Габриэль

      Ночлежка Фрейго встречала Астариона привычным смрадом перегара, жареного лука и отчаянной человеческой безнадёжности. Свечи в железных подсвечниках чадили так, будто оплакивали каждого, кто переступил этот порог. Но сегодня эльф не замечал вони. Не замечал он и шума — пьяных споров со второго этажа, надрывного кашля, дребезжания дырявой лютни какого-то неумёхи.       Его алые глаза были прикованы к высокому мужчине. Приезжий торговец шерстью. Толстый кошель, толстые пальцы, толстые запястья, которые так приятно было бы сжать во время передачи хозяину. Астарион охотился на него четыре дня. Четыре проклятых ночи он строил из себя бедного, всеми забытого поэта с трагической судьбой и тонкой душой. Он вздыхал, закатывал глаза, рассказывал выдуманную слезливую историю о сестре, умершей от чахотки, и даже позволил этому кабану угостить себя дешёвым вином. Четыре ночи, полные отвращения к себе и липкого страха перед возвращением во дворец.       Сегодня была ночь сбора урожая. Сегодня этот глупец должен был пойти с ним прямо в ловушку дворца Зарра.       — …И знаешь, дорогой, — мурлыкал Астарион, наклоняясь ближе, так, чтобы свет свечи выгодно падал на его скулы, делая их похожими на лезвия. — Я так устал от этого шума. Может быть, мы продолжим наш разговор там, где никто не помешает? Я знаю одно место, где тебе точно понравится.       Его пальцы скользнули по рукаву торговца лёгким, почти невесомым касанием. Крючок заброшен.       Мужчина посмотрел на него мутноватыми, но уже полными первобытного желания глазами, и улыбнулся. От него разило чесноком и застарелым потом, но Астарион уже давно научился игнорировать физиологию будущих жертв, безупречно отыгрывая роль самого желанного любовника на свете.       — Я… Я думал, ты не спросишь, — выдохнул торговец и вдруг схватил Астариона за запястье. Слишком сильно. Слишком жадно. Эльф мысленно поморщился, но удержал на лице выражение томной покорности.       Сердце Астариона пропустило удар. Сейчас. Сейчас он уведёт этого хряка в тёмный переулок, а оттуда — прямиком в объятия Касадора. Или в могилу. Какая разница.       — Тогда идём, — прошептал эльф, поднимаясь и беря со стола бокал вина, чтобы осушить его последним глотком. Уж лучше быть слегка навеселе, уводя эту свинью на убой.       И в этот момент случилось то, чего он никак не мог предвидеть.       К столу торговца подошёл его приятель, такой же красномордый и грубый. Хлопнув друга по плечу, он гаркнул на весь зал:       — Джеффри! Слышал, в «Смущённой русалке» сегодня скидка на креплёное! Бросай своего худосочного дружка, пошли, пока бочку не разобрали!       И Джеффри — этот тупой, похотливый мешок с костями и шерстью — замер. Животное начало побороло в нём разум: желудок перекричал пах. Он перевёл мутный взгляд с Астариона на дверь, затем на приятеля и неловко хохотнул:       — Прости, малец. Дела. Может, в другой раз?       И ушёл. С приятелем. К бочке с дешёвым пойлом.       Астарион остался стоять с бокалом в руке, который в одно мгновение стал для него величайшим оскорблением.       В другой раз? В другой раз?!       Его веки мелко задёргались. Пальцы сжали ножку бокала с такой силой, что стекло пошло тонкими трещинами. В ушах зашумело — нет, не от вина. От паники. Холодной, липкой, как запёкшаяся кровь под ногтями, паники.       Он потратил четыре дня. Четыре ночи он таскался к этому борову, притворяясь, что ему до одури интересно слушать бредни о ценах на руно. И ради чего? Ради того, чтобы какой-то свинобокий идиот променял его на скидку в кабаке?       Если он вернётся во дворец Касадора с пустыми руками… Если он скажет «он ушёл с другим»… Нет. Он не скажет. Он не вернётся. Он скорее свяжет первого попавшегося пьянчугу в подворотне и притащит Зарру любого бедолагу, лишь бы не видеть этот мёртвый, разочарованный взгляд хозяина.       — Проклятье, — выдохнул Астарион одними губами. — Проклятье, проклятье, проклятье.       Его взгляд затравленно заметался по залу: бродяга, старуха, уснувшая лицом в миске, двое гномов, поглощённых игрой в кости. Все — нищие, вшивые, никчёмные. Ни один не подойдёт. Даже если он отдастся им всем по очереди, Касадор взбесится от столь дрянной добычи.       