Я обещал тебе вечность

Лампочки палаты мигают, загораются и затухают поочередно. Вокруг слышен галдеж людей. Рядом ходит из стороны в сторону медсестра. Чимин оглядывается вокруг, и замечает в своей согнутой руке иглу, воткнутую из стойки системы. Капли препарата капают по тонкой трубочке, и двери с грохотом отворяются. — Дедушка! — Дедуля, мы здесь! Ты рад? Пак Чимин поднимает голову, и опускает ее вновь на подушку, улыбаясь. Маленькая девчушка с чернявой головой залезает, закусив язык, на кровать, и послушно присаживается, помогая другому чуть помладше, забраться также. — Дедуля, говорят, что ты приболел. Тебе плохо? — тараторит девочка. — Папа сказал, что у тебя уже слабое сердечко. И что тебя нельзя беспокоить. Мы же тебя не беспокоим? — Вы не можете меня беспокоить. Медсестра с улыбкой оглядывает детвору, и подходит к кровати, помогая подняться и сесть на подушке повыше. — Господин Пак, так как у вас посетители, я пока буду на регистратуре, но если что вы знаете, что делать, да? — подсказывает девушка, поправляя иглу, воткнутую в вену. — Конечно, если что я нажму на эту красную кнопку. Медсестра кивает и выходит из палаты. — Папа сказал, что как только ты поправишься, то мы обязательно полетим в Париж к тете Боне на рождественские каникулы! — с особым трепетом громко рассказывает черноволосая девчушка. — О, папочка пришел! Двери палаты открываются вновь и в помещение входит высокий молодой человек, заводящий пожилую женщину в палату за руку. — Папа, доброе утро, смотри, кого я привел, — улыбается мужчина, ставя возле кровати стул и помогая женщине сесть на него. Чимин поправляет очки на переносице. Его зрение уже его подводит, но он все же горазд различить в этой женщине свою родную младшую сестру. — Джихе, как же я рад тебя видеть. Как ты? Женщина смеется, махая рукой.  — Уж поживее, чем ты буду, Чимин. С каких это пор ты у нас с сердцем слег, а? Тебе всего восемьдесят один, дорогой. Еще вся жизнь впереди, — хихикает, вызывая смех мужчины, стоящего за ней. Пак Чимин переводит взгляд на высокого молодого мужчину лет сорока двух. Тот подхватывает двух детей погодок на обе руки, а те смеются громко, взвизгивая и балуясь. — Сынок, можешь, пожалуйста, оставить нас с Джихе на пару минут, — говорит Чимин слабым голосом. Его тело уже его подводит, руки дрожат и не слушаются, голос слабеет с каждым очередным вздохом, и совсем не верится, что он тоже был когда-то также молод, как и его внуки. Мужчина учтиво кивает и удаляется вместе с вопящей детворой, прикрывая за собой дверь. — Ах, мой дорогой Чимин, если бы родители только видели бы твое состояние. — Мама бы начала причитать, что это все вина моих ночных чтений книг, — улыбается Пак. — А отец бы заставил тебя выйти и рыскать в земле в поисках минералов подобно ему, — смеется во весь голос женщина. — Боже, иногда мне не верится, что мы тоже были когда-то детьми. Как жаль, что они оставили нас. Но они прожили очень долгую и счастливую жизнь. Пак Чимин кивает, молча и нежно глядя на младшую сестру. Его Джихе. Его белокурая сестричка, похожая на ангела, ну или на солнце, светящееся ярко в темноте. Его отрада и гордость. В пятнадцать лет она уже знала три языка, в двадцать три закончила два высших образования по профессии переводчика английского, а в двадцать пять так и не закончила третье высшее, все бросила и выскочила замуж, родив троих детей. Потом укатила вместе с мужем во Францию и осталась жить там. Только иногда посещает Сеул, навещает своего старшего брата, справляясь об его здоровье. Чимин гордится ею. Она живет свою лучшую жизнь. — Кажется, я знаю, зачем именно сегодня ты меня позвал, — улыбается Джихе, и ныряет ладонью в свою кожаную сумку, доставая большой конверт. — Я