Through corrupted lungs

      Долгие прогулки, на которые я хожу по ночам. Иногда я часами стою на одном месте не шевелясь. (Даже ветер останавливался у меня в руке.)

///

      Восемнадцатый день рождения Манджиро Сано проводит не в кругу семьи и друзей.       Шин не раздвигает дверь, чтобы под шумок дать им пиво. Дед не ворчит, когда чувствует запах алкоголя, и не гонит драить весь двор. Эмма не хихикает где-то неподалеку.       Дракен и Баджи не начинают какую-то нелепую перепалку. Мицуя не закатывает глаза и не улыбается этой своей улыбкой, из-за которой его губы растягиваются в улыбке тоже.       У Такемичи улыбка была такая же, яркая-яркая, — Майки щурил глаза, как будто неуверенно ступал за ней следом. Такемичи уводил его к свету, и он чувствовал, как в груди разгорается огонь, переполняет его всего, и Майки задыхается, его ведет, ведет от спасительного тепла.       Это танец такой, парный — губами к губам. Рука мягко соскальзывает с плеча на талию, а Майки смотрит в голубые глаза с благоговением, они сияют смехом и жизнью, и его глаза не умеют так, он чувствует себя сломанным и неправильным, но только не в свете его глаз, и Майки так быстро тонет в них, забывает смотреть под ноги совершенно, оступается.       Он оступается.       Дракен мертв.       Майки убил человека.       Он грязными ногам топчет прошлое и все самое светлое, что было в его жизни. Это так же естественно, как дышать: вот ты делаешь шаг, и в чужой крови и твоей собственной рвоте доки, где тепло под боком и вес чужой головы у тебя на груди; вот ты делаешь второй — скользящим движением — и мальчишки, с которыми ты ребенком защищал токийские улицы, приходят в Бонтен убивать. Вот ты делаешь третий — мир темнеет перед глазами, мерцает, тебе дышать тяжело, высотки скалят окна, и голова после нескольких часов сна не соображает совершенно, и жить становится чуточку легче, но дышать все так же тяжело, воздух поет сквозь проломленную грудь, — осколки тебя хрустят под ногами.       Но ты улыбаешься.       Мама говорила ему:       — Всегда будь сильным, мой маленький ангел. Не сдавайся, никогда не сдавайся. Ты же такой сильный, мой мальчик, ты должен всех защищать, когда я больше не смогу.       Он спросил тогда, глупый и беспечный ребенок:       — А почему ты не сможешь?       Мама улыбнулась ему так, как улыбались только взрослые, — дверью в будущее и жизнью взаймы. Хмыкнула так мягко и насмешливо, мол не лезь, Манджиро, иначе съест. Майки тогда забавно нахмурился, возмущенно запыхтел, а потом тихое гудение приборов в палате переросло в страшный писк, у мамы лицо стало в тон посеревшим от частой стирки простыням.       Он хорошо помнит это. У Майки, говорили все с детства, потрясающая память. Майки, говорили все с детства, губит себя и свою голову, свои таланты о какие-то детские игры в какой-то рисковый спорт. Сейчас не это поможет выжить, говорили тогда деду, смотри, как прогорает твое додзе, и у деда лицо такое было плоское, сточенное ветрами с их стеклянно-высотными песнями, — Майки помнит, он хмурый стоял рядом с дедом, пока эти люди просто беспокоились о тебе, Мансаку, тебе детей после смерти Сакурако одному поднимать. Майки думает, что эти люди считали его призраком, и он был призраком уже тогда, но разгадать песню ветра и мамину улыбку, и, похоже, повзрослеть Майки сможет только в двадцать, когда частокол из пустоты растянется между уголками губ, засядет во впадинах ключиц и под скулами, а в зеркало станет смотреть совсем уж невыносимо.       Майки хватает отражения в чужих глазах. В них белок наливается кровью, когда он, не особо сдерживаясь, бьет в лицо, и другой глаз у человека закрыт, он, наверно, вытекает. Человек этот какой-то безликий, он болезненно скулит, у него здоровый глаз закатывается, а кровь в белке делит пустоту внутри Майки на сотни осколочных частей. Они хрустят, хрустят под ногами, и он добивает человека быстро, а потом тяжело дышит и вжимает голову в подушку, чтобы дыхание перекрыть, доводит себя до бессознательности и слепоты.       