Stay in my memory

«Я хочу помнить тебя всегда.

Помнить наши моменты, ведь они

только наши, а ты — воплощение всего того, что я люблю и что для меня действительно имеет значение»

      Воздушный белый тюль слегка развевает прохладный осенний ветер, что врывается в просторную комнату через приоткрытое окно. Ароматы вечернего города смешиваются между собой и туманом оседают на тёмных улицах. Вместе с ветром они пробираются в комнату и обволакивают её этой густой смесью спящего города. Приглушённый свет ночной лампы ласкает усталые глаза своим теплом и натягивает пелену дремоты на уже потяжелевшие веки Чонгука.       Он падает на широкую кровать даже не удосужившись снять костюм, пропитанный запахом деловых встреч, сигарет и напряжением рабочего дня. Ему абсолютно все равно уже два года. Каждый вечер он засыпает с надеждой, что эта невыносимая реальность его разрушит. Разрушит так, как он когда-то разрушил Чимина. Их. Все, что любил. Все, чего так отчаянно желал.       Чонгук засыпает, слегка прикрывшись краем одеяла, но перед тем, как провалиться в бездну, привычно терзает болезненными воспоминаниями своё израненное сердце. Это наказание он назначил себе сам, без помощи господ присяжных. Каждый раз, когда в голове всплывает образ Чимина, он как будто вонзает иголки себе под ногти, намеренно причиняя боль, чтобы не дать забыть его и все, что между ними было.       Пасмурное утро вполне солидарно с Чонгуком. Холод, завладевший комнатой, будто пробирается под кожу, до костей, а вместо будильника по подоконнику стучат большие капли дождя. Ноздри щекочет резкий запах крепкого кофе и ароматной выпечки. Настолько ощутимый на губах, что Чонгук не сразу осознаёт — его мозг даже в таких мелочах выдаёт желаемое за действительное.       Образ домашнего Чимина со слегка растрёпанными, как у птенца перья, волосами, открывающего ногой дверь спальни, настолько реалистичен, что Чону хочется протянуть руку и прикоснуться к нежной, мраморной коже. Забрать поднос, который держат маленькие ладошки, и набить татуировку на сердце в виде широкой улыбки с прорисованным контуром пухлых губ. Фантом словно парит по комнате и, присев на краешек кровати, создаёт лёгкое колебание матраса, что еле слышно скрипит под весом худощавого тела. С левого плеча парня сползает ворот чонгуковой футболки, которая сидит на нем оверсайз, а шея пестрит посиневшими засосами, поставленными Чоном на пике оргазма.       Чон мысленно даёт себе пощечину, выводя из иллюзорной эйфории. Запустив длинные растопыренные пальцы в свои смоляные волосы, он больно натягивает их, чтобы прийти в себя. Мятый пиджак и свернувшиеся гармошкой брюки наконец-то летят в корзину для грязного белья, хотя хотелось бы выбросить их в мусор, желательно вместе с двумя последними годами жизни, которые он и жизнью назвать не может. Скорее — жалким существованием, не более.       Струи горячей воды обжигают кожу, параллельно включая усталое воображение. Молочно-медовый запах мыла рисует затуманенный образ. С мокрых светлых волос стоящего рядом парня стекают струи воды, его ресницы подрагивают, а через приоткрытый рот высвобождается блаженный стон. От этих воспоминаний внизу живота Чонгука отдаёт тягучей болью и ему до безумия хочется хоть на пару минут ощутить жар чужого тела.       Того, кто любил его больше жизни.       Того, кого любит он сам до сих пор.       