La pastèque

На лекции, пригретый лучами солнца, что проникает в аудиторию сквозь грязноватые окна в деревянных рамах, в сонном бездействии, Юнги наблюдает за танцем пылинок, испытывая сосредоточенную рассредоточенность. Обычно у него нет времени рефлексировать — дважды в неделю он подрабатывает приходящим бухгалтером в ресторане вьетнамской кухни и выбивает себе максимум часов в институтской музыкальной студии, подписывая бесчисленные бумажки с согласием о том, что не испортит бесценные микшеры и звукозаписывающие устройства. У Мина исписан блокнот рифмованными строчками и высокие амбиции насчёт андеграундного рэпа, но сегодня, сейчас, ему скучно, и на полях он рисует шипастые стебли, что вьются от низа страницы — вверх. Профессор ведёт лекцию на английском, вставляя французские слова всё чаще и чаще, и от этой языковой каши, по идее, должна заболеть голова, но все привыкли, поскольку и повседневная речь окружающих — для приезжих, звучит также. Кто-то пустил слух, что среди новичков, вроде бы, объявился ещё один кореец, но они ошиблись — чопорный, раскосый парнишка оказался японцем, виртуозом в игре на фортепиано, и Юнги, без особых на то причин, возненавидел эту надменную выскочку в неизменном приталенном пиджаке. Говоря о моде, некоторые приходили на учёбу будто на фотосессию, и зачастую так и было. Эстетика дарк академии и попытки принять выгодные позы среди снующих старшекурсников, что к концу обучения смахивают на бомжей, таскаясь в последнем рывке в обносках. Французы, конечно, всё делают с шармом, и в небрежности тоже проскальзывает некая эстетичность, но… Эстетика, как и мода, это то, что существует само ради себя. Красота ради красоты. Это не функциональное и банальное — одеться, чтобы не замёрзнуть и прикрыть интимные части, это излишество, преподносимое как искусство. В университете Южной Кореи всё то же самое — звоня Чонгуку по видео-связи в свой обеденный перерыв, Юнги переходит на родной язык и счастлив от того, что мелкий тоже предпочитает чёрные и балахонистые вещи, также недоумевает насчёт остальных и, понятное дело, засыпает на лекциях. Можно было бы и не уезжать, но во Франции перспективы вроде как шире и сулящие больше богатств. Всасывая лапшу, помогая себе металлическими палочками, что он носит с собой, Юнги не сразу замечает, что напротив него кто-то подсел. — Гуки, а хочешь, я опишу тебя парня, который ест рядом? — Мин поправляет наушник, прижимая плотнее, и окидывает долгим взглядом незнакомца. — Винсент, — отзывается тот, не смело улыбаясь. — Я не помешаю тебе? Тягучий, вязкий и терпкий, как смола, голос, вызывает какие-то смутные воспоминания, но Юнги сосредотачивается на том, чтобы ответить ему в тон на французском: — Всё в порядке. Приятного аппетита. Густая чёлка его каштановых, чуть вьющихся волос спадает со лба до середины носа, на кончике которого дужка тонких, золотистых очков. Винсент старательно зачерпывает вилкой рис с тарелки, и наклоняется вперёд и вниз, приоткрывая рот. — Боже, он так боится запачкать свою рубашку… Она с оборками вдоль застёжек, а углы воротника острые и отутюженные. Как можно так хорошо и отглажено выглядеть в понедельник? Чонгук смеётся с экрана телефона. — Нет-нет, это не офисная рубашка, она нарядная, и… Ещё на нём классические шорты, и они тоже белые. На ремне. Он отошёл, наверное, за… За чаем? За чаем. Ты бы точно захотел его поснимать, он красив.

