La pastèque

Юнги приходит в библиотеку за книгами, что, разлагаясь, рассыпаясь в прах, слабо пахнут ванилью. Бумага, клей, чернила. Все книги по сути своей, составу — одинаковы, но какова начинка, содержание, смысл… Сидя за массивными столами, склонившись ближе к кружкам света от ламп, студенты постигают их мудрость. Кто-то медленно, шевеля губами, кто-то по диагонали, выхватывая для конспекта самое важное. В головах у них чехарда из мыслей и движущиеся картинки, а в библиотечной реальности это сгорбившиеся люди, что портят зрение и вдыхают пыль и ваниль. Юнги угнетает вид высоких стеллажей и шкафов, тесно набитых — всех книг прочесть не хватит жизни, а если и попытаешься, то не сможешь их запомнить, и придётся начинать всё сначала, но это будет уже совсем другой опыт, как с рекой, в которую не войти дважды. Самые первые держались в памяти лучше всего, наивные сказки. Когда разум был юн и чист… Раньше… Библиотекари и помощники возились с карточками, заполняя пустые строчки, и в этом действии было что-то аптечное, медицинское, как будто они выписывали рецепт, а теперь — терминалы самообслуживания, электронный читательский билет. Юнги чувствует себя самозванцем, прихватив помимо рекомендуемых преподавателями произведений кое-что лично для себя, сомневаясь, точно ли это то, что ему надо? Из всего многообразия, что превышает спрос, в дефиците времени, с ненадёжной памятью, с избирательным вкусом, не окажется ли книга лишним весом в рюкзаке? Разочарованием? Он не узнает, пока не попробует. Он медленно выходит на улицу, рука привычно опускается в карман за пачкой сигарет. Никотиновая пилюля, сводящая в могилу. Дурная привычка, от которой можно бы и избавиться, однако с ней есть повод остановиться и потеряться ненадолго в дыме. Сизые завитки вырываются изо рта. Вдох, выдох. Слаще всего та сигарета, что скурена на нервяке, утренняя была как раз такая. Он страшно испугался, что к нему снова заявился Тэхён, а это оказался сосед по этажу, предлагающий обменять три помидора на одно куриное яйцо — выгодная сделка. Маттиас, конечно, разозлился, что его потревожили с этим не на кухне, вырывая из рук Морфея, и бедный парень в ответ так извинялся, что сжалившись, Мати пригласил поесть с ними, всё равно помидора-то три, к тому же у них остался недоеденный арбуз и багет от Тэхёна. Вино предусмотрительно спрятано для подходящего случая, и Юнги подозревает, что по-хорошему следует выпить непосредственно с дарителем сего… Как много стало этого Тэхёна! Даже в комнате под столом с коротенькой ножкой. Утренняя рутина была проста — они вставали заранее, чтобы не торопиться. Мати, не сова, не жаворонок — голубь, тащился занимать место у плиты, кипятил в сотейнике воду, варил яйца. Подогревал в микроволновке булочки, если они были — в индивидуальных упаковках, из ближайшего магазина, принесённые на их полку в холодильнике, не задерживающиеся там дольше одного дня. Пухлощёкий Этьен делал отменный кофе, разливая по чашкам. Иногда дополнение в виде овощей или фруктов. Досыпающий Юнги не славился хорошим аппетитом, тем не менее разлепляя глаза от аромата американо, накидывал халат поверх пижамы и вот так, не чистя зубы, скуривая одну на двоих сигарету, начинал день. Мати уговаривал съесть побольше, напоминая о расписании в институте, а Юнги заботился о том, чтобы у него всегда с собой были мандарины. Всё заучено и разыгрывается как по нотам, ни к чему усложнять. Поэтому Юнги и нервничал, ожидая Тэхёна. Он отчего-то уверен, что с ним просто не будет. Потому что… Всё уже наперекосяк с очень маленьким процентом доверия, за что спасибо рамёну. Когда смотришь на цирковое представление… Нет, не так. Когда смотришь мюзикл на незнакомом языке, происходящее вызывает вопросы. Чудаковатое, странное, по какой-нибудь пьесе, или — уличная импровизация актёров, на фестивале, где все в костюмах и руководствуются собственной логикой, по которой всё как божий день ясно, и они слушают голоса в голове, нашёптывающими сделать па и плие, распахнуть веер или приподнять шляпу, улыбнуться, подмигнуть, в то время как случайный зритель — случайный, случайный, оказавшийся там ненароком, будет кусать губы и хмуриться. Это же такое совпадение — невероятно, Тэхён родом из Тэгу! И родители живут не в Париже, а в пригороде, отпустив чадо учиться и жить с голодранцами, понаехавших за знаниями кто откуда. И среди них всех обнаруживается Мин, и они познакомились с подачи Софи, на улице у бара, и ели уже вместе, и почти вызвали духа. Затем было яростное желание найти и узнать — какого чёрта, почему Ви, Винсент, Ван Гог, отчего не говорит с ним по-корейски, и… Когда это свершилось, уже было не надо. Интерес перегорел, как сигарета, оставив горечь. Пропавший Тэхён вернулся с фанфарами, мыльными пузырями, с едой, с попыткой заболтать и задобрить — поразительный напор после почти ничего между ними. Естественно, это слишком, с ног на голову. Юнги замкнулся в себе, как улитка — никого нет дома, уходите. Ещё Софи напрягает. Что она наговорила Тэхёну, прикрываясь картами Таро? Он тоже слышал чепуху о коте и тигре? Они — человеческий эксперимент заскучавшей студентки? Было бы обидно. И как жалко, что заново всё не начнёшь, как вязанный шарф. Не прочитаешь книгу, как в самый первый раз, не коснёшься ногами пола в поисках тапок, одёргивая от холодной доски — нельзя переиграть, чтобы сразу же попасть не глядя туда, куда надо. Не перезнакомишься с Тэхёном (18 лет, есть померанский шпиц, контракт с рекламным агентством, платонический соулмэйт в Пусане, родинка на носу и под глазом). Если бы да кабы. Надо научить Маттиаса играть в го.

