La pastèque

— Let me hear you scream! — просит вокалист, и толпа послушно и охотно кричит. Это слышно на записи с концертного лайва, Юнги даже гуглит фотографии Олимпийского стадиона в Риме, впечатлённо выгибая бровь. — Однако… Матти машет рукой перед своим лицом, у него наворачиваются слёзы на глаза и он пытается их осушить, не пролив. It could be wrong, could be wrong, but it should have been right, — поёт Мэттью Беллами, и когда многотысячная толпа вместе с ним манифистирует «Love is our resistance», это мощно, прекрасно и — больно. Словно что-то ломается внутри, в груди, и вырывается из горла не просто словами, а энергией, магическим заклинанием, что способно создавать невероятные вещи. Одухотворять и вдохновлять, раскрывать innervision, третий глаз, если угодно, придавать походке пружинистость, а пальцы начинают стучать по поверхности стола, и Юнги жалеет, что в комнате нет пианино. — Как священнодействие, эти концерты… Боже. Коллективные молитвы во имя любви. — Ты бы хотел выступать или быть зрителем? — И то, и то. А ты, la pastеque? — Я с тобой солидарен. Музыка заряжает, эдакий Felix Felicis, но для вдохновения. Обычно Юнги старается не слушать чужие творения пока работает над своими, чтобы ненароком не скопировать, не воспроизвести угнездившееся в подсознании, выдавая за личную придумку, и всё же — невозможно оставаться в стороне, вариться в собственном соку, когда музыка вокруг, повсюду, разливаясь в воздухе и звучным, бурным потоком врезаясь в уши. У входа в институт Мин видит Шина в грёбанном пиджаке, на языке вертится «нихао» и он громко свистит, привлекая внимание, передумывая в последний момент здороваться и демонстрирует эгьё, показывая сердечко ладонью у щеки, над головой, и сложенными пальцами. Раз, два, три — Шин кривится на это, как проглотивший лимон, делает в ответ жест мира, кавайно обрамляя им левый глаз, а затем отставляет руку, вытягивая средний палец. Раз, два, три. Юнги симметрично зеркалит, и они расходятся в разные стороны, невербально друг друга послав. Кто-то снимает это на видео, выкладывая в группе созданной учащимися для обмена подобной ерундой и оно разлетается по чатам с припиской «да неужели они тоже люди», потому что — слава, у Юнги слава музыкального гения, что метит в продюсеры, вечно корпя над чем-то, а Шин успел заявить о себе отточенной до совершенства техникой. В чате шлют и мемы о том, что всегда есть азиат, что может лучше тебя, народ предвкушает схватку Японии против Южной Кореи, и пока не начали делать ставки, вспоминают, что соотношение, между прочим, один к двум. Не стоит сбрасывать со счёта Ви, саксофониста, которого выгоняют из классов как Лизу Симпсон за внезапные, и всё же отличные импровизации. Юнги занимает своё место в аудитории у окна, понятия не имея, какие велись обсуждения в сети, он просто шёл от точки до точки, мысленно всё ещё пребывая на концерте MUSE в Риме. Он, возможно, не от мира сего, и речь не только о Париже. И где-то между здесь и там у него есть соседи, в эфемерном, в безвременном, в бестелесном, он подключён как в матрице на одну общую волну с… Лектор скрипит мелом по доске, издавая мерзейший звук. Такова обратная сторона восприимчивости — звуки могут быть и абсолютно ужасны, губительны для чувствительного уха. Реальность, быт, вся эта физика с твёрдость тумбочки, цепляемой мизинцем до искр из глаз — мешает творчеству, возвращает с небес. Хорошее утреннее настроение растворяется порошком в кипятке, становясь дрянью, именуемой в столовой как кофе. Юнги кривится, отхлёбывая из чашки. Он и всё вокруг него, состоит из молекул, из атомов, вся вселенная это соединения элементов, и в космосе, и в человеческом теле — водород, углерод, кислород, азот. Фосфор, сера, загадочная тёмная материя. В какой-то момент частицы решили, что они больше не камни, почва, цветы, а Юнги, раздражённый необходимостью удовлетворения физиологических потребностей и перманентным ощущением, что он куда-то опаздывает, упуская от осознания настоящий момент. Всё живое шевелится, копошится, переходит на бег, чтобы продолжать существование. Смешно и нелепо — некоторые из поэтов стеснялись приземлённости, не могли при публике, с восторгом внимающей, порезать колбасу и положить на хлеб. Поймать пузырьки шампанского носом, прячась за кружевным платком, отчаянно краснея и силясь сохранить образ, особый, необременённый повседневной рутиной… Делать вид, что ноги не болят от танцев, горло не саднит от пения, пальцы не скрючивает от игры, а живот не крутит от нервов. Высший разум в совершенно обычном, таком же, как и у всех, функционирующем теле. Дети космоса, блюющие в унитаз от нервяка. Нужно обладать невероятной смелостью, чтобы делиться сокровенным, сотворив из мечт. Зачитать стихи или рэп, вылить, вылепить в понятную форму, вытащив из головы и показать, вынося на суд. Юнги иногда плакал на сцене, вслепую нажимая на клавиши, обнажённый душой, уязвимый, задерживающий