Так взрослые справлялись с проблемами. Они делали вид, что ветер можно оседлать безразличием, что ветер можно игнорировать, как совесть и собственный стыд, и, вообще-то, справлялись.       А Майки повзрослел. И ветер пришлось научиться видеть.       Они справлялись ведь, правда. И жили как-то, а Майки, ну, слишком уж быстро повзрослел, да? Ему же, ему долго не прожить, Майки не заслуживает, он просто не умеет быть один, — он принял и сколотил Канто, а потом этот блядский Бонтен, где вокруг него вился молодняк и прожженные нелепые взрослые, уже обуздавшие, конечно, режущий ветер.       На них смотреть было просто забавно. Они хвастали тем, на сколько осколков побила их жизнь. Они даже не замечали, что не могут дышать.       Мама говорила быть сильным и защищать родных. Майки справляется, правда. Им без него, проломленного и ломанного под грубые линии, впервые живется хорошо, он знает, а еще он старается дать приют таким же отбросам, как он, и у Какуче с Такаши грудь только-только ломается, Майки старается им в лица не смотреть, чтобы о еще не сточенные порезы не порвать собственную оболочку. За ней кроются страшные механизмы и сталь и гниль, что-то пустое за ней кроется, а Майки победил ветер, он его оседлал, как самый настоящий взрослый, но осколки почему-то все равно хрустят под ногами.       В Майки, кажется, надломилось что-то важное, когда он сломал Такемичи руку и разорвал их связь, — ничего больше не скользило под кожей золотом и спасительным теплом, и Майки не знал, что случилось, но его охватило настолько сложное чувство, что тело затрещало предупреждающе, мол смотри, Манджиро, у тебя кожа вот-вот лопнет, и ветра в тебе запоют страшно красивые песни о чужой боли и насилии, понимаешь, Манджиро?       У тебя, Манджиро, просто не могло быть другого будущего.       Чужие глаза не смотрели в его сторону, и он не знает, смотрят ли они вообще, жив ли Такемичи, что с ним, где он, и в ушах звенящая тишина, — Майки чувствует себя разбитым о грязную воду, в нем гниль копится и роится, разносится ветром и ломким дыханием по непрочному телу.       Она душит его. Майки хрипит.       Майки теряет ориентиры-маяки, и они захоронены глубоко под землей, так, чтобы Майки никогда до них не добрался, — там темно и дышать невыносимо сложно, а Эмма темноты боялась, и Дракен ненавидел моменты, когда не мог дышать.       Майки не смог перед ними даже извиниться.       Ему нельзя, понимаете? Нельзя. Он не заслуживает, он растрачивает чужой свет, подчиняет его себе, и он гаснет так же, как их жизни, а кровь всегда на его собственных руках, — она вскипает, капает на пол и все самое светлое в его жизни, мешается с гнилью и поющей пустотой, и тебя ведет, ведет от собственной грязи, тебе такому, прокаженному, нельзя касаться даже их могил.       Отброс.       Какой же ты отброс, Господи.       Манджиро? Ты должен всех защитить.       Шиничиро говорил, что он должен брать на себя ответственность, говорил и вплетал в себя образ, и голос, и мысли мамы, — он был ее копией, такой слабый-слабый, способный улыбкой разбить ему сердце.       — Это обязанность, Майки. Ты сильный, ты должен защищать, пойми. Ты же поведешь за собой людей.       Майки было семнадцать, когда он понял, что людей вести способен только в бездну. Все встало на свои места, заработало, как налаженный механизм, как будто он снова — мальчишка, и дед раскрывает тайну о взрослом мире, говорит Сакурако умирает, Манджиро, и мир больше не чувствуется одним сплошным обманом, раскалывается на его ладони со страшным щелчком, — у Майки в глазах темнеет.       Он с выводом этим запоздал на три могилы. Непозволительная роскошь для того, кто поклялся защищать своих близких.       Лето близилось к концу, и ветер продувал крышу и ребра, — Майки кружит голову, как в девстве — карусель, и он чувствует себя раскуроченным, вывернутым наизнанку трупом. В нем ветра поют страшно красивые песни, и он для них — инструмент под гул стройных высоток, — у Майки ноги в их границы будто вросли, и дорога видится такой близкой, сделай, сделай шаг, приведение не может разбиться, а ты так боишься своей тоски.       