Кого не видел уже два чертовых года, проведённых в аду и позволивших собственным демонам терзать свою душу и тело; варить его в котле и ковырять иголками все болевые точки.       Хочется выпустить внутреннего зверя, завыть, заорать, разрыдаться. Сделать хоть что-нибудь, но разве это поможет? Пожалуй, уже нет, как и все его извинения, которые он долго кричал в пустоту, не осмеливаясь озвучить тому, кого уже нет рядом. Отчаяние накатывает с новой силой, а грудную клетку пронзает жгучая боль. В последнее время она его посещает часто, как и мысли послать всё к чертям, включая родителей.       Присаживаясь за стол и ставя перед собой тарелку с уже остывшим омлетом, Чонгук делает несколько глотков горького кофе. Такого же горького, как и его жизнь. Любимый латте он давно не пьёт, намеренно лишая себя хоть какой-либо радости. Из комнаты слышится звук, напоминающий тот, которым Бам всегда будил их по утрам, устраивая свои игры с забытыми на полу носками Чонгука. Но образ чёрного кота — всего лишь пушистое напоминание об их счастливой жизни, которая хотя и была недолгой, но настолько яркой, что даже сейчас Чонгук ее помнит в мельчайших деталях.       Водитель молча открывает дверь, попутно приветственно кивнув головой. Усевшись за руль, он поправляет зеркало заднего вида, в котором в очередное утро пытается рассмотреть угрюмого босса, что отвернулся к окну и уставил свой взгляд в никуда.       Чонгук в новом темно-коричневом костюме как всегда выглядит безупречно. Ноги раздвинуты в стороны, а правая, в замшевой туфле постукивает в такт разносящемуся по салону биту на утреннем радио.       Машина останавливается на светофоре, и взгляд Чонгука падает на знакомое кафе. Очередное воспоминание без стука врывается в голову и заполняет собой все пространство, вытесняя фактическое существование.       За стойкой стоит красивый бариста. На несколько секунд он отрывается от приготовления капучино, реагируя на звон колокольчиков и скрип входной двери. Улыбается, завидев вошедшего в помещение Чонгука, кивком указывает на дверь служебного помещения и губами шепчет «я сейчас». Чонгук завороженно разглядывает любимые черты лица, одаривает улыбкой в ответ и видит, как тот наклоняется к невысокому парню и что-то шепчет ему на ухо. Коротышка поднимает свой взгляд на Чимина, а через пару секунд переводит его на Чонгука и, слегка краснея, толкает бариста в бок.       Уже проскользнув по узкому коридору в заветную дверь, Чон чувствует, как чужое горячее дыхание прижигает его затылок, а тихое: «я скучал», эхом разносится по ушной раковине. Холодные ладони ложатся сначала на бедра, потом медленно скользят вверх под бомбер и чёрную футболку. И эти, казалось, невинные касания вызывают табун мурашек на горячей коже. Руки окольцовывают талию и, слегка надавливая на бока, настойчиво требуют развернуться.       Звон металлической застёжки и вжик молнии вынуждают сердце бешено колотиться, норовя переломать рёбра, и Чон готов поклясться, что близость с Чимином заставляет его тело биться в конвульсиях даже на этапе прелюдий. Каждый вздох он готов поймать своими губами, получая от этого маниакальное наслаждение, а уже через мгновение, толкнувшись сильнее, — добыть очередную порцию этого наркотика. Перестать его хотеть — не позволяет зависимое тело. Перестать его любить — не может сердце, что сделало выбор два года назад. Они как будто сговорились свести Чонгука с ума и не позволяют начать новую жизнь.       Жизнь без него.

