***
Сдавленная боль в грудной клетке вырывает из сна, и Чон категорически не хочет открывать глаза, хочет остаться в этом моменте. Какой сладкий сон, где, невзирая на печальное развитие событий и собственную клиническую смерть, присутствует
его Чимин. Рядом. Такой родной и необходимый, до боли во всех клеточках тела. Несбыточная мечта, иллюзия, мираж, что ранит в самое сердце. Хочется сейчас задержать дыхание и перестать существовать. Остаться там, в этом вымышленном мире, где тепло и уютно, где любят и где — любит он сам.
Еле слышное копошение вырывает из мучительных мыслей, фокусируя слух на приглушенном, но на удивление знакомом шуме. Одеяло проседает под чьей-то мягкой поступью, а звук урчания усиливается с каждой секундой. Чонгук открывает глаза, испытывая пугающее чувство дежавю, и сталкивается с двумя маленькими угольками глазёнок, расположенных посреди пушистой, черной моськи. Они с удивлением уставлены прямо на него, как будто изучая каждую эмоцию человека.
— Бам? — не контролируя тональность голоса восклицает Гук, пугая стоящего в расслабленной позе кота так, что тот отпрыгивает почти на край кровати. — Малыш, это ты?! — Чонгук протягивает ватные ото сна руки, и как только кот подаётся вперёд, хватает. Он заточает его в объятья и, зарываясь носом в пушистую холку, вдыхает отдаленный молочный запах.
Чон неверяще гладит большого кота, готовый позорно расплакаться из-за переполняющих его эмоций. На секунду он замирает, пытаясь сообразить, где находится, и, отрывая взгляд от черного клубка, бегло оглядывает светлую комнату. Ночная лампа рассеивает приглушённый свет, создавая необъяснимое чувство уюта, чего-то знакомого и домашнего. Чонгук хлопает себя ладонью по щеке, пытаясь выровнять тяжёлое дыхание и вспомнить все, что с ним произошло. Провалы в памяти после аварии — его привычный рацион, а главное блюдо — страх, следующий за каждым вырванным из контекста моментом.
После сообщения частного детектива Гук сорвался в Пусан. Сильный дождь, авария, клиника и…
Чимин! Он был рядом. Он вернул его к жизни, позвав из темноты и заставив бороться. Две недели лечения, очередная ссора с предками, выписка и просьба к Чимину — никому его не отдавать. Твердое желание остаться в Пусане и не возвращаться в ненавистный сеульский дом, который и домом назвать нельзя. Тюрьма, если быть совсем откровенным. Чувство тотальной беспомощности, страх и злость на себя. Кровавые царапины на сердце от слов собственных родителей и личная неприязнь к этим уже чужим ему людям. Растерянный взгляд отца, презрительный — женщины, что называла себя матерью, очередные угрозы лишить наследства и вот, он тут, в квартире Чимина уже пару недель. Лежит в уютной тёплой постели, в одежде, что слегка мала ему по размеру, и символично обнимает лохматого кота.
Разве не в этом заключается счастье? Впервые за последние годы он чувствует себя в безопасности и ему абсолютно плевать, что дождь и холод за окном; на то, кто его осудит, кому он больше не нужен и кто уже не важен ему самому. В его душе теперь вечная весна, если рядом есть Чимин, и это реально все, что нужно и важно Чонгуку.
О господи! Хорошо, что это не сон, но как же пугают эти пробелы в памяти. Они начались еще в больнице, и врач сказал, что это пройдёт, все наладится, нужно время. Но каждый раз, просыпаясь в параллельном мире, Чонгук как будто возвращается в Ад. Правда, потом приходит
он — его мальчик, и одним лишь своим присутствием меняет его жизнь, возвращая в желаемую реальность.
Скрип дверной ручки переключает внимание, и Чон переводит свой взгляд на источник звука. Из-за приоткрытой двери показывается белокурая макушка растрёпанных влажных волос, а потом и ее обладатель с завязанным на бёдрах небольшим полотенцем. Поморщив лоб, Чонгук внимательно рассматривает Пака, как будто не видел сто лет. Он опять отмечает — тот стал ещё красивее. Брови небольшим домиком, пухлые губы персикового цвета, уши уже с двойными проколами, но почему-то серьга лишь на одном. Длинные и пушистые ресницы, глубокие карие глаза, а также слегка вздёрнутый нос — все это настолько гармонично, что вызывает восторг. С трудом верится — этот милый парень простил ему всё и подарил новую жизнь.