___

Сильнее всего Юнги скучает по дому бессонными ночами, особенно тогда, когда Мати умоляет его пошататься одному где-нибудь пару часов за пределами комнаты. Раскрепощённость, распущенность, откровенность и отсутствие формальностей у иностранцев так отличаются от воспитания Юнги, что он чувствует себя, будто прилетел сюда с другой планеты. Здесь то и дело случаются митинги и парады, люди, гетеросексуалы и гомосексуалы, открыто держатся за руки на публике, и почему-то именно это, не слюнявые поцелуи и обжимания в подворотнях, а прогулки за руку, вселяют в его сердце тоску об упущенных возможностях. Там, дома, в Тэгу, было бы нельзя ходить с парнем, переплетя пальцы и рисуя узоры за запястье. Здесь, в расцвете сил, в своей ускользающей молодости, он может это сделать, но ему не с кем. Юнги заходит на кухню, где сильно пахнет карри, и, открыв окно, смотрит на луну, что освещает его бледную, полупрозрачную кожу. Наливает в стакан воду из фильтра и погружается в дрёму, сидя за длинным, пустым столом. Ему не хочется быть здесь, сгорбившись, и не хочется возвращаться в комнату, где Матиас станет суетливо менять запачканные мятые простыни. Ему не хочется и к родителям, что не разделяют его страсть к рэпу и мечтают удачно женить. Тяжело вздохнув, он достаёт пачку сигарет из кармана, и, встав, вытягивает руку в окно, стараясь не дымить внутрь. И всё же, запах, очевидно, привлекает такого же полуночника, что тихой тенью появляется в дверном проёме. — Привет?.. — Привет. Угостишь? Этьен прячет зевок за ладонью, вставая рядом, и Юнги делится с ним сигаретой. — Почему не спишь? Юнги полагает, что в общежитии в любое время суток, всегда кто-то трахается, и когда планеты и звёзды выстроятся в определённом порядке, все комнаты будут заняты сплетёнными в акте земной любви телами, пока он сам будет ставить крестики на плане этажей, заполняя клеточки, как будто это игра в бинго. — Слышал про Ван Гога? — через ещё один зевок выдавливает однокурсник. — Ты издеваешься?.. — Нет-нет, я про новенького. Он спелся с Ридом и Джейми, они рисовали в студии, потом подтянулись остальные, и у кого-то нашёлся портвейн, а когда мы вернулись в общагу, то сдвинули кровати, и… Ван Гог так крепко обнимает во сне, но его рук не хватило на нас всех. Я свалился на пол, проснулся и пришёл сюда. — Понятно. На кончике языка горчит, а уголёк сигареты тлеет уже у самого фильтра. — La pasteque, о тебе наводят справки, — вдруг нараспев произносит Этьен. — Опять кому-то нужно помочь с музыкой? — Дело не в этом. Можешь себе представить, что твоё прозвище приплели к, я цитирую — сахарной улыбке с розовыми дёснами? — Что за бред. — Твоя улыбка и правда сладкая, но никто из нас не рискует заработать диабет, глядя на неё примерно раз в год.