***

      Очередной день в офисе — очередная пытка.       Эта мерзкая тюрьма, в которую его заточили собственные родители. Они растоптали подошвой ботинка счастье единственного сына, смели осколки разбитого сердца и выбросили их в мусор. И будь Чонгук старше, он вряд ли бы дал сыграть на его чувствах. Пошёл ва-банк, но не позволил бы отобрать случайно выпавший выигрышный лотерейный билет.       В тот день жизнь разделилась на две части.       В одной он — милый, весёлый, счастливый, но по-детски наивный. В другой — просто неудачник, что ежедневно огорчает родителей, по факту — умирающее чмо. «Не оправдал надежд» — эту фразу он слышит фактически каждый день и смиренно опускает голову, чтобы сдержать ядовитое: «это не мой выбор». Он копит в себе этот яд, намеренно отравляя и мечтая когда-то умереть от передоза.       Внезапно пришедшее сообщение от частного детектива заставляет подвиснуть. Стать безмолвной статуей. Замереть. Умереть. Воскреснуть. Сидеть, не моргая, и ощущать лишь гаджет в подрагивающих руках. Взгляд слезящихся глаз нервно скользит по паре строчек, неверяще перечитывает их несколько раз. Уши закладывает, позволяя изолироваться от происходящего.       — Чонгук, ты слышишь нас? — изящная женщина в красном платье своим предательски-милым голосом вырывает его из собственных мыслей. Она и там его достала, лишая возможности спрятаться в тёмном чулане своих размышлений хотя бы на пару минут. Там, где нет их с отцом, этой болезненной реальности, но есть он, Чимин, а рядом, быть может, счастливый Чонгук.       — Ты считаешь, что у меня и со слухом проблемы? — язвит в ответ парень, не отрывая взгляда от экрана телефона.       — Что за тон? — ее голос слегка грубеет, и Чон кожей ощущает, как воздух в кабинете накаляется от недовольства, пеплом оседая ему на плечи.       — А что с моим тоном? Это всего лишь результат твоего воспитания.       — Заткнись, щенок, — звучит с другой стороны грубый мужской голос, который внезапно врывается в их разговор. — Ты как говоришь с матерью?       Чонгук чувствует как ком подступает к горлу, как ненавистный галстук перекрывает кислород. Хочется сорвать с себя этот сковывающий родительский поводок, который они на него надели, стряхнуть их грязные руки со своих плеч, сорвать маски, растоптать алчные души. Но он не делает ничего из этого, лишь подымается с кресла, молча кладёт телефон в карман и уходит под фанфары летящих в спину оскорблений. В груди опять щемит, и эта боль уже приносит наслаждение. Возможно, он мазохист, но только благодаря ей он чувствует, что пока ещё жив.       В подземном паркинге на удивление тихо и безлюдно. Чон выдыхает, наслаждаясь долгожданным одиночеством. Чёрное, блестящее авто, купленное им на презентации обновлённой линейки, вызывает отвращение своей кричащей роскошью со шлейфом ненужного ему статуса. Ему так тяжело нести эту ношу. Он хочет вернуться назад, в их с Чимином однокомнатную квартиру. Там, где старый скрипучий диван, поцарапанный холодильник и сломанная полочка в душевой кабине. Где тёплый и отзывчивый Чимин, стоящий рядом с умывальником и бережно выдавливающий на их щётки зубную пасту. Туда, где маленькая кухня заполнена запахом подгоревших тостов и где на тебя осуждающе смотрит черный кот по кличке Бам.       Визг срывающегося с места авто и вдавленное тело в кожаное сиденье подымают не только стрелку спидометра на приборной панели, но и адреналин в крови. Загруженная проезжая часть раздражает не меньше ненавистного галстука, который Чонгук нервно срывает и небрежно бросает на заднее сиденье. Он на пределе своих возможностей и бог знает чего ещё. Как будто дошёл до той самой черты, где впереди только пропасть, холодные объятья безысходности и желаемое освобождение от вызывающих отвращение оков.       Флэшбеки прекрасно контрастируют с мелькающими картинками в боковом окне. Слова отца: «он переспал с твоим другом» и подтверждающий кивок Миджуна хочется стереть из памяти резиновым ластиком. А лучше — вывести разъедающим мозг пятновыводителем, как и многолетнюю дружбу с этим предателем.       