Без него с ним.
— Он разбудил тебя? Ох ты, негодник! — палец укоризненно касается влажного носа животного, на что тот брезгливо чихает, а ласковый голос Чимина проникает в самую душу. Он как будто залечивает старые раны, и Чон готов поклясться, что ничего прекраснее в этом мире нет. Волшебный, успокаивающий и такой родной, необходимый настолько, что хочется слышать его на репите, предварительно записав в формате hour. Бросить в плейлист, и пусть звучит постоянно на фоне его новой жизни, напоминая, что теперь Гук не один.
— Я опять уснул? — вспоминая очередной вечер за чтением книги и то, как эпично он вырубился на тёплом плече, Чонгук слегка потягивается, принимая сидячее положение. Он потирает глаза и, запуская в волнистые волосы длинные пальцы, зачесывает их назад.
— Доктор сказал, тебе нужно много спать, и это нормально. Ты пьёшь таблетки, они седативные, — Чимин, как будто повторяет движения кота, медленно подходя к кровати, присаживается рядом и тянет ладонь к чонгуковскому лбу. — Температуру мерял? Вчера мы слишком долго гуляли, а на улице уже зима. Понимаю, что прогулки важны, но нам не хватало, чтобы ты заболел. — Безграничная любовь и забота, по которой так тосковал Гук.
Пак ласково скользит тыльной стороной ладони по слегка шершавой щеке и невесомо касается распухших после сна губ, от чего у Чонгука замирает сердце. Такие невинные прикосновения, а Чона кроет уже даже от них. Всегда. И это скорее неизменно, как и любовь к этому невероятному парню.
— Ещё не успел. Только проснулся.
— Ты чем-то расстроен? — от любимых глаз ничего не может укрыться, и видимо так же будет всегда. Чонгук знает, он сам замечает любые изменения в настроении Пака и то, как тот огорчается, слушая о его провалах. Видеть его огорчение просто невозможно. Ему идет только улыбка, и Чон сделает все, чтобы она как можно чаще сияла на этом прекрасном лице.
— Нет, просто сонный, — он намеренно врет, не желая портить момент. — Но сейчас я выспался и полон сил, — Чонгук перехватывает его за запястье и притягивает к себе ближе. — Принял душ без меня?! — игриво подымает правую бровь и щурит глаза, слегка улыбаясь.
— А разве я должен все время быть рядом? — голос Чимина хриплый видимо от контраста температур, а может эмоций, потому что Чонгук поддается вперед и целует его шею.
Лёгкие касания горячих губ — и кожа ощутимо покрывается пупырышками. Чимин вздрагивает, делает глубокий вдох. Прикусывает нижнюю губу, а потом откидывает голову, открываясь еще больше для поцелуев, и закатывает глаза. А Чон не медлит, мажет влажным языком от ключицы до подбородка и упивается ванильным запахом геля, что уже впитался в кожу.
— Конечно, ты мне обещал! — ему мало… Всегда мало Чимина. Хочется сгрести его в охапку и больше ни на шаг не отпускать. Иногда эти мысли настолько маниакальны, что Гук боится когда-нибудь его задушить, нечаянно слетев с катушек.
Чонгук забывается, не обращая внимание на больное сердце, врывается в приоткрытые губы своим языком и сталкивается зубами с чиминовыми. Ответ не заставляет себя ждать, и хрупкие руки ложатся ему на плечи, прижимая эту груду мышц к себе ближе. Горячие тела как будто сплетаются воедино, становясь одним целым. Как раньше, хотя возможно и больше, чем было тогда. Так даже лучше. Острее, интимнее и, определенно, приятнее.
Тяжёлый, томный вздох Чимина разносится по комнате, и как будто тысячей иголок вонзается в тело Чонгука, прошибая током до самых костей. Он безумно скучал по этому невероятному звуку и сейчас не может насытиться такими приятными нотами. Они терзают его сознание, разрывают барабанные перепонки, наполняют до краев, опьяняя сознание. Чонгук с маниакальным удовольствием и протяжным рыком кусает нежную кожу шеи, чтобы получить очередную дозу стонов, и в следующий миг еще раз умереть. Умереть от блаженства, безграничной любви и бесконечного счастья, ведь тот, кого он так желал, сейчас рядом с ним.