думала, что ты уже никогда их не попросишь обратно. — Я так боялся, что ты их выбросила или сожгла. Чимин смотрит на конверт и сердце стучит так, как будто ему снова семнадцать. — Знаешь, милый, смотря на содержание этих записок, любой другой бы сказал, что их писал умалишенный, но зная, как тебе важны эти письма, я решила сохранить их, хоть ты и попросил от них избавиться. — Я погорячился тогда, а потом было уже слишком поздно. — Чимин...? Пак поднимает глаза, отрываясь на секунду от гипнотизирования старого потертого годами конверта. — Да? Женщина откладывает сумку на тумбу и садится удобнее, раскрывая конверт своими худыми пальцами. Выуживает оттуда фотографию и протягивает ее брату. У Чимина по коже бегут мурашки. С фотографии на него смотрит один знакомый ему до боли человек, которого уже спустя столько лет кажется, что и не было вовсе. Всего лишь плод воображения, фантазия наяву. На фотографии брюнет. Стоит совсем серьезный, не улыбается, глядит сквозь материю и годы, пронизывая взглядом. На нем черный пиджак, прямые классические брюки, а за спиной автострада времен 1926 года. И Чимин громко вздыхает, глядя на это белое лицо. Неужели, Пак Чимин на самом деле его знал когда-то? Неужели, ему не померещилось? — Я так много думала об этих письмах. Знаешь, они ведь написаны не просто так, это на память. Этот человек, кажется, его зовут Мин Юнги, да? — Да. — Когда я была совсем молодой, и впервые прочитала все это, мне показалось, что ты меня разыгрываешь. Это навсегда останется лишь твоей тайной, но пожалуйста, Чимин… Я лишь хочу узнать, что эти письма значат? Мне всегда казалось, что это какая-то глупая шутка, но смотря на то, что ты уже разменял седьмой десяток, а все так же плачешь, когда смотришь на эти письма, то скорее всего, он правда существовал? Чимин гладит подушечкой большого пальца снимок, поднося к носу и шумно вдыхая аромат старинной пленки. — Джихе, в письмах написано, что он призрак. Ты считаешь, что все это может быть правдой? — смеется по-доброму Чимин, щурясь от боли в позвоночнике. — И вообще, ты была тогда слишком мала, а Мин Юнги был еще тем шутником. Он любил выдумывать небылицы. — Как ты тогда объяснишь все эти старые фотографии? — возмущается женщина и лезет рукой в свою сумку, вытаскивая поочередно фотографии незнакомого ей брюнета, которые почти с полувека хранила у себя в кладовой по просьбе брата. На снимках Мин Юнги. Такой же статный, красивый и обаятельный, каким и остался в памяти Чимина. Такой же, как и в молодости, когда его покинул. — Вот, взгляни, твой Мин Юнги здесь в машине 1973 года выпуска! Как ты это объяснишь? Может, ты все это выдумал в детстве и сам написал? Ну скажи, что это так, пожалуйста, иначе я сломаю себе голову догадками! — Я уже слишком стар, чтобы кому-то что-либо объяснять, моя дорогая Джихе. Это просто часть моей молодости, вот и все. — Что значит, часть твоей молодости, значит он на самом деле существовал? Ты видишь призраков? Чимин смеется во все зубы, и откашливается из-за того, что легкие уже не работают так же, как и раньше. Мужчина поднимается выше и медленно трясущейся рукой подносит чашку с водой к губам, делая тихие глотки. — Поверь мне, тебе не нужно этого знать, сестренка, — ласково проводит по сжавшейся напряженной ладони на снимке сестры Чимин. — Где они? Дай мне их, пожалуйста. Хочу прочитать как-нибудь на досуге. Джихе тяжело вздыхает и протягивает конверт с записками старшему брату, потом вставая аккуратно и поправляя выбившиеся простыни на постели. — Неужели, я так и умру, не узнав, кто такой Мин Юнги, который десять тысяч раз пишет, что любит тебя всей душой? — бубнит Пак Джихе. — И кто такая упомянутая им Ча Гаен? Пак улыбается, кидая взгляд на