И тут он заметил её.       В тёмном углу, за единственным столом, на котором не горела свеча — липком от пролитого пойла и давно не видевшем тряпки, — сидела фигура, которую Астарион прежде просто не удостаивал взглядом. Местные шептались о ней как о «монстре с чердака». Какая-то байка для пьяниц, не имеющая ни начала, ни конца: дескать, наверху, в нежилой мансарде, обитает существо, которое выходит по ночам только затем, чтобы сидеть у окна. Говорили, что она проклята, что она не человек, что она — призрак, наказанный бродить среди живых.       Но сейчас, присмотревшись сквозь полумрак, Астарион видел: это была обычная жрица, судя по выцветшему символу на груди, который он разобрал далеко не сразу. Сгорбленная. Неподвижная. Ряса, когда-то серая, теперь превратилась в грязно-бурое месиво из пятен, въевшейся грязи и заплат. На голове — капюшон, натянутый так низко, что лица почти не было видно. Почти — потому что под грубой тканью угадывалась дешёвая медная маска. Она закрывала большую часть лица, оставляя на виду лишь губы — бледные, потрескавшиеся, сжатые в тонкую нитку.       Она не ела, не пила, не моргала. Чуть повернув голову, она смотрела в окно. В мутное, засиженное мухами стекло, за которым высилась лишь глухая стена соседнего дома. Ни звёзд, ни улицы, ни даже клочка неба. Только стена. Но она смотрела на неё так, будто видела что-то бесконечно важное.       Приглядевшись, вампир отметил, что она сидела, сжавшись в комок: плечи втянуты, лопатки острыми углами проступают сквозь грязную ткань, а пальцы вцепились в край стола так, будто она боялась, что её в любую секунду сорвут с места и уволокут во тьму. Её корпус чуть подался вбок, а ноги под столом казались готовыми к немедленному бегству — пятки приподняты, ступни напряжены. Словно она всё время ждала погони; словно из того самого окна, прямо из глухой стены, вот-вот вынырнет рука и схватит её за горло.       В ней не было ровным счётом ничего угрожающего. Ни клыков, ни когтей. Тогда почему её так боялись? Почему называли монстром, если она скорее напоминала чью-то до смерти напуганную жертву?       Даже в тусклом свете первого этажа её закуток казался отрезанным от остального мира, будто вся тьма ночлежки стекалась именно к ней. Не будь у эльфа превосходного ночного зрения, он бы, как и все остальные, в упор не заметил эту жрицу.       Он слышал много трактирных баек, и обычно на поверку местные чудовища оказывались куда менее страшными, чем в рассказах. Вот только… стоило ей медленно повернуть голову, словно она всё это время чувствовала на себе его пристальный взгляд, как Астарион замер.       Два светлых огонька — словно сама луна заглянула ему прямо в душу. По коже эльфа пробежал неприятный холодок. Теперь он отчасти понимал, почему её так сторонились: даже не видя лица, один лишь этот нечеловеческий взгляд пробирал до костей и заставлял нервничать.       Нет, ловить здесь определённо было нечего. Астарион лихорадочно соображал, что делать дальше. Тащить к Касадору провонявших забулдыг или этого жутковатого «монстра»? Или же вернуться с пустыми руками? Он мысленно взвешивал, за какую именно оплошность получит меньше ударов плетью. В любом случае, оставаться в ночлежке не имело смысла — сегодня здесь он точно никого не поймает в свои сети.       Астарион выскользнул через заднюю дверь ночлежки, едва сдержавшись, чтобы не хлопнуть ею со всей силы. Ржавая петля жалобно скрипнула, и эльф оказался в ночном переулке — узком, смердящем, заваленном гниющим мусором и рассыпанным углём. Небо над головой было пустым, без единой звезды: низкие тучи намертво закупорили город, превратив ночь в густую чёрную похлёбку.       Эльф прислонился затылком к холодной стене и на секунду прикрыл глаза. Крупная дрожь всё ещё не отпускала — и вовсе не от холода, а от той липкой животной паники, что грызла его изнутри с той самой минуты, как сбежал торговец.       «Нужно думать. Нужно что-то придумать».       