дыхание на последней ноте и пауза, после которой следовали аплодисменты, секундная тишина — давила на него, засасывая в чёрную дыру. Самовыражение — эгоистичный автопортрет в любой из форм творчества. Страшно ли музыкантам выступать на стадионах? Наверняка. — Эй, чего завис? — однокурсник пихает локтём в бок, обеспокоенный тем, что Мин вот уже пять минут прикидывается статуей. — Медовый месяц становится всё короче и короче… — Ты о чём? — Эйфория с возрастом становится быстротечней. Вот, например… Ты откуда приехал? — Из Йоркшира. — Ага. Были ли у тебя представления о Франции? Нечто наивное, подчерпнутое из телевизионных шоу о путешествиях? — Ну конечно! Я думал, тут чище, светлее и просторнее, а не грязь, вонь и толпа. — Верхушка айсберга культурного шока. Пошли, покурим. Медовый месяц — это период, когда ты только-только ступаешь на неизведанную территорию, восхищаясь всем вокруг. Метро пахнет по-другому, лица — иные, всё новое глазу вызывает трепет, и радуешься, что как в кино наяву, гуляешь, жуя макаруны, и хлещешь вино. А потом, достигнув пика эйфории и проморгавшись от розовой пелены, погружаешься в фазу фрустрации. Необыкновенное становится обыденным, и для улыбки уже не достаточно солнечного луча, целующего в щёку через витражное окно в древней церкви. Не до конца выученный язык, не на уровне носителя — оставляет белые пятна, пробелы, спотыкания, непонимание. Добровольная сепарация от всего родного и привычного, к чему не вернуться в одночасье по прихоти, побуждает вдруг неистово скучать по оставленному позади. И вот уже выискиваешь на полках магазинов что-нибудь «мэйд ин…», что ел до этого всю свою жизнь. Пытаешься вписаться в повседневность, ломая вбитые загодя установки, вынужденно плюя на менталитет и принципы. Хорошо, когда рядом есть кто-то, готовый остаться тут настолько же, насколько и ты. Другой путешественник, избавляющий от изолированности, сопровождающий на пути познания и разделяющий тревоги и радости. Друзья очень важны, чтобы выжить и не сойти с ума. Друзья удерживают, отговаривая всё бросить, когда разочаровавшись, хлебнув сполна, найдя миллиард несостыковок с грёзами, печально планируешь собирать чемодан. Этот период смирения необходимо сцепив зубы — переждать, свыкаясь. Упорно и терпеливо интегрироваться, взболтать розовые и чёрные слои и, смешав, достигнуть мудрости бытия. — Это как пять стадий отрицания, — однокурсник мусолит сигарету губами. — Нет, я говорю тебе не о катастрофе, что происходит случайно, а о намеренном столкновении с чем-то, чего ещё не постиг. И стадий там три, эйфория, фрустрация, принятие. — Можно ведь и не идти до конца, бросить учёбу и метнуться куда-нибудь ещё. — Сколько угодно вероятностей развития событий, пожалуйста, — Юнги пожимает плечами. — Но с возрастом, медовые месяцы всё короче. Скажем, для ребёнка поход в зоопарк это счастье на все часы пребывания там, а родители? Несколько минут радости, а затем заботы, переживания о животных, условиях их содержания, мысли о воле и неволе, о ценах на билет, на поп-корн, на вату, воздушные шарики, фотографирование с попугаями, и как бы никто не вырвался и не отгрыз голову, или не сдох, пока делаешь фотки. — А ты… Ты это всё вообще к чему? Тэхён. Опосредованно, мысли кружатся вокруг него. Поразительная творческая единица и молодой мужчина из плоти и крови, чей голос может сладко шептать комплименты и — послать к чертям собачьим. Впечатлённый его образом, неуловимостью, ставшей настойчивостью, Юнги опасается, что произойдёт тот самый культурный шок, с условным медовым месяцем, конфетно-букетным периодом, даже в дружеских рамках. Поначалу ведь стараешься, пытаясь угодить и ни в коем случае не обидеть, тщательно подбирая слова и чем поделиться. Какими историями, какой музыкой, сколько будет точек соприкосновения и понимания, принятия? Что показать, что покажут в ответ? Насколько далеко всё это зайдёт? Насколько дивный чужой внутренний мир? Захочется ли в нём остаться? — Матти, скажи, я изменился? Юнги отодвигает ноутбук с колен, с хрустом разминая шею и пристально уставившись другу в висок. — Хм. С каких именно пор? — С нашего знакомства. — Не знаю, я слишком близок к тебе, чтобы замечать все нюансы, и по сути, причастен к ним. Ты видишь себя каждый день в зеркало, и я вижу тебя каждый день. Твоя мама, наверное, сказала бы что ты вырос и возмужал, а я вот скажу, что мозоль у тебя на пальце от моего дурацкого ножа и просьб готовить ужины. — А как бы ты представил меня своим родственникам? Случись у нас такое знакомство… — Отцу я бы рассказал про твой ум и упорство. Брату — о глупостях и интимных подробностях соседства. — При Тэхёне лишнего не взболтни. — О, я скажу, что ты влюбился в него с первого взгляда и мысленно вышел замуж, построил дом и завёл пять щенят, — Матти тактически отступает к двери, прихватив грязную посуду. — И что весь извёлся, размышляя, понравишься ли ему и кто ты вообще такой.