загорающиеся индикаторы на экранчике аппаратуры. — Ох, поверь мне, она тебя знала очень хорошо, — ухмыляется Чимин, вспоминая ту совсем хрупкую девчушку, что так не отлипала от его младший сестры целыми месяцами. Джихе недовольно цокает и топает ногой. — Ты сведешь меня с ума! Так, — ставит руки в боки светловолосая женщина. — Сейчас твой сын отвезет меня на массаж, а потом я приеду домой и буду весь вечер нянчить и тискать твоих внуков, но предупреждаю, что утром я вернусь! И ты мне все расскажешь! Поэтому, придумай историю поправдоподобнее. Пак Чимин глухо смеется, наблюдая, как женщина собирает свои вещи в сумку. В палату заглядывает черноволосый мужчина, и пытается вновь за собой закрыть дверь, но в палату врывается детвора. — Мия, Сонхун! Дайте дедушке поговорить с бабушкой Джихе! — вскрикивает он. — Ох, мы уже поговорили, дорогой, — похлопывает по плечу племянника Пак Джихе. — Такой ты у нас взрослый стал, Юнги, настоящий бизнесмен. Ты так похож на своего деда Пак Тэмина. Ты помнишь его? — Конечно, бабуля. Я всех прекрасно помню. Чимин тепло улыбается, оглядывая своего сына с пят до кончика макушки. Он и впрямь похож на отца, и даже больше, чем сам Чимин. — Хорошо, Юнги. Отвезешь меня сейчас на массаж? Плечи болят, хоть стой, хоть падай! А ты не раскисай давай, — тычет на брата пальцем госпожа Пак. — Сердце у него видите ли. Чтобы завтра, когда я пришла, ты уже прыгал по палате, договорились? Чимин кивает с тихим смехом, и громко кашляет, прикрывая глаза. — Дедуля, мы с тобой так и не дочитали нашу книжку. Я ее отложила на свою полочку с моими браслетиками. Возвращайся домой скорее, мамочка и папочка грустят без тебя, — лепечет по-детски малышка Мия. Пак Чимин из последних сил привстает и обнимает и целует в макушку внуков. Они у него такие славные, такие умные и послушные, что сердце скрипит и совсем в пятки падает, когда у мужчины проноситься в мыслях, что ему совсем не долго осталось наслаждаться их обществом. — Пап, выздоравливай, пожалуйста, — улыбается черноволосый мужчина. — Ты у нас один такой незаменимый, ты же знаешь. После смерти мамы так тяжело иногда приходится. Ее слишком не хватает сейчас. Она бы быстро тебя на ноги поставила своей настойкой из красного перца. — Это точно! — смеется Джихе. Чимин кивает, приободряюще обнимая сына. И в мысли наведывается его скончавшаяся от рака пятнадцать лет назад жена. Она была славной девушкой, очень доброй и открытой этому миру. Как всегда говорил сам Чимин, он ее, такую улыбчивую и говорливую, никогда не заслуживал. Она несла мир и добро всем, кто ее окружал, освещала теплом каждого, и ушла из этого мира с таким же открытым и любящим сердцем. Если бы не она, то у Пак Чимина не удалось бы иметь сейчас такой же дружной и сплоченной семьи. Все это ее заслуга. — Ладно, все, хулиганы, оставьте дедушку, ему тоже нужен отдых, — говорит Пак Юнги, поправляя волосы. — Что это у тебя с пиджаком, Юнги? Заляпался весь, — бурчит тихо Пак Джихе, отряхивая спину племянника. — Ладно, до встречи дорогой, — шлет воздушный поцелуй женщина брату. — Не забудь, я завтра намереваюсь узнать, в честь кого назвали моего племянника! Пак Юнги подхватывает на руки свою двойню, громко кричащую на всю палату, и выходит вслед за тетей, прикрывая дверь. — Меня назвали в честь кого-то? — слышится за дверью недоуменный голос сына, и Чимин глухо смеется, поправляя очки на переносице. Сейчас у него в руках покоится его сокровенное прошлое. То самое, о котором он так и не рискнул рассказать ни одной живой душе. Та самая тайна, которую он унесет однажды в могилу. И Пак Чимин крайне рад, что все это осталось его личным секретом, крохотной частицей давно ушедшей жизни, но такой важной и влиятельной. Чимин трясущимися