Закатный горизонт дарит ему цвет.       Он без света чужих глаз теряет материальность.       А Такемичи так далеко. Майки надеется, что он не успел сломать и его жизнь.       У Изаны черты лица в гневе были переломаны, как его собственная фигура. Он маленький был, таких только подвергать бесконечной любви, но Майки видел письма, Майки был потерян, разбужен, разбит, и что ты, Шиничиро, натворил, — звенело в его голове тогда, чем Изана заслужил такое, скажи?       Это я довел Изану, Шиничиро? Я не знал о нем, почему у него болела голова из-за меня, Шиничиро, почему он винил меня в том, что ты бросил его? Я такой же как ты, скажи, блять, скажи, я не хочу быть похожим на такого тебя, я хочу быть тем, во что ты превратился.       Ты предал маму, Шиничиро? Или это я не справился, не смог тебя сберечь? Почему все так вышло, почему ты тоже мертв, ты же был так похож на нее и бросил меня и этого ребенка, почему, Шиничиро.       Майки отдергивает руки от гранитной плиты.       Он не должен ее касаться, он призрак и копоть и грязь, и дед совсем не будет радоваться, если увидит его сейчас, тем более — таким изувеченным.       Майки же убожество. У Майки отвратительно выбеленные волосы, серая кожа и слабое тело, — он под ними прячет металлический каркас и гниль, и она капает из его глаз, собирается во рту, по́том стекает по вискам, когда Майки догоняет ломка. Ему от себя тошно, и дед не должен видеть его таким, его вообще никто не должен видеть, ведь Манджиро Сано сильный, Манджиро Сано взрослый, он смог оседлать ветер и собственное разложение.       Майки улыбается.       Майки липовый, как мед, — такая пустота по консистенции. В нем от прошлого одни трафареты да коллажи, он разбит на составные, в нем никакой личности и красоты, он разлагается, распадается, разрушается, и дышать сложно, когда седлаешь ветер.       Он хочет шагнуть в горизонт. Ноги вросли в металл и стеклянные пасти высоток, они все-таки съели его, и надо было слушаться маму, но рядом ее так давно нет, а мир понятным стал совсем недавно, так что, прошу, отстаньте, я выучил урок, я понял, где мое место, когда дед с тяжелым лицом смотрел новости, а там рассказывали про убийство, и он понял, конечно, он понял, он же оседлал ветер и собственную печаль.       Я хочу быть костями и плесенью, светлой памятью остаться в других. Но я хуже Шиничиро, у меня руки в крови и чужой печали. Ты врал, а я ломал чужие жизни, понимаешь? Я виноват в их смерти, а ты говорил, что я самый сильный, что смогу друзей от всего-всего на этом свете спасти.       Мама тоже так говорила, и она очень давно мертва.       Майки не понимает, зачем он до сих пор живет.       Все это — зачем.       Какуче пришел к нему первым. Он тогда тоже был призраком, в нем из материального — выпирающие скулы и тощее тело, и улыбка у него была бледная, прозрачная почти что, Майки щурился недоверчиво.       Какуче пришел и сказал:       — Будь нашим лидером, Майки.       Он тогда промолчал, кивнул отрешенно. Это право сильнейшего, когда проигравшая сторона переходит под твое подчинение, Майки знает, — он был лидером самой влиятельной банды Токио, и они сделали много хорошего, на самом деле, но Такемичи сказал, что Майки, вообще-то, натворил много хуйни, что Майки все разрушил, игнорируя чужое старание.       — Я пробовал, Майки, — Такемичи всхлипывает, а у него по спине течет холодный пот. — Я так много раз прыгал, а ты каждый раз… Ты был там… А я ничем не мог тебе помочь, когда ты убивал себя.       Ты же ненавидел делать им больно.       Майки сводит разбитые легкие, потому что Тосва помогла пережить ему смерти близких, а он даже не смог оставить ее счастливым прошлым, где юность звенит чужим смехом, поет ветром в ушах, и жить хочется чуточку больше, когда дыхание Дракена сливается с шумом непокорных волн, и Дракен больше не дышит.       