Он не спешит, он смакует, желая довести своего парня до черты, за которой не будет ничего, что может их опять разлучить. В каждый поцелуй вкладывает часть себя, замаливая прощение влажными мазками языка, пытаясь компенсировать принесенные разочарование и боль. Больше ни за что, никогда и никому он не позволит обидеть Чимина, ставя под сомнения их чувства к друг другу. Плевать на родителей, их состояние, псевдо-друзей из прошлой жизни — на все плевать! Лишь бы он, самый дорогой и любимый, был рядом, продолжал любить и принял его опять.
Чон еще слаб, а врач запретил физические нагрузки, но доставить удовольствие Чимину как будто жизненно необходимо ему самому. Накопленная страсть и нежность плещутся за край, пытаясь вылиться наружу.
— Зачем ты дразнишь меня? — голос Чимина дрожит, как и все его тело, от страстных прикосновений чонгуковых губ. Они спускаются ниже, язык вылизывает острые ключицы, а потом по шее возвращаются опять к пухлым губам и целуют, целуют, целуют.
— Я говорил и буду повторять тебе снова… Я так скучал по тебе, ты просто представить не можешь! — отрываясь от влажной после душа кожи хрипит в ответ Чон и привычно оставляет дорожку засосов, доказывая в очередной раз себе, что этот невероятный парень
его. Он до сих пор не может поверить, что тот опять с ним, рядом, сейчас и наверно останется завтра. Что будет теперь всегда и больше не бросит. Эта болезненная реальность, где оба понимают, что Чону не жить без Чимина.
— Подож-ди… Тебе нельзя напря-гаться… — черная шелковая простынь сминается хрупкими пальцами после очередного укуса, а член Чонгука болезненно дергается при виде приоткрытых, истерзанных поцелуями губ. — Доктор сказал нам пока нельзя заниматься сексом. Твое сердце еще слабое и может не выдержать таких нагрузок.
— А я и не планирую занятие сексом с тобой, — слова разбиваются о вопросительный взгляд и тонут где-то в пучине собственных чувств. — Любовью… С тобой, только любовью. — Голос Чонгука непроизвольно дрожит, как будто амортизирует от переливающихся ночными фонарями стен и создаёт незримые вибрации в комнате.
В уголках зажмуренных глаз Чимина собирается влага, а потом тонкой дорожкой скатывается по щеке слезой. Он пристально смотрит на Чона, как будто не замечая, что плачет.
— Я люблю тебя, Гуки, — произносит на выдохе, и Чон готов задохнуться от чистоты и искренности этих слов. Невозможно поверить, что Чимин простил его предательство и двухлетнюю разлуку, что любит по-прежнему, как и тогда.
Гук больше не медлит и, вновь припадая к чувствительной коже, ведет языком дорожку вниз, к груди, параллельно спуская руки и касаясь прохладными пальцами чужих ягодиц. Внезапно подхватывает Чимина за талию и, срывая сковывающее движения полотенце, заставляет оседлать свои бедра. Тот послушно садится сверху и лишь вскрикивает, получая шлепок по ягодице.
— Хочу тебя и ничего не могу с этим поделать, — Чон поднимает на Пака полный желания взгляд и встречается с такой же бездной напротив. В этих глазах столько страсти, что хочется сдохнуть прямо сейчас.
— Я переживаю за твое сердце, — звучит еле слышно в ответ, но эти слова уже не имеют значения.
В комнате как-будто накаляется воздух, непременно норовя расплавить не только мебель, но и пластиковые окна. Сжечь на хрен все и вся, позволив этим двоим насладиться моментом. Они оба сгорают от предвкушения, но, тяжело дыша, лишь смотрят друг другу в глаза. Чонгук видит в них необъятную вселенную, где, как в зеркале, отражается он сам. До безумия влюбленный и нуждающийся не меньше Чимина.
— Ты так добр ко мне. Позволь и мне сделать хоть что-то для тебя, — и в принципе он не спрашивает, а просто ставит в известность, делая резкий выпад и подминая Чимина под себя. — Я буду осторожен, обещаю.
Чон не дожидается реакции, опять врывается, как южный ветер, в раскаленный рот. Языки сплетаются создавая сносящий на своем пути вихрь, а руки хаотично блуждают по телам. Чонгук на миг отстраняется, видя как блестят губы Чимина и, делая небольшой кивок, шепчет: «где?». Чимин в ответ лишь бросает взгляд на тумбочку и, откидывая голову на подушку, рычит:
— Блять!
