Наш "психолог" не обойдется без помощи

Дни шли, и недели пролетели почти незаметно. Сначала кто-то осторожно спрашивал о ней. Потом — реже. А потом будто все привыкли к тому, что её нет. И в один день Мангл просто вернулась, сделав это так, словно ничего и не случилось. Она снова смеялась — легко, тихо, почти звеняще. Как раньше. Будто эти несколько дней не вырезали из неё кусок, о котором никто так и не узнал. Ребята выдохнули, ведь всё стало на свои места. Мангл снова была той самой — тёплой, светлой, нужной. Той, к кому тянулись, даже не задумываясь, почему именно к ней. Несмотря на то, что она была младше всех, иногда казалось, что именно она здесь взрослее остальных. Словно она уже прожила что-то, о чём другие даже не могли представить. — Ну всё, бабушка вернулась, — усмехнулся Дьюс, развалившись на подоконнике. — Я не настолько старая, — тихо рассмеялась Мангл, поправляя прядь белых кудрей. Смех вышел мягким. Почти идеальным. И только на мгновение — настолько короткое, что его легко было пропустить — её улыбка дрогнула. Но никто не заметил. А впрочем, разве мог заметить? Люди удивительным образом привыкают к чужой доброте. Так быстро, что перестают видеть её вовсе. Когда человек постоянно протягивает руку, со временем начинает казаться, будто она всегда была вытянута именно так. Будто ему легко. Будто он и создан для этого. Для них Мангл была чем-то неизменным. Как тёплый свет в окне, который загорается каждый вечер. Никто не спрашивает у света, не устал ли он гореть. Это же Мангл. У неё всё хорошо. Она справится. — Ты снова прячешься. Мангл остановилась рядом с Мари, которая стояла чуть в стороне от остальных, будто случайно, будто просто так вышло. Мари вздрогнула, но потом кивнула, не поднимая взгляда. — Я не прячусь… просто… тут шумно. Мангл чуть склонила голову, внимательно на неё посмотрев. Потом аккуратно поправила край её рукава, словно это было чем-то важным. — Тогда постоим здесь вместе, — спокойно сказала он без лишних слов. Мари выдохнула — почти незаметно, но всё же. Рядом с Мангл становилось легче. Это знали все. Она всегда говорила правильные вещи. Слишком правильные. Будто уже когда-то говорила их раньше. Или слышала. Или повторяла… для себя. Паппет появился почти незаметно — как обычно. Он улыбался, шутил, что-то рассказывал Дьюсу, иногда сбиваясь, но не останавливаясь. Мангл смотрела на него чуть дольше, чем на остальных. — Ты устал? — тихо сказала она, когда он оказался рядом. Он моргнул, будто не понял. — С чего ты взяла? Я вообще-то в порядке. — Угу, — кивнула она, не споря. — Просто если вдруг нет… ты можешь сказать. — Да всё нормально, правда. — Паппет усмехнулся, отводя взгляд. Она не стала настаивать. Только кивнула ещё раз, потому что знала — он не скажет. И почему-то это было до боли знакомо. — Я короче там иду, и просто — огромная толпа! — Подожди, — Фокси нахмурился. — Ты же говорил, что это было в другом районе. На несколько секунд Дьюс замолчал. Совсем ненадолго. Но в его голове что-то сбилось, будто одна история внезапно столкнулась с другой, и теперь обе требовали права называться правдой. — Ну... — он растерянно улыбнулся. — Да. То есть нет. Не совсем. Я, наверное, перепутал. По компании тут же прокатился смех. Кто-то шутливо толкнул его в плечо. Кто-то закатил глаза, посмеявшись. Паппет негромко произнёс: — Да когда ты вообще не путаешь? И снова все рассмеялись. Потому что это был Дьюс. От него давно перестали ждать полной правды. Его истории всегда были немного больше, чем жизнь. Немного ярче. Немного интереснее. Иногда казалось, что мир в его рассказах