Какуче смотрит на него устало. Майки чувствует, что забирает у Изаны что-то даже после его смерти, и это чувство роет в его груди новую дыру, он делает вдох, но воздух утекает, утекает сквозь раны и пальцы, но он не умирает, ведь призракам не нужно дышать.       Он в Бонтене окружен другими людьми, и они стекаются к нему, к его авторитету и силе, а Майки выворачивает суставы и мысли от собственной материальности в чужих глазах. Недоедание возносит его к небесам, на земле так мало что держит. Он отстранился от людей, так зачем его снова тянут вниз. Там грязно и страшно, и руки у Майки в крови.       Она как ртуть — ядовитая. Пустота давит на грудь.       У Майки руки в крови, а люди все равно стекаются, как грязь по желобам. Среди них есть его ровесники, и у них будущего нет, как у Майки, но Майки видит в зеркале призрака и монстра, а не человека, но эти дети похожи на людей, Майки как будто хочет дать им — себе — хоть кому-то, так лихорадочно, — шанс, не подпускает, действиями говорит вот тебе безопасность, и место, и цель, человек, а потом они умирают или марают руки, ведь животный инстинкт дарят деньги и власть, а Майки сейчас — глава Бонтена, Майки эпицентр, и Майки пора бы перестать смотреть на мир через розовые очки.       Какуче недавно впервые убил человека.       Пистолетом, подсказал Ран Хайтани, будет легче.       Какуче спросил у Майки отрешенно, что теперь. Сказал я чувствую, что теряю контроль, что мне делать, Майки.       — Расскажи, как ты справился с убийством, — Какуче затягивается, у него руки дрожат.       Майки берет сигарету прямо из чужого рта, затягивается тоже. Пустота давит на грудь.       — Никак, Какуче. Я не справился.       Майки морщится от веса слов, они петлей ложатся на чужую шею, тонко переплетают их с Какуче жизни, но Майки ускользает из этой связи, как будто снова играет в нечестную игру, — он материален только в свете чужих глаз, и, боже, как ему их не хватает, но Такемичи повязал себя с Майки слишком крепко, и Майки даже не знает, жив ли Такемичи после того, что он натворил, но это к лучшему, правда к лучшему, если он сможет сохранить чужую жизнь.       А Майки и жизнь как-то не сочетаются. Он душит и травит все вокруг, и он не хочет делать этого, но жизнь тащит его по течению, а он не в силах сопротивляться, он не хочет, зачем, если ничего никогда не исправится, — Майки способен только разрушать, смирись, блять, смирись. Перед глазами все плывет, когда он беззвучно плачет, голова после травы и водки раскалывается, ему так тяжело и страшно, и он нематериален, он даже не может себя убить.       Его окутывает черный ветер, поет свою колыбель, и голова гудит страшно, но все хорошо, все становится прозрачно-понятным таким, — у тебя нет друзей, шипит в голове, у тебя нет близких, они все мертвы — по твоей вине, посмотри, что ты сделал, и войну не вытравить из твоей отравленной крови, ты не убежишь от отражения, даже если там пустота, Манджиро.       Металлический каркас прикует твою кожу к высоткам, подделает тебя под подворотни с запахом рвоты и мочи, под игорные клубы и бордели, под расчлененные трупы и несуразный оружейный арсенал. Главное — не рассыпаться, но ты призрак, а асфальт совсем недалеко.       Пустота всегда будет с тобой. Она кошкой ляжет на грудную клетку, когтями пролезет под прозрачную кожу, замурлычет так, чтобы ты под этот пробирающий звук дышал, петлял по улицам, и они все твои, смотри, говорит Ран, эти улицы твои, не сиди с таким лицом.       Коконой, пьяный коктейлями и тоской, устало тянет:       — Забудь про них. Они тебя уже забыли, Майки.       Майки моргает, утомленный чужой болтовней и стаканами бренди. Он думает: не было никаких мы, был я, седлающий ветер, и были они, чистые и с будущим, наполненным мостами, и гниль и грязь в их жизни только от таких, как я.       