги…       Меня скручивает, я опускаю глаза: я не могу смотреть на царевича, я не могу слышать его, меня выкручивает наизнанку.       — Ты — избранник царевича Юнги, — продолжает он с расстановкой, — вы выбрали друг друга при свидетелях. Обменялись кольцами. Вся Сенестия знает, что ты — его спутник. Такова последняя воля царевича Юнги: вся власть, данная ему Богами… передается тебе.       — Нет, — я сжимаю края сидения, на котором сижу, быстро верчу головой.       — Титул царевича Брадоса…       — Нет, — жмурю глаза: все это не со мной происходит, не со мной…       — …И Сенестии…       — Намджун, нет.       — …Теперь твои, — заканчивает он, — Сенестией должно править шестеро. У Брадоса более нет наследников — только ты.       — Наверняка можно кого-то найти, — я сглатываю, — это плохой выбор. Я — не царевич. Во мне нет царской крови.       — Твоя мать, жрица Вертиламея… была царских кровей.       — Лишь на половину грамма…       — Но все же была.       — Этого никогда не произойдет.       — Коронация назначена на следующий месяц, — царевич подходит ко мне, кладет руку на плечо, — у тебя есть время, чтобы принять это… — он смотрит в мои глаза, — того пожелал Юнги… ты ведь… ты ведь не сможешь… отказать ему?       Конечно, не смогу.

***

      Мы вновь в Брадосе, но теперь я более отчетливо воспринимаю происходящее; эти места так подходят Юнги… крутые известковые обрывы и широкие галечные берега, которые смешиваются с песком; бескрайнее синее море и бесконечные зеленые луга, упирающиеся в небо.       Я смотрю вокруг и везде вижу своего возлюбленного.       Мне его так не хватает.       Так сильно, что меня перекручивает тряпкой, что выворачивает в обратную сторону, что уничтожает изнутри — ведь прошло уже немало времени… почему мне кажется, что он вот-вот зайдет в мои покои? Почему у меня ощущение, что он сейчас позовет меня? Возьмет за руку?       Во дворце Брадоса холодно — наверное, только это я и чувствую: холод.       А еще собственные слезы на лице — на меня смотрят собравшиеся в зале поданные и гости из других царств; тут военноначальники, с которыми мы сражались на войне, и тут чиновники, которые прежде на меня смотрели с пренебрежением.       Я стою пред ними на коленях и плачу, не смею открыть глаз — мне стыдно от того, что я не могу держать этих чувств в себе, мне стыдно от того, какой правитель достается этому царству, мне стыдно, что я не оправдаю их надежд — я знаю это уже сейчас; холодный дневной свет бьет мне в спину через продолговатые витражи, разрезающие тронный зал сверху донизу тонкими разрезами; плечи мои, по брадосской традиции, обнажены.       Пять рук возносят над моими кучерявыми волосами золотой царский венец, а затем опускают на мою голову. Я поднимаю руку перед собой и, целуя кольцо на пальце, возношу ее к потолку.       Живший в неволе пленник становится свободным царевичем Сенестии.