La pastèque

— Ах, la pasteque, ты и твоё вечное нежелание принять то, что принять можно, — Матиас раздражённо цокает языком, неодобрительно качая головой. Длинные и тонкие пальцы Юнги непроизвольно сжимаются, ещё больше кроша булку из слоёного теста на бумажную скатерть, что тут и там вся в пятнах от вина и кофе. Маленький треугольный столик стоит у распахнутого окна, третья его ножка заметно короче других, подпираемая стопкой книг в мягких обложках, и положение довольно шаткое. Матиас двигает от себя тарелку с варёными яйцами, и одно из них укатывается к краю прямиком в насыпанную горку соли, кристаллики которой щедро покрывают гладкий бок. Вздохнув, Юнги берёт его и медленно облизывает, жмурясь и запивая холодным кофе. — Ты, похоже, тот самый дурачок с мешком яблок, — ухмыляясь, юноша поджигает сигарету, разворачиваясь лицом к окну и, затянувшись, выдыхает струю дыма к небу. — Мати… — предупреждающе рокочет сонный Юнги, выгибая бровь. Их комнатка в студенческом общежитии настолько тесная, что сблизила их. Они вместе прикалывали отклеивающиеся уголки обоев кнопками и булавками, вешая открытки, купленные пачкой на барахолке за бесценок — пожелтевшие от времени, с пейзажами и натюрмортами. Трещину в шкафу со скрипучими дверцами прикрывает постер с репродукцией картины Пикассо, а почерневшую кромку зеркала они залепили игральными картами с чёрно-белыми изображениями полуголых девиц. Мати тоже полуголый, безо всякого смущения сидя в одних лишь трусах с пуговицами, положив подбородок на согнутую кисть, и рассеянно разглядывающий прохожих внизу. — Что за фигня с яблоками? — осторожно отбирая сигарету, Юнги стряхивает столбик пепла в низкий пивной бокал, стащенный ими из бара. — Жил-был мешок с яблоками, тяжёлый и плотно набитый. И жил-был человек, что ел из него только те, что начинали портиться и подгнивать. — Логично. — Так и знал! — резко хлопнув себя по бедру, Матиас тут же шипит от боли. Мин усмехается, переводя взгляд на часы. Пора заканчивать с завтраком, попробовать заправить кровати, стоящие друг к другу настолько близко, что пройти между ними можно разве что боком, переодеть халат с зелёной продольной полоской, из-за которого на этаже его прозвали арбузом, на свои любимые потрёпанные чёрные шмотки, и выйти из комнаты. Выговоров, предупреждений и штрафов у студентов музыкального института за несоблюдение тишины в общежитии столько же, сколько и долгов — денежных и по учёбе. В коридоре сквозь картонные стены прекрасно слышен чистый и высокий стон, а со стороны душевых доносится эхо от пения. Юнги, приближаясь к источнику звука, склоняет голову на бок — определённо, это песня Конни Фрэнсис. — If it takes forever I will wait for you!.. Воздух влажный, тёплый, тоскливые интонации, полные боли и непролитых слёз того, кто, моясь, продолжает петь, вызывают не жалость или раздражение, а чувство сопричастности. У всех, от голубей на крыше до дворника, что яростно скребёт метлой с пяти утра, хоть раз было разбито сердце. Хотя насчёт дворника Юнги не уверен. Он вешает полотенце на шею, разглядывая своё отражение в замызганном зеркале — серо-лиловые круги больше, чем его узкие, припухшие глаза над ними. Тёмные волосы пора бы подстричь, но он ждёт, когда очередь к иранцу с параллельного потока, делающему приятные скидки и отлично владеющему ножницами и расчёской, уменьшится. Юнги достаёт из нейлоновой сумки щётку и жестяную коробочку с зубным порошком. Трогает в процессе чистки подбородок, размышляя, тратить ли время на бритьё лица, и в этот момент, как чёрная волна, на него накатывает экзистенциальное — а в чём смысл этого действия, если потом придётся делать это опять и снова, и ради чего, для кого? Он прирастает ногами к кафельному полу, с щеками, полными мятной пены, дуясь и переживая краткую панику, замешанную на остром нежелании идти куда-либо и делать что-либо. Свет меркнет перед глазами, и невыносимо хочется лишь одного — лечь, завернувшись в одеяло, и проспать так до конца света, или пока не произойдёт что-нибудь действительно интересное, что отбросит все эти рутинные ритуалы и привычки как ненужную, бесполезную шелуху. Шлёпая босыми ступнями, мимо него гордо дефилирует голый парень с татуировкой на половину груди с изображением Девы Марии, соединившей ладони. …Прячась в тёмно-фиолетовых тенях, отбрасываемых зданиями на левую сторону улицы, Юнги шаркает в сторону института. Рюкзак болтается на плече в такт шагам. Наверное, причина его состояния в том, что не стоит курить во время еды, а потом отчаянно втягивать воздух ноздрями в общей душной ванной комнате, где, похоже, опять сломалась вентиляция. Учебный семестр начался меньше недели назад, а Юнги уже дурно. Режим сна пока не удаётся подстроить под новое расписание, и всё это такое земное, бренное, гадкое. Чёрт возьми, почему в Париже, городе полусумасшедших романтиков, у Юнги сплошной декаданс и недомогание? В первое время было особенно тяжело — чужой язык, чужая культура, вместо реки Хан — Сена. То называет эдак и так, за каждым поворотом неизвестность, растерянность и страх. Юнги всегда носит с собой документы, дежурную улыбку и головной убор — кепку, панаму или шапку, приминая чёлку и поправляя её указательным пальцем. И один мандарин, который он всегда чистит и съедает, стоя на коротком мостике, что дугой перекинулся через канал, с ажурными перилами, сплошь увешанными замочками с именами влюблённых пар. Маслянистую кожуру Юнги складывает в карман, разжёвывая оранжевые дольки и невидящим взглядом уставившись в неспокойную рябь мутной воды с бликующими пятнами света.