___

— Мне всё кажется что того, что я делаю, этого недостаточно. Чонгук на экране трёт покрасневшие, воспалённые глаза — ребёнок взвалил на себя слишком много, взявшись снимать и монтировать видеоролики. — Почему ты так думаешь? — Потому что я не удовлетворён результатом. — А может дело в том, что тебя мало хвалят? Ты ведь такой молодец, Чонгукки. Младший дует губы и размякает как печенье в тёплом молоке, с тающими кусочками шоколада. Юнги нежно воркует, наслаждаясь расцветающим румянцем на яблочках щёк и тем, как приподняв ворот футболки, Чонгук прячет улыбку, отводя в сторону взгляд. — Хён, ну всё, всё, хватит! — он смущённо смеётся и облегчённо вздыхает. — Ложись сегодня спать пораньше, крольчонок. Семь часов разницы между Парижем и Сеулом, пока Мин обедает в институте, Чон уже дома после занятий. — Лаааадно. — Обещаешь? — Обещаю! — Хороший малыш. Гук машет рукой, но вместо того чтобы попрощаться — здоровается. Отвлёкшийся на еду Юнги не замечает стоящего за спиной Тэхёна, что прикладывает палец к губам, и также бесшумно как появился, уходит, не торопясь. — Эй, хён, а у тебя есть кто-нибудь? — М? — На примете? — Стопка книг у меня есть, и носок без пары. — Задроооот. — А сам-то?