Астарион распахнул глаза и заставил свой разум работать так, как веками учил его Касадор — холодно, расчётливо, безжалостно. Куда пойти? Богатые кварталы слишком далеко, к тому же ночные патрули никто не отменял. Таверны у причала? Там шляются матросы — грубые, сильные, пропахшие рыбой. Если привести двоих, а лучше троих… Нет. Касадору нужны красивые, статные или здоровые, как тот торговец. Такие, от чьей крови у старого вампира хищно заблестят глаза, а не скривится от отвращения нос.       «Может, театральный район? — лихорадочно соображал он. — Актёры всегда пьяны и до смешного тщеславны; увести такого за собой — пара пустяков. Или бордель: там полно клиентов с тугими кошельками и ещё более тугими шеями. Даже не заметят, как их выведут через чёрный ход. Но как назло, нужно найти того, кого не хватятся к утру…»       Он уже начал выстраивать в голове маршрут, нервно прикидывая, успеет ли вернуться до рассвета, как вдруг…       Лёгкое, почти невесомое касание плеча самыми кончиками пальцев. Так могла бы мазнуть пробегающая мимо мышь, если бы мыши носили грязные рясы.       Резкий разворот — с утробным шипением, с распахнутыми в полной боевой готовности глазами и рукой, рефлекторно рванувшейся к спрятанному кинжалу. Его губы разомкнулись, чтобы выплюнуть жестокую угрозу, проклятие, приказ — что угодно, лишь бы отпугнуть и заставить немедленно исчезнуть.       Но он не успел произнести ни звука.       Перед ним стояла она. Та самая жрица.       Дешёвая медная маска тускло блеснула в скудном свете, просачивающемся сквозь щели в дверях ночлежки. Капюшон сбился набок, открывая бледную и беззащитную кожу на шее. Грязные и тяжёлые складки рясы свисали почти до самых башмаков — стоптанных и явно не по размеру. И она… сжалась.       Плечи втянуты так сильно, будто она изо всех сил пыталась стать ещё меньше, чем была. Руки вжаты в грудь, а пальцы судорожно сцеплены в замок. Вся её фигура резко подалась назад, словно она ожидала, что Астарион ударит её. Или сделает что-то похуже.       Она действительно испугалась. Не театрально, не наигранно — нет, этот леденящий ужас был настоящим. Жрица отшатнулась от его резкого выпада, от перекошенного злобой лица, и в этом судорожном движении было что-то от затравленного дикого зверька, который случайно сунулся в логово хищника и теперь безмолвно умоляет, чтобы его не разорвали на части.       Астарион замер.       Его собственное дыхание — лишнее, наигранное, ведь вампиру не нужно дышать, но привычка — вторая натура — вырывалось из груди тяжёлыми толчками. Он смотрел на неё, и в голове медленно, как сквозь вату, проступала мысль:       «Она… Она пошла за мной? Вышла следом?»       — Ты… — его голос сорвался на хрип, и он прочистил горло, стараясь вернуть привычную маску насмешливого превосходства. — Ты что, следила за мной, дорогая?       Она не ответила. Только губы под маской дрогнули, сжавшись ещё сильнее, и она сделала крошечный шаг назад, почти незаметный, но Астарион уловил его.       Он вдруг понял, что она не нападает. Не угрожает. Не проклинает. Она просто стоит перед ним — грязная, хрупкая, жалкая — и трясётся. Как будто он был самым страшным существом в этом переулке.       И от этого осознания внутри что-то странно перевернулось.       — Ну и что мне с тобой делать? — спросил он уже тише, почти устало.       Жрица молчала. Но не уходила.       — Прости, — услышал он мягкий голос.       Астарион слегка вздрогнул. В его воображении под медной маской могло скрываться что угодно: обезображенное проказой лицо, уродливые шрамы, беззубая старуха — да хоть зияющая пустота. Но голос… Голос был сладким и чистым, как утренняя трель соловья, которую он иногда улавливал из своего подвала, когда солнце едва касалось решёток.       — Я… Я не сделала тебе больно? — с тревогой спросила она.       Только теперь до него дошло. Она дрожала не от страха перед ним. Она сжимала свои маленькие кулачки не потому, что готовилась к удару, а потому что боялась, что причинила ему боль — ему, вампиру, созданию, которое само было живой болью, — своим прикосновением, которого он даже не заметил.       