Майки хочет волной разгоняться рядом с голосом Дракена. Тогда вода не была отравлена, она считала его другом, шепталась с ним, игривая, и звуков такой силы не существовало в мире, где ему — восемнадцать, и он сбежал из дома, чтобы не видеть разочарования на лице деда. В этом мире дышать сложно, и он срывается на тихий-тихий крик, окна еле слышно дребезжат, — так мир крошится на ветру, превращается в гротескную мозаику из ломанных линий высоток, асфальта и заброшенных доков.       Майки иногда забывает, что Дракен мертв.       Сейчас море шепчет ему мстительно — объявлением войны.       Коконой пытается рассчитать, могут ли они заработать на кризисе достаточно, чтобы покрыть неустойки. Все, кажется, не так плохо: Коконой высовывает язык, довольный собой, бормочет что-то о том, что дела у них идут в гору и за пределами Токио, и не придется вести дела с сальными мужиками с чужих территорий, Майки, похвали.       Майки заливает в пустой желудок чужой кофе. Ран закатывает глаза и хмыкает, но молчит.       Чувствуется чем-то вроде понимания. Майки тянет улыбку, кивает Коко и трет глаза.       — Когда там у нас встреча?       Он помнит, как они с Эммой, еще совсем дети, устраивали страшные предобеденные баталии. Она лупила его деревянной ложкой, он ее — полотенцем по рукам, и она визжала так громко и смешно, Майки хохотал, а потом они, визжа уже вдвоем, бегали от Шиничиро по всему маленькому залу. Дед готовил и ворчал на них всех, но Майки помнит его улыбку, и улыбки не стало после смерти Эммы совершенно, он постарел лет на десять, страшно углубились морщины, как будто вечер точил их, выбивал камень за камнем из его лица-неприступной-стены.       Такая вот цена за то, что ты седлаешь ветер.       Майки не говорил с ним уже два года.       Дракен мертв — два года.       Дед деньги, которые Майки пытался ему слать, не принимал. Ощущалось предательством, он щетиниться хотел, как глупая кошка, но внутри он — даже не человек, внутри гниль и каркас, все кипит отвратительным варевом. Майки же предал его первый, отказался в тот момент, когда собрал вещи и ушел, не сознавшись, что проиграл, похоже, что не смог быть сильным, что ветер на самом дел обманчив, его нельзя оседлать, — это он поет в тебе дыры, а не ты покоряешь его, и он толкает тебя в пасти окон и бетонных стен.       Ему сознаваться и сомневаться в Мансаку нельзя никогда и ни при каких обстоятельствах, у него ведь дед оседлал ветер, не может быть, чтобы все это оказалось самоубеждением и иллюзией, правда? А иначе — как жить?       Ему страшно, он злой и обдолбанный, когда Такаши заявляется перед ним. У Такаши лопнувшие капилляры делят Майки на осколки, у Такаши нервно дрожат руки и голос, но стоит он все так же расслабленно-упрямо, подгибая изможденной улыбкой весь мир.       Ран строит ехидное ебало, наблюдая за ними. У Такаши глубокие синяки под глазами и на виске вьется близнец-дракон. Майки улыбается ему доверчиво и принимает в Бонтен.       Ран хмыкнул, когда Майки сказал принять Такаши в свой отряд. Сейчас он носится с ним, как с собственным якорем-маяком, — Майки просто надеется, что к Рану будут чуть милосерднее, что Ран не переломает Такаши до гроба и так, чтобы в наказание его пришлось прятать от Рана глубоко-глубоко, туда, где нет сигнала и никто не подает признаков жизни.       В Майки жалко хлюпает гниль, и он помнит, какого это — переламывать связь и чужие жизни. Металлический каркас царапает череп, предупреждающе скрипит, выгибает его уголки губ, когда не текут слезы. У него болят щеки, тело трескается вслед за губами, и ночами он воет вместе с ветром в собственной груди, в такт этим ломаным линиям и докам.       Он больше не понимает песню моря, Майки, блять, совсем, совсем ничего не понимает.       А он сильный, понимаете?       Шиничиро сказал, что он сильный, что он поведет за собой людей, но Шиничиро нелепо умер, а Майки мечтает захлебнуться в собственной рвоте. Так, кажется, происходит, когда самые близкие люди обманывают тебя, и ты ведешь за собой не людей, а дикую стаю, голодную до денег, власти и еще хуй знает чего еще, и вы бредете из леса в городские джунгли, и ночью все искажено, высотки впиваются в тебя пристальным взглядом, асфальт жжет конечности, доки дребезжат отверженным, преданным, я прощу вам все, только, прошу, оставайтесь живыми.       