___

Юнги гордится своим происхождением, своей страной и своим языком — в особенности. Перед сном, лёжа в кровати с блокнотом и ручкой, исправляя, заменяя некоторые слова, он пишет и зачитывает на корейском; для засыпающего Матиаса его рэп звучит как тарабарщина, агрессивная колыбельная свистящим шёпотом. — О чём это? — О том, кто я такой. — А как же пафосное о тачках, детках, золоте? — Ты хоть что-нибудь из этого у меня видел? — Юнги разводит руками. Общей комнате требуется ремонт и новая мебель, а на потолке над ними расползшееся неровное жёлтое пятно, появившееся, наверное, ещё в прошлом десятилетии, и из центра этого напоминания о каком-то бедствии, висит провод с лампочкой на конце, без всяких абажуров. Часть своей зарплаты от работы бухгалтером Юнги берёт едой, наваристым фо бо и мясными пирожками, так что дважды в неделю он до счастливого сытый, заполненный, неся свой округлившийся живот в общежитие вместе с дополнительной порцией супа и с пакетом с помятыми фруктами, делясь этим с Мати, что, в свою очередь, всегда покупает яйца и булочки на завтрак. Они не то чтобы бедствуют, но денег всегда впритык. На шее Юнги висит всего одна цепочка из серебра, и это подарок от старшего брата. На левой руке, на замшевом шнурке, что четырежды огибает запястье, зеленоватая бусина из нефрита. В ушах серьги конго из стали. — Хочу… Хочу впечатляющей длины шарф, чтобы можно было замотаться в него целиком, спрятавшись от осеннего ветра. Напиши об этом в своём рэпе, Юн. Мой сосед не думал о ламбе, он хотел кашемировый шарф. Йоу! — Говорят, что кто-то из скрипачек вяжет шарфы, за пряжу и струны. Закажи, твой гриффиндорский уже весь в зацепках и катышках. — Я вот тебе об увековечивании в стихах, а ты мне о нитках! — Если ты простудишься,.. — ..то ты пустишь меня на корм рыбам, притопив в притоке Сены, ага. Твоя забота такая грубая. Кидая подушку в закатившего глаза Юнги, Матиас получает ей же — по голове и притворно болезненно стонет, чтобы ощутить робкое поглаживание по макушке. Сидя на следующий день на скамейке во дворе института под раскидистым древним дубом, Юнги созванивается с Намджуном — рэпером-корейцем, что живёт в Америке и помогает с переводом текстов на английский, поскольку на баттлах всё же нужно быть понятным для местной публики. Птицы щебечут на ветках, жёлуди и сухие листья падают на землю от порывов ветра, лёд всё никак не растает в стаканчике с кофе. Забравшись на скамейку с ногами, прижав их к груди, обнимая одной рукой колени и держа телефон, Юнги, в шапке с апатичным смайликом на логотипе, совершенно не замечает, что за ним наблюдают со стороны. Ему не до знакомых незнакомцев, что обрисовывают его силуэт в воздухе пальцем, он возвращается внутрь, растирая ладони, и сталкивается в аудитории с тем самым выскочкой японцем, что с брезгливым выражением лица пытается выжать из старенького фортепиано достойные ноты. На крышке искусственные цветы, и он называет инструмент гробом, музу внутри которого уже отпели, уступая место Юнги. Здесь пыльно и мрачно, и это идеально подходит для самостоятельных практических занятий, сочиняя композиции, чтобы представить их позже преподавателям, в костюме и с галстуком-бабочкой. Закатывая рукава, в каждом из которых по дырке для большого пальца, Юнги встряхивается, сосредотачивается, перестраиваясь от матерных текстов на более лиричный лад, мурлыча себе под нос мелодию и нажимая на чёрные и белые клавиши. Музыка — смысл его существования и главная любовь. Всё отходит на второй план, когда он погружается в сочинение, теряясь во времени и звуках. Он закрывает глаза, делая глубокий вдох и расправляя плечи, за которыми вырастают крылья вдохновения, что уносят в другое измерение, где он парит, ничем не обременённый. Бывают моменты, когда он искренне доволен тем, что у него получается, а затем наступают мучительные периоды правок и попыток улучшить. Он переслушивает записи с диктофона в наушниках, кривит губы, отбивает ритм по всем поверхностям, выдирает листы из нотной тетради, комкая, и грызёт ногти. Чем глубже он пытается погрузиться в творческий процесс, тем отчётливее ощущает, что плывёт против течения, и промучившись неделю, шлифуя и разбирая по частям всё созданное, всё же откладывает это на время, чтобы вернуться с новыми силами и взглянуть под другим углом. Соседи по этажу тащат в бар, где выступают смешные старички с банджо и губной гармошкой. Он пьёт из рюмок из стекла с толстым дном, заедая щедрыми порциями оливок с дольками маринованного чеснока внутри. Румянец расползается пятнами по щекам, и заканчивается вечер тем, что Юнги танцует с кем-то, сцепившись локтями и кружась на затёртом полу. В воскресенье его приглашают на спиритический сеанс, где необходимо быть с капюшоном на голове и принести вино или крекеры. Юнги не верит в потусторонние силы, держась за руки с людьми слева и справа, сидя за круглым столом с длинной бордовой скатертью. Некоторые пугливо вжимают головы в плечи, пока Софи, увешанная бусами сильнее, чем ёлка на главной площади в Рождество — гирляндами, замогильным голосом заклинает духов ответить на её зов. Пламя свечи трепещет, раздаётся стук, все задерживают дыхание... — Если ты пришёл к нам с дурными намерениями, то убирайся вон! Голос Софи уверенный и вибрирующий от сдерживаемой внутренней силы. Украдкой Юнги разглядывает собравшихся, их напряжённые позы и приоткрытые, либо плотно сомкнутые рты, и под возобновившийся, приближающийся стук он видит в янтарных отблесках, как кто-то поднимает голову, и спадающий капюшон обнажает необыкновенной красоты мужское лицо с лисьим разрезом глаз, что смотрят в ответ в упор, и это самое магическое из всего, что происходит в данный момент. Юнги резко встаёт, осенённый и разозлённый, и тут же начинается хаос — свеча гаснет, круг распадается, и с воплями ужаса народ разбегается, сталкиваясь в дверях. Такие случаи всеобщей паники не редки на подобных сеансах, и не раз уже Юнги бежал вместе со всеми прочь, повинуясь порыву убраться подальше, но сейчас он преследует человека в развевающемся плаще, пытаясь догнать и убедиться в том, что ему не показалось — Ви, Винсент «Ван Гог», не тот, за кого он выдавал себя, с безупречным французским и густой чёлкой каштановых волос. Перепрыгивая по несколько ступенек, он ловко минует лестничные пролёты и растворяется за пределами здания в ночной темноте. Тяжело дыша, стоя на крыльце, Юнги держится за покалывающий бок и нервно смеётся. Всё это какое-то безумие.