Громкое копошение — и тюбик с вязкой жидкостью открывается одним щелчком сильных пальцев, которые в следующую секунду пытаются согреть выдавленную на них смазку. Чимин лежит, закрыв ладонью глаза, а в следующую минуту убирает ее с лица, как только сильная рука хватает его за лодыжку и закидывает ногу на крепкое плечо. Пак не успевает опомниться, как мокрые подушечки пальцев Чонгука нежно ведут по внутренней стороне бедра и несмело касаются входа, делая первое круговое движение. Раздаётся протяжный стон, и Чонгук, наклонившись, ловит его губами, не позволяет ему раствориться в воздухе, уж лучше у него во рту. Большой палец нажимает на промежность, плавно водит вверх-вниз, пока указательный продолжает ласкать уже пульсирующую от предвкушения дырочку. Чимина изрядно потряхивает, а у самого Чонгука уже плывет все в глазах.
Блять, как же он зависим от этого отзывчивого тела и его реакций на свои действия. У Чона пересыхает во рту, и пальцы дёргаются от ощущения пульсации собственного члена, но он не хочет разрушить возникшую между ними атмосферу. Чимин подается бедрами вперед, так близко, что Чонгук может почувствовать жар его тела и то, как их члены соприкасаются через ткань его спортивных штанов. Хочется снять их сейчас и выбросить вслед за полотенцем, вместе с помятой футболкой.
Воздух вокруг тяжелеет и оседает запахом секса на постель. Указательный палец продолжает ласкать дырочку, а большой нажимает на нужную точку, что вызывает очередную порцию стонов, а у Чона — легкое головокружение. Он спускается ниже и начинает тереться о бедро Чимина, чем вызывает непроизвольную реакцию в виде собственного стона, когда вся кровь устремляется в пах.
— Детка, ты так прекрасен… — задыхаясь, шепчет Чонгук, слегка надавливая на вход и проникая пальцем в горячее тело.
— Гуки… fuck… — Чимин выгибается в спине и подавляет в себе стон, впуская глубже длинный палец.
— Не сдерживай себя, хочу тебя слышать. Мне так нужны твои стоны.
— А как же ты? — следом срывается с губ.
— Не сегодня, детка. Сегодня все для тебя, — Чонгук чувствует пик удовольствия даже не будучи внутри. Как будто беды ушли вслед за пробуждением, и все это благодаря Чимину.
Он борется с желанием обхватить ладонями тонкую талию и, притянув его ближе к себе, войти до основания. Воспоминания о жарких ночах, проведенных с этим парнем, что были в их прошлой жизни, расползаются по телу метастазами, принося мучительную боль. Все они еще в памяти, но уже слегка расплывчатые и смазанные, затуманенные двумя годами страданий и чувством собственной вины.
Гук делает несколько движений внутри и добавляет еще один палец, наблюдая, как ломается под ним Пак. Чон глубоко вздыхает, но по-прежнему контролирует изящное тело, не позволяет Чимину отстраниться ни на сантиметр. Поправляет его ногу у себя на плече и, воспользовавшись моментом, сгибает два пальца внутри.
— О господи, Гуки, — утопая в непреодолимом удовольствии, Чимину становится мало, и он мечется по шелковой постели. Чонгук без колебаний добавляет еще один палец, продолжая потираться своим стояком о его бедро и боясь кончить раньше времени. Слишком. Все это — слишком для него.
Брюки уже свернулись гармошкой и слегка сползли, оголяя часть тела. Чонгук не выдерживает и, хватаясь за резинку, стягивает их вниз, высвобождая собственный болезненный стояк. Он смотрит, как набухли венки на члене Чимина, а с красивой розовой головки паутинкой тянется предэякулят. От этой картины захватывает дух, тело реагирует, как на комплимент, покрываясь мурашками, а со своего стояка стекает прозрачная капля и капает прямо на чужое бедро. Хочется коснуться себя, возможно позорно, но кончить прямо сейчас. Правда Чон не делает ничего из этого, а просто прижимается пахом к чиминовому бедру, продолжая сгибать пальцы внутри него под нужным углом и тереться о его ногу членом.
— Детка, пожалуйста… Я так долго не смогу, — умоляет он, обхватывая чужой стояк, чтобы ускорить процесс, и делая ритмичные движения в такт своим пальцам. Чимин громко стонет, как только крупная ладонь накрывает его член, и опять выгибается в спине, сжимая руками простынь. Все, как хотел Чон.
— Я скоро, — хрипит парень под ним, двигаясь бедрами навстречу, и тянется за поцелуем. Небольшие пальчики скользят по задней части шеи, заставляя прильнуть к приоткрытым губам и позволить утонуть в этом безумии и страсти.