Его ломает — под стать и под сталь — накрененный город.       Майки как его эпицентр.       Он учится прижимать пистолет к чужому виску.       Майки рад, что Дракен никогда этого не увидит. Кейске ведь не за это умирал, да, Кенчин? Эмма была убита деньгами и властью, Эмма была убита чужой звенящей пустотой, а она — свет и золото под кожей, она струилась улыбкой в тебе, обнимала теплом и обещала спокойствие, и она вошла в резонанс с высотками, доками и асфальтом, поэтому, Манджиро, где ты сейчас? Кого ведешь, Манджиро, за собой, и что видишь в своем отражении.       Майки не смотрит в зеркало вот уже два года. Там пустота — не смотри, Манджиро, оно съест тебя. Но Майки уже достаточно взрослый.       В отражении грудь разбита тремя пулями. Ветер поет сквозь дыры затейливые песни, и Майки ветер оседлал, Майки знает, что он делает, он всегда об этом знает, и это лучше для всех, правда. Главное — сохранить им жизнь.       Его первый поцелуй происходит в кабинке. Харучие обдолбанный, хрипит ему в губы чужое имя. Тогда был день рождения Шиничиро. Майки испытывал извращенное удовольствие от того, что впервые в жизни не пришел к нему на могилу.       Стараниями Хайтани и Коконоя Бонтен цвел, расходился по городу, как плесень и запах из мерзких подворотен. Майки только усмехался нехорошо, когда Коко устанавливал с полицией какое-то соглашение, хитро кидая на него взгляд.       Манджиро Сано — отличный аргумент. Манджиро Сано в двадцать выглядит, как оживший труп, шатается по крышам и своим, Майки, улицам, и грустно пиздит особо выебистых до кровавых соплей, сбегая от собственных мыслей.       У людей, вообще-то, глаза вытекают. Майки режется о линии лопнувших капилляров, хрустит собственными осколками и сплевывает в ноги бурую гниль. Майки взрослый, оседлавший ветер, и Майки очень давно поебать, — он призрак, которого чужие взгляды никак не отпускают в его тихий ад.       Полиция тогда ушла с бумагами. На ней прописан был договор и процент, который они получат с беспроблемной транспортировки наркоты.       О, Кейске бы такое не одобрил. Майки раньше тоже. Ну, не одобрял. Харучие в юношестве никогда особо не увлекался, но смотреть, как болезненно-хорошо его развозит, а потом взъебывает так, что дышать и спать нельзя, было невозможно. Жалко, что у Ясухиро не вышло отбить у него эту привычку, — случилось неприятное обстоятельство, но Майки Харучие не может винить, Майки сейчас Харучие вообще понимает так, как не понимал никогда.       Харучие свистит с ветрами в груди на пару. Он эти ветра не седлал и не тешил себя даже иллюзией, — Харучие как инертное тело, как оживший кожаный труп, которого металлический каркас заставлять двигаться, натягивать мышцы и дряблые кости. Его тело приходит в негодность, рвется кое-где — там чернота проступает звенящая, пустота, вытягивающая свет, — Майки впервые от чужого разложения становится дурно.       Майки думает, что отдал бы всю жизнь за кусочек лета.       Там была бы Эмма, и она взрыво-лучистая такая, Майки любил ее до спертого дыхания, но она так бесила его иногда, а Майки никогда не умел ценить то, что имеет; там Дракен повырывал бы ему пару клоков пережженых волос совершенно заслуженно, или ударил бы снова, Майки заслужил, — он потом обязательно попросил бы прощения за то, что сказал уйти; там Кейске бы был вместе с Чифую и Казуторой, они срослись бы в один организм, Майки знает, Чифую бы Казутора понравился, он ведь такие вещи видит, когда ты совсем-совсем нараспашку, и чувства съедают тебя позорно, с потрохами, тебе только растерянно пищать и остается.       Он бы там позорно краснел, материальный и теплый не под взглядом, но под боком Такемичи.       