___

Вечером Юнги заходит к Софи, не заставая её на месте. Читает пришедшее на почту письмо от мамы, в котором она рассказывает о повседневных, бытовых вещах — магазин рядом с домом закрылся, газ подорожал, кто-то из её знакомых умер, и всё это такая абстракция. События, происходящие за тысячи километров, не находясь в непосредственной близости, уже не касаются и не так волнуют. Что с того закрытого магазина? Разницы для Юнги никакой, но это важно для мамы. Он пишет ей в ответ свои абстракции — про гирудотерапию, которой вдруг многие увлеклись, заводя пиявок вместо запрещённых в общежитии домашних животных. Про начинающийся сезон хурмы и приближающийся Хэллуин (ничего сатанинского, мам, обычная пьянка). Набирает и стирает вопрос, много ли она знает переехавших Кимов… Дописывает он письмо в тёплых носках, что нашёл Матти воткнутых за дверной ручкой снаружи. Внутри одного лежали конфеты из арахисовой пасты с корейскими надписями на фантике, и вопросы о том для кого это и от кого, отпали. — La pastеque, ты когда-нибудь ловил речных устриц? — Нет. Они же, вроде бы, не съедобны? — При желании можно и подошву жевать. — Ах, да. Лягушек ещё… — Речные устрицы, живые, очень плотно закрыты. Не осуждай меня, дети жестоки. Мы ловили их, поддевали ножом, чтобы образовалась щёлочка, и засовывали внутрь горящие спички. Тогда раковина раскрывалась мгновенно. Мы не ели их, просто смотрели… — А крылья бабочкам ты отрывал? Давил гусениц? Господи, с кем я живу. — Все познают мир по-разному, и иногда ты делаешь что-то по глупости, чтобы никогда этого не повторять. Учишься на ошибках. — Скажи это мёртвой устрице, злодей. Она спокойно себе фильтровала воду… — Я не жду искупления грехов и не каюсь! Я говорю тебе об огне! — И что с огнём? — Он может убить, это правда. Или согреть… Твоим ногам тепло сейчас? — Да. Ты можешь выражаться яснее? — Тэхён вскрывает твою раковину. Пригласи его сам на завтрак! Неприлично только и делать, что брать. И я не верю, что ты в одночасье перестал о нём думать. — И как же я его приглашу? — Напиши ему на фэйсбуке. — Я не буду его добавлять в друзья. — Просто пригласи. — Это надо прибираться… И вдруг у него планы? — Вдруг его план — это ты? La pastеque, попробуй. Возьми ситуацию в свои руки. Назначь встречу на выходной день, послезавтра, успеем прибраться и купить что-нибудь эдакое. Узнай о его вкусах. — Ты такой… Благородный романтик, Матти. — Это вежливость. — Многому же тебя устрица научила. Тэхён отвечает спустя минуту и сам посылает запрос на добавление в друзья. У него их целая куча, и ещё больше подписчиков. Профессиональные фотографии на странице вперемешку с самопальными, самобытными, где он с разными цветами волос, и листая снимки, Юнги видит, как он взрослел, становясь всё красивее. Общаться в сети проще, поскольку всё структурировано, вопрос — ответ, чёрным по белому. Не слышно интонаций, не видно улыбок, нет риска коснуться, и они планируют встречу, чтобы всё это или кое-что из этого случилось. Тэхён пишет, что всеяден, а кофе не пьёт. Юнги благодарит за носки и аккуратно сворачивает разговор, желая спокойной ночи. — В субботу, в 12. Он согласился. — И разве же это было тяжело? — Я вспотел. — Ты перегрелся. Юнги отправляется в душ, мечтая принять — ментальный. Быть Мин Юнги утомительно. Утомительно вставать, ходить, принимать решения, жевать, думать — жвачка из мыслей, жёванных-пережёванных, теряющих вкус, механическая работа челюстей, чтобы чем-нибудь занять метафорический рот, чтобы нервные импульсы скакали по цепочкам нейронов, по извилинам, скрытых костями черепа, а над ним мышцы, кожа, волосы, он поправляет лезущую в глаза чёлку, зачёсывая её назад и подставляя голову под прохладные струи воды. Было бы здорово, просочись она через поры. Фактически, это было бы смертоносно, но образно говоря… Смыть склизкие сомнения, едкие страхи, желчную зависть и колючие камушки гнева, ах, если бы. Гель для душа с искусственным молоком и мёдом смягчил бы вместе с эпидермисом и строгость к себе и к окружающим, сгладил бы углы недопониманий, а губка-люффа затёрла все шероховатости, недосказанности. Шампунь, не щиплющий глазки — да лучше бы заплакать, вылить все солёные потоки, что копятся в каналах, и от этого разбухает лицо с грустным выражением, опускаются уголки губ, и всё чётче, глубже морщины. Разрыдаться без особого повода, прокричаться, и, опустошённым, очищенным, выскобленным, лечь спать.