Чонгуку хреново. Еще пару таких движений непослушного языка у него во рту и нежных стонов любимого голоса, и он потеряет сознание от разрывающих его ощущений. Все это время он жил только надеждами оказаться рядом с Чимином. Как прежде, но можно и лучше, желательно чтоб навсегда. Сейчас, будучи так близко, он до конца не верит, что это все-таки произошло.
Чимин словно читает его мысли и, разрывая поцелуй, смотрит пару секунд, пытаясь выравнять дыхание, а потом резким движением скидывает свою ногу с плеча Чонгука. Он соскакивает с влажных пальцев, что замерли внутри него, и, переворачиваясь на живот, подкладывает под собственные бедра подушку.
Чон замирает в недоумении. В горле кажется застревает ком, и он забывает, как это — дышать, пока не слышит все тот же, любимый голос:
— Ну же, Гуки, чего застыл? — Пак подается слегка назад, делая провокационное движение бедрами. И это настолько невыносимо, что кажется опять болит в груди.
— Прости, — оживает Чонгук и придвигается вплотную, кладёт руки на упругие бёдра и притягивает парня к себе. Он наклоняется ближе и оставляет нежный поцелуй на слегка покрасневшей от трения коже, от чего Чимин зарывается лицом в подушку, видимо уже не выдерживая напряжения. Его бедра подаются назад, и Чон несдержанно рычит, раздвигая шикарные ягодицы, когда видит пульсирующий вход.
Боже, как же это красиво! Чонгуку хочется завыть от вида своего парня и толкнуться внутрь хотя бы головкой. Боль в паху становится весьма ощутима, но он сдерживает себя из последних сил. В голове бегущей строкой: «Остынь, сегодня все для Чимина!»
— Сделай уже что-нибудь, — скулит Пак, и Чон подтягивает его выше, заставляя принять коленно-локтевую позицию. Дрожащие от напряжения пальцы опять проникают в горячее нутро, а вторая рука тянется к собственному члену. Сил больше нет.
Гук нащупывает заветную точку и начинает терзать ее, тараня подушечками пальцев, а Чимин переходит на крик, то и дело всхлипывая при каждом толчке. И эта чувствительная поза, которую так любит Пак, сводит Чонгука с ума. Становится жарко и просто невыносимо. Невыносимо приятно и больно одновременно.
— Кончай, детка! Давай, мой хороший, — хрипит Чонгук, не выдерживая происходящего, и через несколько секунд слышит протяжный стон, а мышцы вокруг его пальцев сжимаются. Еще мгновение — и он чувствует, как его накрывает собственным оргазмом. В последний момент он вынимает влажные пальцы и входит только головкой, обильно кончая внутрь Чимина.
В глазах все темнеет, а сердце стучит так сильно, что бит отдаётся в висках. Чон валится на Чимина безжизненной тушкой, слыша его голос где то вдалеке:
— Чонгуки… что с тобой? Ты в по-ря-д-к… — а потом очередное забвение и темнота. Удары по щекам выводят из эйфории, а в приоткрытых глазах рассеивается туман. Наведя фокус, первое, что видит Чон — это перепуганные глаза Чимина, что наполнены тревогой, тонущей в слезах. Потом свое замученное отражение и легкую улыбку напротив.
— Наконец-то! — шепчет Чимин, целуя Чонгуку руки, а потом переходит на щёки и хаотично чмокает всё лицо. — Ты был в отключке целых пять минут. Я чуть не умер от страха. — А Чон реально готов умереть. От этих искренних чувств, от слов, что он действительно кому-то нужен, от мыслей, что мог
его потерять навсегда.
Он гладит Чимина по всё ещё влажным волосам, с упоением рассматривая красивые черты лица, и наконец чувствует себя по-настоящему в порядке. В этом доме, с парнем, что значит для него —
всё! Разбитый в хлам и собранный им же. Склеенный, казалось бы, из ничего, но это уже не имеет значения. Настолько желанный и необходимый, как и собственные чувства в ответ.
Взаимное единство.
Взаимная любовь.
Всегда.
— Больше так не делай, пожалуйста, — дрожащим голосом шепчет Пак, приподнимая Чонгука за шею и опирая на спинку кровати.
— Не буду, обещаю.
— Stay with me, — звучит с шикарным акцентом.
— I belong to you, — не заставляет себя ждать…