Астарион не сдержал усмешки.       — О, детка. Если бы ты знала, кому только что предложила свои извинения.       Он покачал головой. Ситуация была до того нелепой, что хотелось рассмеяться в голос — или завыть от отчаяния. Вместо этого Астарион просто провёл ладонью по лицу и вздохнул:       — Нет, ты мне не сделала больно. Но продолжай в том же духе — и, боюсь, мне придётся извиняться перед тобой. За то, что Я с тобой сделаю.       Он сказал это почти шутя. Почти. Однако жрица даже не шелохнулась. Она продолжала неотрывно смотреть на него, и это глухое молчание уже начинало его всерьёз раздражать.       — Зачем ты пошла за мной? — спросил Астарион, скрестив руки на груди. — Неужели ты решила, что я забыл заплатить? Или, быть может, я произвёл на тебя неизгладимое впечатление?       Жрица опустила голову ещё ниже — так, что подбородок почти коснулся груди. Грязный капюшон съехал на глаза, скрывая даже щели маски. Её голос, когда она заговорила, был тихим, почти молитвенным:       — Мой милосердный бог видит твои страдания. Глубокие, старые, въевшиеся в самую душу. Он может облегчить твою ношу. Я… Я почувствовала это, когда ты сидел в зале. Такая боль не бывает случайной.       Астарион замер. А потом он медленно, очень медленно улыбнулся.       — Боже правый, — протянул он сладко, с приторной нежностью. — Какая трогательная забота. И какой именно божок удостоил меня своим милостивым вниманием? Латандер? Тир? Может быть, сама Шар, царица ночи?       — Ильматер, — прошептала она. — Благословенный страдалец. Тот, кто принимает боль других, чтобы даровать им покой.       Тишина повисла в переулке. Где-то далеко, за крышами, лаяла собака. Капнула вода из проржавевшей трубы. А потом Астарион рассмеялся.       Это был не его обычный смех — томный, театральный, с нотками превосходства. Нет, это был настоящий, открытый, почти истерический хохот, от которого он согнулся пополам и схватился за живот. Он смеялся так, что из глаз едва не брызнули слёзы — хотя вампиры не плачут, это было бы слишком неловко.       — Ильматер?! — выдохнул он. — О, боги, ну конечно! Самый жалкий, самый никчёмный божок из всего пантеона! Бог, чья единственная сила — подставлять другую щёку! А его последователи — кучка слабаков, которые считают, что страдание само по себе — добродетель!       Он выпрямился и шагнул к ней — близко, почти вплотную. Она вжалась спиной в стену, но не отступила. Её губы под маской дрожали, но глаза — два бледных огонька в прорезях — смотрели прямо на него.       — И чем же именно, — прошипел Астарион, наклоняясь к самому её лицу, так, чтобы она чувствовала его холодное дыхание, — чем же ты, нищая, грязная, закутанная в отрепья жрица самого слабого из богов, можешь помочь мне? Ты собираешься принять на себя мою боль? Или, быть может, твой Ильматер пошлёт мне утешение в виде бутылки добротного вина?       Она не отвела взгляда. Это, пожалуй, было самым странным. Обычно, когда Астарион сбрасывал маску любезности и выпускал наружу холодную, колючую насмешку, собеседники отводили глаза — кто от страха, кто от отвращения, кто от стыда. Она же смотрела прямо, и в этих бледных огоньках не было ни капли сомнения.       — Ты носишь боль, как одежду, — тихо сказала жрица. — Она срослась с тобой так давно, что ты перестал её замечать. Но я вижу.       Астарион скривился, словно от зубной боли и отступил, выпрямляясь.       — О, ради всего святого — хотя в твоём случае это слово звучит особенно неуместно, — не начинай эту слащавую проповедь. Я прекрасно себя чувствую. У меня нет никакой боли. У меня есть только отличное, прекрасное, ничем не омрачённое расположение духа, и единственная проблема в том, что какой-то жирный торговец шерстью предпочёл мне бочку дешёвого пойла.       Он произнёс это слишком быстро, слишком зло. И сам это понял.       Жрица молчала. Она просто стояла, сжавшись у стены, но почему-то теперь это выглядело не как страх — скорее как привычное положение тела человека, который всегда готов к удару и никогда не просит пощады.       — Ты думаешь, я не знаю, что такое служить внутреннему чудовищу? — вдруг сказала она. Голос её не повысился, но в нём появилась странная, почти металлическая нотка. — Я служу Ильматеру. И все, кто приходит к нему, думают, что он — слабый бог для слабых людей. Что страдание — удел неудачников. Что те, кто принимает боль, просто не умеют бить в ответ.       Астарион насмешливо приподнял бровь.       — О, а у нашей маленькой жрицы есть коготки? — он наклонил голову, разглядывая её с новым, чуть более живым интересом. — И что же ты хочешь мне сказать? Что твой жалкий бог научил тебя терпеть так, что это стало оружием? Поверь мне, дорогая, я видел оружие. Я им был. И им остаюсь.       Она сделала крошечный шаг вперёд — первый шаг к нему, а не от него.       — Я ничего тебе не навязываю, — сказала она. — Я просто пришла сказать: если однажды захочешь, чтобы кто-то разделил твою ношу — хотя бы на мгновение, хотя бы на один вдох, — найди меня. Я не спрашиваю, кто тебя сломал. Я не спрашиваю, что ты сделал. Я не судья. Я просто та, кто помнит, что даже самое тёмное сердце имеет право не болеть в одиночку.       Астарион замер.       Внутри него что-то дёрнулось — там, глубоко, в той части, которую он залил бетоном цинизма и заколотил досками жестокости. Части, которая когда-то, больше века назад, была живой. Которая помнила, что значит не быть монстром.       Он тут же задавил это чувство.       — Какая трогательная речь, — произнёс он, и его голос снова стал ленивым, томным, с лёгкой примесью опасности. — Ты, случайно, не в театре подрабатываешь? Нет, впрочем, в театре бы ты заработала на новую рясу. И на маску получше.       Он отступил на шаг, разворачиваясь к выходу из переулка. Ему нужно было уйти. Сейчас же. Потому что этот разговор заходил слишком далеко в места, куда он не собирался никого пускать.       — Спасибо за заботу, милая, — бросил он через плечо, даже не оборачиваясь. — Передай своему Ильматеру, что я обойдусь. У меня уже есть хозяин. И поверь, он гораздо более требовательный, чем твой.       Он сделал шаг, потом второй, третий. В конце переулка уже виднелся выход на более широкую улицу, где горел тусклый фонарь. Ещё немного — и он растворится в ночи, забудет этот бессмысленный разговор, эту жалкую девку в маске, её сладкий голос и…       — Подожди!       Её голос сорвался на полукрике — тихом, отчаянном, как у человека, который хватается за последнюю соломинку. Астарион невольно замер, но не обернулся. Только закатил глаза к небу.       — Пожалуйста, — она говорила быстро, захлёбываясь словами, будто боялась, что он уйдёт, не дослушав. — Я понимаю твою боль. Правда понимаю. Не так, как другие — со слащавой жалостью, а как свою собственную. Мой бог… Ильматер принимает всех. Любых. Даже монстров. Даже тех, кто считает себя слишком сломанным для спасения. Просто подумай. Не отмахивайся, прошу. Ты ещё можешь дать отпор и… стать свободным.       Астарион медленно развернулся.       На его лице не было привычной ленивой усмешки. Вообще ничего не было — только холодная неприязнь, которую он обычно приберегал для особенно неприятных разговоров с Касадором.       — Ты думаешь, — сказал он тихо, почти ласково, и в этой ласковости было больше яда, чем в любом крике, — что ты одна умеешь читать людей? Что только твой жалкий божок наделил тебя даром видеть чужие страдания?       Он сделал шаг к ней.       — Давай-ка я сейчас покажу тебе, на что способен настоящий, профессиональный чтец человеческих душ, — продолжал он. — Грязная ряса. Стоптанные башмаки не по размеру. Медная маска, которая должна скрывать лицо, но на самом деле привлекает ещё больше внимания. Ты шарахаешься от каждого резкого звука. Ты сжалась в комок за столом так, будто ждала, что тебя схватят за горло. Ты вышла за мной следом в переулок, но при этом сама испугалась, когда я обернулся.       Он остановился в двух шагах от неё и склонил голову набок, как любопытный хищник.       — Ты в бегах, дорогая. И не просто в бегах — ты бежишь так, что у тебя пятки стёрты до мозолей. От кого? От стражей порядка? От кредиторов? Или от нерадивого мужа?       