руками открывает конверт и высыпает себе на покрывало несколько больших развернутых писем, исписанных на скорую руку одним знакомым до боли почерком. В горле встает ком, и воспоминания минувших дней душат, вороша все в потемках давно ушедшего прошлого. И Мин Юнги на самом деле существовал, жил и любил, был любим и улыбался, когда шел дождь. И как же хорошо, что Пак Чимин встретил его однажды, что не рискнул наблюдаться у психолога, что не дал кому-то переубедить его в том, что Мин Юнги когда-то был в его жизни. Да, этот юноша был призраком, и призраком его далекого прошлого и остался, но он так осязаемо поселился в душе одного человека, что даже самые темные силы не дадут ему забыть о нем. Пак медленно раскрывает первую записку, проводит пальцами по кривым строчкам, и в душе ему снова семнадцать лет. За окном снова шумит водопад, и вокруг также спокойно и тихо. В уголках глаз скапливаются слезы, но Пак Чимин читать это не для страданий собрался. Теперь он не будет жалеть или думать, что что-то могло измениться. Теперь он просто хочет вспомнить, и доказать самому себе, что все было не зря. «Привет, Чимин. Как твои дела? У меня все хорошо. Блин, я на самом деле далеко не писатель, ты же знаешь, но мне вдруг захотелось писать. Я сейчас сижу на веранде третьего этажа, смотрю в окно, и вспоминаю тебя, пока ты находишься прямо сейчас на учебе. Знал бы ты, как мне тяжело даются наши расставания, точно бросил бы школу и сбежал от родителей со мной куда-нибудь на край света. Как же я хочу с тобой убежать куда-либо, знал бы ты. Мне так мало твоего присутствия. Мне тебя очень мало. И мне не верится до сих пор, что мне так повезло встретить тебя. Видимо, кто-то там наверху все же сжалился и послал тебя для утешения. Мне этого, честно сказать, достаточно. И теперь я смело могу сказать, что никого в этой ошибке не виню. Если бы мне показали мою жизнь после смерти заранее, то я вновь бы прыгнул, потому что с тобой все имеет смысл. Иногда, когда ты улыбаешься, мне кажется, что всю эту сотню лет я прожил призраком, чтобы тебя встретить однажды. Но конечно, я тебе этого лично сказать не смогу, потому что просто не хватит слов. А так, здесь, ты сможешь все прочитать однажды. Спасибо тебе за то, что ты есть, Чимин. Я так люблю тебя». Слезы уже бегут по щекам, но Чимин нисколько не пытается остановить их. Складывает первую записку в конверт трясущейся рукой и вновь делает глоток воды. «Разгар лета, а ты вдруг захотел кататься на коньках. Я так долго смеялся, когда твой отец тебя отчитывал. Честное слово, ты превращаешься в ребенка, когда дуешься. Ты видел свои щеки? Твоя мать тебя очень балует. Пока ты с отцом разгружаешь коробки с продуктами, я наблюдаю, как она напевает песенку и печет для тебя печенье. Я так счастлив, что у тебя такие любящие родители. Я так рад, что они так сильно любят тебя. Знаешь, когда мне было двенадцать, мой отец избил меня палкой за то, что я не сорвал крапиву на грядке с цветами. Теперь я думаю, что твоя мать избила бы палкой твоего отца, если бы тот посмел поднять на тебя руку. И эта мысль так согревает меня изнутри. С тобой всегда будут рядом люди, которые будут любить тебя. И твоя младшая сестра Джихе. Наверное, ты уже не замечаешь, но когда тебя нет в доме, она смотрит на дверь твоей комнаты и начинает громко плакать, говорит «Тимини» и опять хнычет. Я и Гаен иногда ее развлекаем, и она уже совсем не боится. Лишь смеется громче всех в этой усадьбе и ждет, когда ее погладят по голове. Она напоминает мне собачку. Сегодня ты ворвался в дом после школы и так ярко улыбался, что получил долгожданное «отлично» по математике. Я знаю, что она тебе сложно дается. И я очень горжусь твоими победами. Ты не очень социальный