Мелодия дождя

Не сосчитать сколько раз Кадзуха прибегал к блужданиям по миру, однако не по своей воле пришлось ему странствовать всего трижды.

Вновь и вновь наблюдая, слушая, чувствуя и сливаясь с природой, Кадзуха обретал в ней душевный покой. Он находил его в бушующих волнах, которые отдавались приятным шумом в ушах, в щебете птиц по утрам и в багровых краях скал, во время заката, по которому ватой плавали облака. Но в особенности он обретал покой в мелодии падающих капель дождя. Сколько он себя помнит, дождь всегда разделял с ним и счастье, и печаль. Дождь всегда был здесь, когда происходило что-то немыслимое, что-то, что заставляло хотеть реветь раненым зверем, разорвать себе грудную клетку и достать оттуда цветущий словно акации источник боли. В такие моменты дождь постукивал тихо, касания его были теплы и больше похожи на приглаживания. Он словно пытался успокоить, утешить своего маленького друга, говоря, что тот не одинок в своей печали. И к концу он помогал дышать, оставляя за собой свежий чистый воздух. Дождь всегда был здесь, когда происходило что-то невообразимое, что-то, что заставляло хотеть метаться с стороны в сторону, кричать и делиться своей радостью со всем миром. В такие моменты капли дождя отдавались свежестью в воздухе, а удары о землю напоминали дробь барабанов. Такие же ритмичные, такие же веселые, такие же зазывающие слиться в танце с музыкой. А к концу он даровал красивый вид, оставляя за собой переливающиеся на солнце капли росы. Но в день, когда он начал свое путешествие дождь не понимал каким ему быть. Не понимал что чувствовать. И в этом он был не одинок. На день для Кадзухи природа, как и его собственное сердце, замолкла. Не зная к чему прислушиваться он заперся в комнате отца, к которому когда-то приходил за советом. Стены в ней тихие, подкрепленные чем-то, чтобы не пробивался даже малейший писк. И это было сделано не чтобы было легче заснуть или отдохнуть в тишине. Нет. Кадзуха не помнит, чтобы его отец когда-то отдыхал, а уж в этой комнате, что, иронично, была его спальней — точно нет. Казалось, что всю свою жизнь он пробыл в ней работая, не покладая рук. И шум, мешавший работе, раздражал его. Любой шум, любой звук, что отвлекал — раздражал, так что заходил за советом Кадзуха не часто. Стены всё такие же серые, тусклые. И в комнате всё так же недостаточно для уюта вещей. В углу собранный футон¹ с мечом, напоминавший родовое дело, стопки бумаг, чернила, перо, рабочий стол и портрет висевший поверх него. Портрет его семьи. Отец, мать и сын. Нигде не было ни пылинки — работа прислуг. Кадзуха повел руку к юному себе. Неизменные горящие глаза и всё такая же непослушная, выбивающаяся из хвоста, красная прядь. Ничего не изменилось. Дальше к матери, чье лицо всплывает в голове лишь при взгляде на картину, что абсурдно. Её мягкие черты лица, красная прядь и огонёк в глазах достались сыну, который никогда не мог представить, вспомнить как она выглядит. Он многое о ней не помнил. Не помнил как звучит её голос, который когда-то напевал ему колыбельные, не помнил как нежно её руки поправляли сбившиеся пряди, которые так и лезли на его лицо, не помнил её безусловной материнской любви. И никогда не вспомнит, как бы он этого не желал. Он не знал о ней ничего. Для него она была и оставалась незнакомкой, которая до боли на него похожа. Кадзуха думал и надеялся, что служанки, чьи сплетни никогда не кончаются или обычный народ, прежде знавший её или хотя бы отец, который должен был любить и горевать после её смерти поведуют ему истории о ней. Но нет. Ощущалось, так будто её упоминание — привлечение беды на свою голову. Наконец, рука дошла до лица всегда строгого, всегда отдаленного, всегда молчаливого и занятого. Отец. Был бы он недоволен своим сыном? Не должен быть, ведь все было предрешено до его рождения. Даже если бы был разочарован, то чтобы он сам сделал в такой ситуации? Ничего. Он бы ничего не изменил, ведь и так сделал всё, что мог. Легкий стук в дверь — запрос разрешения войти возвращает Кадзуху на землю. Он убрал руку с картины и повернулся лицом к двери. — Войдите. — Прошу прощение, если отвлекла,— вошла в комнату старая прислуга. — Мы закончили с работой на заднем дворе раньше чем обычно. Есть ли что-то чтобы можем ещё сделать для вас? — Распустите слуг и возвращайтесь к себе домой. Вас там ждут, — взгляд Кадзухи метнулся на картину. В тот же момент по стеклу простучал первый стук, после второй, а за ним и третий, долго не задерживаясь. Кадзуха повернулся к окну, не понимая кто и для чего кидает мелкие камни в его поместье. Но это были не камни, это был дождь. Нельзя было предвидеть, что только-только зародившиеся на безоблачном небе мягкие, игривые белые шарики перерастут в массивные тучи, станут темнее и гуще. Капли, хлестко бьясь об землю и стучась в окна, не были радостны, они были отчаянно злы, враждебны. Кадзуха на секунду позабылся. Вернувшись в реальность, он повернулся к слуге лицом и попрощался, — Не забудьте прихватить зонт, дождь бушует за окном. Она кивнула в знак благодарности и прощания. — Это огромное почтение работать с вами все эти года, Каэдахара сан.— Дверь, скрипя, закрылась. Спустя пару минут, собрав всё,что у него осталось что ему было нужно для начала своего пути, он вышел. Погода успокаивалась. Она, воспевая свою симфонию, медленно меняла палитру, переливая облака теплыми оттенками оранжевого, розового. Капли падали все реже и реже, оставляя за собой лишь тихие шорохи на листьях и крышах. Небо, которое еще недавно пряталось за серыми облаками, по-немногу прояснилось, пропуская последние лучи солнца. Влага, ароматы земли и свежести в воздухе отдавались горьким, но при этом сладким привкусом на языке. Такую же горечь и сласть ощущал Кадзуха, покидая родной дом. С одной стороны он должен быть печален. Род разорен, дом продан, а последние деньги ушли на погашение долгов. Ему не остается ничего, кроме путешествий и ежедневного поиска ночлега. Но с другой — он должен быть счастлив. Он, ведь всегда этого желал — скинуть с плеч бремя наследника, бродить по мятежным краям Инадзумы и решать что делать самому. Он всегда желал свободы. И он обрел её, лишаясь выбора остаться. Дождь постепенно утих. Он исполнил свою мелодию и пришел к завершению.