Майки в живот врезается металл, ему больно, его прошивает насквозь, и Майки тем летом быть не должно, Майки вообще быть — не должно, — он движется по течению, ведь о тех, кто двигаться не смог, не принято вспоминать, а Майки эгоист, о, он чудовищный эгоист, и он взрослый, а взрослые все вот такие — безбожные эгоисты, оседлавшие и ветер, и совесть, и смерть.       Майки не понимает, почему не может все просто закончить.       Он слабый, слабый, ему не хватает сил на жалкий шаг, хотя пустота толкает его к краю крыши, но он приходит на нее который год и не может решиться. Он не может. Тяжесть металла тянет его к городу и его асфальту, его высоткам и докам, и у Майки линия губ ломается по стержням, воткнутым в его тело вместо костей, он не чувствует себя, и руки дрожат, не дают выстрелить, Майки, блять, никчемный, всем стало бы лучше, убей он себя, но он призрак, а призраки не умирают, и он тоже не может умереть, ему не нельзя, как будто мир ждет катарсиса, сдавливает ему этим ожиданием горло до сладкой темноты.       У Такемичи потрясающие голубые глаза, и Майки обречен следовать за ними, как за горизонтом.       Он сворачивается в клубок, давит острыми коленями на горящий лоб. Он скулит.       Ему так, так больно.       Все вокруг напевно-стеклянное, и Майки режется нечаянно, но крови у призрака нет, он вышагивает по темным улицам, ранит отвыкшие от цвета глаза о яркие вывески, светофоры и статичную толпу. Она движется взад-вперед, как зажеванная пленка, — эти люди страшные, они пытаются убедить Майки обернуться, внушают, что картинка отзеркалится, ведь, Манджиро, если мы выглядим как прошлое — прошлое и у тебя за спиной. Слышишь этот детский смех, Манджиро?       Майки.       Майки!       Манджиро!       Майки оборачивается, задыхаясь. Он слизывает каплю пота с губы, тянет волосы пальцами, а толпа продолжает двигаться, как ни в чем не бывало, как двигалась, как будет двигаться всегда.       Она обтекает Майки, — никто его, призрака, не замечает.       Ты, Манджиро, без насилия никто, — вторит воздух толпе. Ты неправильный и поломанный, Манджиро, смотри, смотри на свои грехи не отрываясь и до глазной рези, смотри, пока мозг от перегрева не потечет через нос, мозг тебе не нужен, ты же машина, жидкая оболочка без костей, твой металлический каркас нужен только для того, чтобы убивать.       Смотри, Манджиро, ты убил Казутору. Смотри, Манджиро, ты убил Такаши и Дракена, смотри, смотри, смотри. Убьешь Такемичи? Тебе станет лучше, Манджиро. Ну же, давай, освободи свое гнилое нутро, дай грязи и плоти убить, наконец, все живое, от кого ты там пытался их защитить?       Ты машина, Манджиро.       Ты хочешь их убить.       Я поведу тебя, слышишь?       Тебе станет лучше, когда прорежется зубами твоя пустота. Ведь звериной машине нужно себя чем-то защищать? А ты хрупкий, ты из звона пуль, полузабытого смеха и тайных морских языков — только считай, как скоро рухнешь.       Майки задыхается, Майки скользит сквозь людей, но они отпечатываются на веках, он закрывает глаза и видит ту же картину, и люди бьют его о воду и стены и асфальт — в пыль, ему страшно, так страшно, глаза хочется растереть до слез, а ветер продувает сквозь него страшно красивые песни и оды металлу.       Тело горит, как при горячке, в ушах только бесконечный хруст стекла, и окна щелкают своими пастями, высотки втягивают тебя в свои бетонные стены, мечтают с тебя человеческую кожу сорвать, но Майки призрак, Майки…       Пистолет оттягивает его руку, своим весом прибивает к земле.       Он широко раскрывает глаза.       Раздается выстрел.

///

      Гробницу устанавливали на дне реки. Так они хоронят мертвых. Конечно, когда тигры были в силе, гробниц требовалось намного меньше. Теперь они хоронят мертвых в стеклянных гробах на дне рек и кладут в гробницы фосфор, чтобы они светились по ночам, напоминая нам всем о том, что придет следом. Похоронная процессия складывает витраж. Скоро гробница будет готова, в нужный момент дверь откроется, меня опустят внутрь и оставят в ней навсегда.