человек, и я украдкой слышу, как твои родители жалуются, что в новой школе у тебя до сих пор нет друзей, но ты совсем не жалуешься. Говоришь, что тебе хватает меня. Но я всего лишь призрак, и не смогу заменить тебе весь мир. Я так хочу, чтобы ты наслаждался всей этой жизнью, хочу чтобы когда-то в старости ты смог заявить, что прожил насыщенную и прекрасную жизнь. Хочу, чтобы был счастливым. Пожалуйста, Пак Чимин, будь счастливым несмотря ни на что. Я всегда буду оберегать тебя». Аппаратура звонко пикает, вырисовывая графические линии, описывающие сердечный ритм. И на этот раз оно, как никогда, спокойное и ровное. Пак Чимин улыбается, утирая слезы. Он просьбу Юнги выполнил. Он самый счастливый человек. «Знаешь, к сожалению, в этот раз моя записка будет не самой радостной. Ты же знаешь, что я из тех людей, что несут свою боль в одиночку, но теперь терпеть просто нет сил. Каждый день, когда ты просыпаешься, я смотрю на тебя и думаю, сколько же мне осталось времени? Сколько часов мне осталось? Сколько ночей я еще смогу смотреть на тебя, пока ты спишь? Иногда в мыслях проносится желание, чтобы конец никогда не настал. Чтобы я увидел, как ты закончишь школу, чтобы я наблюдал, как ты заканчиваешь университет. А что потом? Ты взрослеешь так стремительно, а мне навечно восемнадцать. Я не хочу быть обузой, не хочу, чтобы из-за меня ты терял возможности. Чимин, кажется, скоро настанет то самое время, которое ты боишься больше всего. Я хочу тебе признаться. Когда ты заболел менингитом, и лежал в своей постели с высокой температурой, я не сдержался. Взял и поцеловал тебя без твоего ведома. Я никогда и ни о чем так в жизни не жалел, как об этом. Вдруг, ты еще не был готов? Вдруг, ты этого совсем не хотел? Ты был такой горячий и такой слабый, что мне показалось, что мое холодное сердце разорвется в тот момент. Я так боялся. Те часы, пока ты бредил и болел, превратились для меня в вечность. Тогда я понял, что совсем ошибался, когда думал, что после смерти своей семьи, мне уже никогда не будет также больно. Как же я ошибался. Я так молюсь, чтобы ты жил здоровым до старости. Не болей, прошу тебя, иначе я этого просто не переживу. Когда я увидел тебя здоровым после больницы, но таким худым и слабым, мое сердце рухнуло вниз. Я думал, что упаду. Но ты улыбнулся, и мне стало легче. Улыбайся всегда, пожалуйста. Я люблю тебя. И те дни стали самыми худшими не только из-за твоей болезни, я также понял одну вещь. Все-таки, конец наступает всему, и даже мертвому тоже. Я уже слышу в своей голове, как ты начинаешь ругаться и бубнить, когда я завожу эту тему, но пожалуйста, не злись и почитай немного. Я исчезну однажды, возможно, уже исчез, раз ты читаешь эти строки, но нет ничего такого же сильного, подобного тому, как я люблю тебя. Ты — это единственное, чего я хочу. И как же жаль, что однажды мне придется оставить тебя. Мне придется доверить тебя судьбе, а я с ума схожу, когда в моих мыслях проносится осознание, что тебе будет больно и тебя кто-то сможет обидеть. Когда я целовал тебя в ту ужасную ночь, с моих глаз капали слезы. Я был так сильно напуган в тот день. Будучи призраком, за сотню лет я не мог чувствовать абсолютно ничего. Но именно в тот день я понял, что я полюбил всей душою. Наверное, ты не знал, но проклятье Красного утеса — это мое проклятье. И все, ставшие призраками, не смогли упокоиться только по моей вине. Я так сильно ненавидел убийц моей семьи, что прыгая со скалы, был переполнен только ненавистью и жаждой мести. И я чувствую такой стыд перед Ча Гаен и остальными, которые так и не смогли найти покой. Все они застряли меж миров из-за меня, и это проклятье — это мое проклятье, ничье иное. И в тот день, когда я встретил тебя, моя