Зачем Джун соврал, получив за это круглую сумму, Чонгук узнал спустя год. Тогда, когда он лишился Чимина и прошёл свою собственную войну; просто смирился с уготовленной ему участью.       Он, как и хотели родители, занял кресло отца в компании.       Исправить свои ошибки, расчистить горы наломанных им же дров казалось уже нереальным. Собственноручно выстроить стену между ним и Чимином он смог за несколько минут, а разрушить не может уже год, как только узнал правду. Он каждый раз пытается разобрать её по кирпичам, но клейкий раствор из ложных обвинений и брошенных в ярости оскорблений, кажется, намертво склеил эти грёбаные частицы.       Чонгук сотни раз прокручивал их разговор. Растерянное выражение лица Чимина, скопившиеся слёзы в уголках его глаз, слова о том, что все это ложь, его цепкие руки на своей толстовке, которые он грубо одернул. Злость и ревность, пожирающие все органы изнутри, как раковые клетки. Обидные слова, сказанные в лицо его ангелу, и легкий кровоподтёк от маха руки, что случайно задел припухшие губы, которые он так любил целовать.       Долгожданное чувство свободы дают волшебная ночь и пустая автострада. Чонгук настолько погрузился в свои мысли, что не заметил, как выехал за пределы шумного Сеула и уже мчал на большой скорости сквозь ночной туман.       Машина рычит при каждом нажатии правой ноги на педаль, как будто на автопилоте унося своего хозяина в сторону Пусана. Туда, где сейчас живет его единственная любовь, которую так искренне жаждет вернуть его измученная душа. Чонгук готов в сотый раз просить у него прощение. Вымаливать его, волочась за ним повсюду и жадно зацеловывая следы. Его неконтролируемые эмоции, которые так удачно предугадали родители, позволили совершить непростительные поступки. Пойти в клуб и переспать с первым встречным. Он отчетливо помнит глаза Чимина, который нашел его пьяным в кабинке грязного туалета, трахающего какого-то парня, имени которого Чон даже не спросил. Позже пришли прозрение и горькое осознание — его ангел искал Чонгука всю ночь и даже после всего сказанного пытался дать шанс их отношениям. Шанс все прояснить. Сменить статус этой нелепой ситуации. Позволить зализать нанесённые Чоном раны, а взамен дать необходимую дозу наркотика в виде себя, чтобы, перелистнув испорченный лист, начать писать новый. Чистый. Без ошибок и клякс на полях.       Звуки грома, предвещающие что-то непоправимое, заглушает меланхоличная музыка, а крупные капли дождя безжалостно разбрасывают в стороны быстро работающие дворники. Чонгук не сбавляет скорость, как будто боится, что любое потерянное мгновение может украсть у него Чимина. Он опять поддаётся воспоминаниям, но не послабляет хватку рук на руле. Каждая минута, проведённая с его ангелом, сейчас стоит гораздо больше, чем всё состояние родителей, которое они так желали преумножить с помощью сына.       Там было многое, но не Чимин.       Чонгуку обрезали крылья, швырнули в золотую клетку и закрыли её на замок. После грандиозного скандала, серии пощёчин от матери и грязных угроз от отца, единственное, что ему милосердно позволили — это вернуться домой и стать на путь истинный, возглавив семейный бизнес.       Чонгук хрустит затёкшей шеей и чувствует нахлынувшую усталость. Тело становится ватным и неподвижным. Сегодняшний день был слишком выматывающим, а очередная ссора с родителями, кажется, высосала из него жизнь. Единственным, что заставляло пребывать в сознании, было то, что он увидит Чимина. Он безуспешно искал его, кажется, целую вечность, с каждым днём теряя надежду. Тогда, придя в пустую квартиру, он долго рыдал и крушил все на свете: разбивал на мелкие осколки частицы их любви в виде фоторамок, купленных на первую зарплату Чимина, и парных чашек с сердечками. Чимин всегда был солнечным и прекрасным человеком с широко раскрытыми глазами, смотрящими на мир и на него, на Чонгука. Такой открытый, как и его распахнутая на несколько пуговиц рубаха. Влюблённый, кажется, в саму жизнь и излучающий любовь как вай-фай. У Чона не было шансов: ни тогда, ни сейчас. Попытки себя исцелить давно обратились в прах. Он безнадежно влюблён и мысленно молится всем существующим богам, искренне надеясь, что Чимин его не пошлёт. Чонгук так виноват перед ним, что сам себе противен. Это ужасное чувство подступающей тошноты нередко провоцирует внутренние баталии и расширяет образовавшуюся дыру в области сердца.       