___

Юнги напрочь забывает о церемонии посвящения первокурсников, поражённо уставившись на представление, устроенное перед входом в общежитие. Напудренные и нарумяненные, бело-розовые, напряжённые лица с прилепленными мушками, искажаются в гримасе натужной радости. Растрёпанные парики нацеплены кое-как, корсеты не до конца зашнурованы, а подъюбники с рюшами взмываются вверх, демонстрируя скромные панталоны. Парни танцуют кан-кан под какофонию звуков — музыканты играют кто на чём, тоже разряженные, в шутов и монархов, с бубенчиками и в тяжёлых мантиях. — Боже мой… — бормочет Мин, обходя вакханалию по широкой дуге, не желая быть втянутым в круг улюлюкающих старших. Нельзя сказать, что эта принудительная акция никому не доставляет удовольствия — в конце недели многие уже под градусом, притоптывая и прихлопывая, а саксофонист в длинной рубашке и полосатых чулках явно вкладывает душу вместе со всем воздухом из лёгких, выгибаясь назад. Юнги видит его краем глаза, сбоку, автоматически отмечая отличный прогиб, и спешит в свою комнату. Спустя несколько часов, проведённых в попытках сосредоточиться на конспектах, структурируя материал, перенося буквы в текстовый документ ноутбука, Юнги роняет голову на подушку позади себя, готовый заснуть вот так, в кровати, с пальцами на клавиатуре, но это не удаётся. Вернувшийся Матиас, шумный и возбуждённый, торопливо переодевается, зовя с собой растрястись в бар, где сегодня должны быть скидки. Дешёвое пиво — сомнительное удовольствие, но от него легко и быстро засыпается, поэтому Мин, пожевав губы, соглашается… …и жалеет об этом, стоит им подойти к битком набитому бару, где полно знакомых, и те, в свою очередь, знакомят с поступившими новичками, представляя их, и с каждым нужно непременно произнести тост, чокаясь и выпивая. Пена не успевает осесть в пластиковом стакане, а пиво — согреться, потому что приходится заказывать ещё и ещё, продираясь к барменам. Толпа гудит, танцует, смеётся. Юнги отходит на улице к тем, кто курит, и закатывает глаза, когда к нему подводят очередного первокурсника с настолько низко надвинутой кепкой, что смысла в обмене любезностями, как и его половины лица — Юнги не видит. — Это Ви, — подпихивая парня поближе, Софи, темнокожая студентка, протягивает свой недопитый бокал вина, который приходится удерживать безымянным и большим пальцем, поскольку между указательным и средним покоится сигарета. — Мин Юнги, — пожимая протянутую сухую узкую ладонь, он торопливо чокается и делает маленький глоток, морщась от кислого вкуса. — Рад встретиться с тобой, — глубоким, бархатным голосом, с грассирующей «р» произносит некий Ви по-французски, слегка поклонившись. Где-то вдалеке раздаётся раскат грома. Прикрыв уставшие, воспалённые глаза, Юнги наперёд предвидит грядущие события — разгорячённая молодёжь вымокнет под дождём. Они простынут, естественно, и их надсадный кашель будет слышен даже сквозь беруши, спать в которых уже давно стало обычным делом. — Остерегайся дождя, Ви, — осушая бокал, Мин отдаёт его Софи, благодарно кивая. Прохладный порыв ветра умудряется пробраться под толстую ткань кофты, посылая мурашки по коже. Нахмурившись, Юнги однозначно предчувствует что-то болезненное и масштабное, как потоп или эпидемия.