злость постепенно начала исчезать, подобно тому, как ты забываешь о частых обидах на своих родителей. Кажется, в тот момент, когда ты болел, я даже услышал отчетливый стук своего небьющегося сотню лет сердца. Я не знал, что чувствовать. Ты подарил мне ласку и любовь, заставил поверить в доброту человека, объяснил, что жизнь не состоит только из черного, что нужно прощать. Я понял, что смогу простить тех убийц, какую бы огромную злость я бы не чувствовал. Я могу простить, если ты будешь всегда рядом. Ты такой добрый и светлый, ты сам не понимаешь, какой ты изумительный человек. Ты так часто говоришь о себе плохие вещи, но для меня не существует большего идеально человека, чем ты. Когда-то я уйду, но ты продолжай быть сильным. У тебя все получится, Чимин. И не нужно плакать, потому что прямо сейчас я тоже плачу. Я люблю тебя так сильно». Мужчина поднимает голову к потолку, выдыхая вставший кислород в горле. Как же ему повезло встретить Мин Юнги однажды, как же жаль, что он никогда не узнает, что для Пак Чимина самым лучшим человеком в жизни остался лишь он. «Этой ночью мы с тобой почти не спали. Теперь под утро ты сладко сопишь в постели, и вероятно, видишь яркие сны, а я все не могу забыть твои горячие поцелуи на своих щеках. Когда ты прикасаешься ко мне, у меня дрожит все тело. Я не говорю тебе, но уверен, что ты бы обезумел от радости, если бы узнал, что мои чувства в десять раз обострились. Теперь по моему телу бегают мурашки, я вновь чувствую страх, тоску. И самое главное, теперь я чувствую физическую боль. Помнишь, когда я помогал тебе ставить кирпичную кладку возле бассейна? В тот день я уронил один из кирпичей на свою ногу, ты так переживал, а я уверял, что призраки не чувствуют боли и все пройдет. На самом деле, в тот день я чуть не взвыл на луну от пронзившей всю стопу боли. На следующий день там появился огромный синяк, и я еще с неделю прихрамывал, а тебе нагло врал, что у меня нет настроения гулять с тобой. Извини за ложь, пожалуйста. Я не мог сказать правды. Каждый раз я умирал вновь и вновь, когда мы с тобой проводили время вместе. Твои поцелуи — это лучшее, что могло случиться со мной в моей жизни. Ты самый красивый, когда улыбаешься, самый милый, когда смеешься и просишь еще. Я не в силах отказать тебе, даже если и очень хочется. Иногда, ты жалуешься на свои пальцы. Тебе не нравится их форма, тебе хочется их изменить. И это так глупо и странно. Твои ладони и пальцы просто прекрасны, и я искренне не понимаю, где ты увидел в них что-то непривлекательное. Я хочу, чтобы ты знал, Пак Чимин. Ты самый красивый на этой планете, во вселенной, и никогда не забывай об этом, пожалуйста. Я люблю тебя». Медсестра заносит в палату чашку чая с печеньем и Пак мило улыбается, кивая в благодарности. Один Бог знает, как тяжело читать все эти строки, и совсем никто не знает, что все эти моменты случились с ним на самом деле. Вечереет. За окном загораются лампочки, садится яркое солнце. И в сердце спокойно, как никогда раньше. Будто бы все, что делал до этого дня Пак Чимин, было таким неважным. Он чувствует, что прожил свою жизнь достойно, но разве кто-то сможет разделить всю эту тоску, боль и любовь с ним? Нет. Это только его бремя. Как же хорошо, что это только его бремя. Чимин кидает взгляд на чашку чая, оглядывает мокрыми глазами всю палату. Ему восемьдесят один год, и сколько же всего случилось с ним за эту долгую жизнь. Он ни о чем не жалеет, жизнь прожита не зря. Сердце болит в этот вечер так, как никогда не болело раньше, но душа абсолютно спокойна. Чимин стар, и все тело его ослабло, но дух до сих пор не сломлен. У него был инсульт, и кажется, последствия будут самые неутешительные. Его семья грустит, и это видно невооруженным