Крутой поворот, ослепляющий свет и разрывающий перепонки скрип тормозов, а потом — пронзающая боль в груди и упоительное чувство покоя. Лицо обдаёт холодным ветром, и чьи-то тёплые руки пытаются оттянуть тяжёлое верхнее веко. Опять яркий свет, гвоздями вонзающийся в роговицу. Под коркой сознания Чонгук слышит крики людей, сирены и лёгкое колыхание собственного тела. Острый разряд пронзает грудь, и так повторяется несколько раз, пока он не проваливается в бездну.       Тёмный длинный тоннель никак не хочет заканчиваться, а маленький тусклый лучик света то приближается, то отдаляется, играя на нервах. Чонгук стремительно двигается по длинному коридору, как будто паря в воздухе. Картинки его жизни проносятся перед глазами, всплывая короткими флэшбеками. Чувство тревожности, что раздирало последние годы, внезапно ушло, его место занял покой. Ему непривычно легко. Вокруг царит пугающая тишина, пока он не слышит голос Чимина.       — Детка, пожалуйста, вернись ко мне, — звучит слегка приглушённо, играя извилинами мозга, как струнами на гитаре. Чонгук мотает головой, желая увидеть обладателя этого превосходного голоса, но, к сожалению, не может уловить даже его тень.       — Я рядом с тобой. Пожалуйста, ты нужен мне, — такие важные слова, сказанные любимым человеком, словно заново склеивают разорванную на кусочки мышцу, заставляя ее пульсировать сильнее. В ушах появляется неприятный писк, синхронный с ударами собственного сердца. Он мчится все по тому же тоннелю в поисках выхода из западни и видит, как яркий проход ощутимо расширяется, будто маня его к себе.       Какие-то крики и шум болезненно врываются в сознание, но Чонгук выделяет лишь главное — голос своего ангела:       — Ну же, детка, я здесь… Я жду тебя…       Кончики пальцев ощущают тепло и нежное поглаживание гладкой ладонью. Лёгкое прикосновение влажных губ заставляет открыть глаза, чтобы увидеть все в реальности, но веки ужасно тяжелые. Неподвижное тело сбивает дыхание, порождая внутреннюю панику. Писк монитора таранит слух, что хочется простонать, но бархатный голос Чимина как по щелчку приводит Чонгука в норму.       — Чонгук-и, ты слышишь меня?       Хочется заорать во все горло, но удаётся только легонько мотнуть головой, наконец-то открыть глаза и сквозь маленькие щёлки увидеть знакомые очертания.       «Я умер? Сплю? Брежу?» — приносится в голове, но прикосновение тёплой ладони к своей щеке даёт понять, что это не сон, а вполне реальный Чимин, который сидит рядом.       — Ты очнулся, детка?! Я так рад, — его голос дрожит, а глаза полны слез, которые тонкими струйками стекают по щекам и опухшим искусанным губам. Чонгук так сильно по нему скучал, что сам готов расплакаться от счастья. Он пытается приподняться, но испуганный взгляд и небольшая ладонь останавливают его рвение.       — Тебе нельзя двигаться, Гуки. У тебя был инфаркт, и ты попал в аварию, но врач сказал, что тебя подлатали, — ладонь бережно надавливает на плечо, заставляя лечь обратно.       — Чи-мин, — еле слышно шипит Чонгук, шевеля холодными пальцами и пытаясь ухватиться за тёплую ладонь. Он так боится, что это мираж, который вот-вот рассеется.       — Скоро я заберу тебя домой, — говорят, и Чон готов умереть прямо сейчас. Глаза непроизвольно наполняются слезами, а губы предательски дрожат.       — Чимин-а, прости меня, — еле слышно произносит Чонгук. — Я… так нуждаюсь в тебе.       Его горло саднит и голос довольно хриплый, но то, что он хотел сказать, Чимин скорее всего услышал. Глаза напротив хоть и наполнены болью, но после этих слов в них появляется еле заметный отблеск света, который дарит надежду.       — Давно простил, — говорит негромко Чимин, утирая рукавом полосатой рубашки влажные щёки. — Я ждал тебя все это время…       И Чонгук понимает, что выстроенная между ними стена была лишь в его воображении…