Жрица вздрогнула всем телом, испуганно подняв взгляд. Её губы под маской побледнели, а пальцы вцепились в край рясы.       В яблочко.       — Я… Я не… — прошептала она.       — О, нет-нет, не надо врать, — перебил Астарион с почти весельем в голосе. — Я же вижу. У тебя это даже плохо получается.       Он сделал ещё шаг. Теперь они стояли почти вплотную.       — Так от кого же бежит наша маленькая святая? — протянул он, задумчиво глядя на её дрожащие губы. — Всё-таки муж? Или отец? Мать? Родные? Ах…       Он щёлкнул пальцами, изображая озарение.       — Родные. Точно. Кто ещё может загнать девицу в такое состояние, чтобы она сбежала из дома и прибилась к ночлежке, одевшись в отрепья и спрятав лицо под маской? Ты что-то сделала, да? Что-то, чего они не могли простить. Или… что-то, что не могла простить ты сама.       Она всхлипнула. Совсем тихо, почти неслышно, но Астарион уловил этот звук.       — Ах, боги, — выдохнул он с притворным сочувствием. — Я понял. Ты не просто сбежала. Ты накосячила. Так сильно, что теперь пытаешься откупиться от своей совести службой самому жалкому богу. «Ильматер принимает всех», да? «Ильматер прощает любых монстров»? Милая, ты не монстр. Ты просто трусиха, которая сломала что-то важное и теперь бежит от последствий.       Она подняла голову. Сквозь прорези маски блеснули глаза — влажные, полные слёз, но не сдающиеся.       — Ты не знаешь, — прошептала она. — Ты ничего не знаешь.       — А мне и не нужно знать, — отрезал Астарион, и вся его наигранная весёлость исчезла, оставив только голую, циничную жестокость. — Ты лезешь ко мне с проповедями про боль, про бога, про спасение, а сама — всего лишь беглая девка, которая боится собственной тени. Ты думаешь, что можешь помочь мне? Да ты себе помочь не в силах.       Он развернулся и пошёл прочь. Быстро, широкими шагами, чеканя каждый шаг по мокрым булыжникам.       — Прощай, — бросил он, не оборачиваясь. — Молись своему Ильматеру, чтобы он прислал кого-нибудь, кто вытащит тебя из той ямы, которую ты сама для себя вырыла. А меня оставь в покое.       Он завернул за угол и остановился. Дрожь прошла по телу от злости. Злости на неё, на себя, на этот дурацкий вечер, на Касадора, на всех богов разом.       «Идиотка, — думал он. — Жалкая, слепая идиотка. Лечит чужие раны, потому что боится посмотреть на свои».       Он хотел сделать шаг, но ноги не слушались. Что-то — какая-то дурацкая, давно похороненная часть его существа — тянуло назад.       «Не ходи. Она не твоя забота. У тебя своих проблем хватает».       Но он всё равно пошёл.       Когда Астарион завернул обратно в тот самый переулок, он увидел её — всё ещё стоящую у стены, но уже без маски. Та валялась на земле у её ног, тускло поблёскивая в луже. А жрица… она закрыла лицо руками и горько плакала.       Астарион застыл, не в силах отвести взгляда от её дрожащего силуэта. Она вызывала в нём дикую смесь чувств: злила своей жалкостью и этой нелепой, до боли искренней добротой, за которую жизнь её ещё не раз накажет. В ней скрывалось что-то такое, отчего внутри него вспыхивало опасное, противоречивое желание — то ли грубо оборвать этот плач ударом, то ли… то ли сделать что-то бесконечно забытое, чего он не позволял себе уже больше века.       Он молча развернулся и ушёл.       «Ну вот, — подумал он, шагая в ночь. — Докатился. Даже жрицу Ильматера довёл до слёз».       Он вышел на широкую улицу, под свет фонаря, и только тогда позволил себе выдохнуть.       Сердце — это дурацкое, ненужное, давно не бьющееся сердце — болезненно сжалось, словно чьи-то ледяные пальцы сомкнулись на нём мёртвой хваткой.       «Ты сделал всё правильно, — сказал он себе. — Она жаждала правды? Она её сполна получила. Хотела поговорить о боли? Пожалуйста. Ты просто ткнул её носом в её же собственное отражение».       Но где-то глубоко внутри пульсировала одна-единственная мысль, от которой хотелось выть:       «Ты поступил как Касадор».       Астарион брезгливо отшвырнул эту мысль прочь, поспешно ухватившись за другую, куда более удобную: «Она сама напросилась».       И всё же… на душе было невыносимо гадко.