взглядом, но Пак Чимин никогда не даст им переживать. Пусть все будет так, как должно случиться. Мужчина чувствует резкую боль в области сердца, хмурится, громко выдыхая. И тянется за последним письмом. «Дорогой, любимый мой Пак Чимин. Сегодня первое декабря. Настала долгожданная зима. И ты ушел в школу совсем без настроения, потому что мы вновь всю ночь разговаривали и ты совсем не выспался. Ты просил меня себя не винить, но я не могу, потому что когда ты не улыбаешься, мне безразмерно больно. Я хочу рассказать тебе, что моя душа стала такой спокойной. С тобою рядом я совсем не вспоминаю прошлое. И кажется, я его наконец отпустил. Мне его никогда не забыть, но теперь я уже не хочу ничего изменить. Все случившееся было трагедией, но случившемуся было суждено случиться. Этой ночью мы с тобой начали читать книгу «Великий Гэтсби». Сейчас ты придешь со школы, и мне придется тебе солгать, что я дочитал ее до конца, чтобы ты не спрашивал, чем я занимался весь день без тебя. На самом деле я вспоминал. Вспоминал нашу первую встречу, первый поцелуй, первую близость. И я благодарю тебя за все, что между нами было. И пожалуйста, не расстраивайся, но кажется совсем скоро мне придется тебя оставить. Я бы по своей воле никак не смог бы, ты же знаешь. Но я всего лишь призрак и меня не спрашивают. Иногда, я задумываюсь, а что случится после меня? Будешь ли ты посещать усадьбу Мин? Будешь ли вспоминать меня? Что случится с Ча Гаен? Как ты сможешь перенести то, что я исчезну из твоей жизни? Когда я был живым, я был обычным молодым юношей, который не смыслил в любовных делах, жил одним днем, и не боялся будущего. Теперь мне так страшно за наше будущее. Каким оно будет? Как я могу оставить свою любовь здесь, а сам уйти, как-будто бы меня и не было? Чимин, помни меня, как сложно бы это порой не казалось. Мне так больно думать об этом, но я вновь умираю. Иногда, когда мы бегаем с тобой по лесу, мне становится трудно дышать. Иногда, когда мы сидим ночь напролет, читая книги, я мутно вижу и меня мучают головные боли. Я постепенно возвращаю свои плоть и кровь, я вновь становлюсь человеком. И мне ни капли не больно осознавать то, что придется погибнуть еще раз. Хах, я привык, и уже не боюсь. Боюсь только за тебя одного. Я люблю тебя, как мать любит своего ребенка, я люблю тебя, как художник любит свои рисунки, как писатель любит свои произведения. Я люблю тебя так же сильно, как твой отец любит твою маму, и даже больше. Я считал, что истинной любви не бывает, но жизнь после смерти показала мне ее во всей красе. Я так благодарен ей за это. Я ухожу с чистой душой, со светлыми мыслями. Когда я буду умирать, я обязательно прошепчу тебе, как сильно тебя люблю, но ты скорее всего, этого уже не увидишь. Я пообещал тебе вечность. И собираюсь сдержать свое обещание. Я буду вечность оберегать тебя, быть рядом. Я буду любить тебя и поддерживать, несмотря ни на что. Я люблю тебя, Пак Чимин. Спасибо за этот прекрасный год, за все те улыбки, которые ты мне подарил. Говорят, что всякая смерть — это потеря. Моя смерть — это умирать, любимым тобой, и о большей смерти я не могу мечтать. Мы когда-нибудь обязательно встретимся вновь. Будь счастлив. Я люблю тебя, твой Мин Юнги». Пикает аппарат, контролирующий давление, и прошлое стирается в пыль, оставляя лишь ворох воспоминаний. Бегают медсестры, бегает главный врач, скидывая письма одного очень хорошего призрака прямо на пол, топчет их своей медицинской обувью, и даже не знает, что в них сохранена чья-то жизнь. Пак Чимин родился любимым родителями, рос любимым Мин Юнги, и умер в восемьдесят один год, любимый своими детьми и внуками. Он исполнил желание любимого, и прожил счастливую и долгую жизнь. — Я иду к тебе, Юнги.