существует по собственным законам. Там случайные прохожие становились загадочными незнакомцами. Обычные ссоры превращались в настоящие драмы. Неловкие разговоры — в судьбоносные встречи. Ральность постоянно оказывалась для него недостаточной. Мангл наблюдала за ним молча. Она знала этот взгляд. Знала чуть заметную растерянность, которая появлялась на его лице всякий раз, когда очередная история начинала расползаться по швам. Он и сам уже не был уверен, где именно свернул с дороги. Где-то по пути правда смешалась с выдумкой так крепко, что разделить их стало невозможно. И от этого почему-то становилось не смешно. А грустно. Очень грустно. Потому что Мангл никогда не видела в его лжи злого умысла. Дьюс не обманывал так, как обманывают люди, желающие причинить боль. Не обманывал ради выгоды. Не обманывал ради власти. Иногда ей казалось, что он врёт так же естественно, как другие дышат. Мысли, как однажды правда оказалась для него слишком неудобной одеждой, и с тех пор он постоянно пытался перешить её во что-то другое. Во что-то более красивое и более безопасное. Более правильное. А может быть, дело было вовсе не в этом. Может быть, ему просто очень хотелось нравиться людям. Хотелось, чтобы его слушали чуть внимательнее. Чтобы смеялись чуть громче. Чтобы хотя бы на несколько минут он становился для кого-то интересным. Этого Мангл не знала. Но всякий раз, когда остальные смеялись над его очередной небылицей, она замечала одно и то же. На лице Дьюса почти никогда не появлялась обида. Почти никогда — злость. Зато иногда мелькало что-то другое. Что-то очень короткое. Очень хрупкое. Похожее на стыд. Казалось, что каждый раз, когда его ловили на лжи, он на мгновение видел себя настоящего. И почему-то этот человек нравился ему гораздо меньше, чем придуманный. — Ты опять так наблюдаешь, Ман...— тихо сказал Фокси. — За чем? — Мангл моргнула и отвела взгляд. — За всеми. Хочешь увидеть больше, чем остальные. Он улыбнулся, но в этой улыбке было что-то уставшее. Они стояли чуть в стороне от остальных. Слишком близко, чтобы быть просто знакомыми. И слишком спокойно, чтобы это нужно было объяснять. — Это плохо? — спросила она. — Не знаю, — он пожал плечами. — Иногда кажется, что ты всё понимаешь. Даже то, что взрослые не поймут. Глубоко мыслишь, мне нравится. Мангл ничего не ответила. Только сжала пальцы чуть сильнее, чем собиралась. В этот момент кто-то из ребят крикнул: — Фокси, ты реально копия своего отца! Какие слова говоришь! Кто-то засмеялся. Кто-то подхватил шутку. Кто-то вообще не придал словам значения. А Фокси на секунду замер. Лишь на секунду. Со стороны это выглядело почти незаметно — просто улыбка стала чуть тоньше, а взгляд скользнул куда-то в сторону. Но Мангл увидела. Она всегда замечала такие вещи, особенно у близких. Иногда ей казалось, что боль людей говорит громче их слов. Просто большинство предпочитает её не слышать. Фокси усмехнулся. — Повезло мне, да? Он сказал это почти беззаботно. Почти. Но на долю секунды у него напряглась челюсть. Как взгляд стал жёстче. Как пальцы сжались в кулак — и сразу же разжались. Парень засмеялся вместе со всеми. Только смех этот был неправильным. Будто принадлежал не ему. Потому что за этими словами стояли долгие вечера, проведённые в ожидании шагов за дверью. Стояли синяки, которые приходилось объяснять случайностями. Стояло детское желание однажды услышать: «Я горжусь тобой». Желание, которое так и не сбылось. И теперь каждый раз, когда кто-то говорил, что он похож на отца, ему казалось, будто всё это снова возвращается. Будто от прошлого нельзя убежать. Будто оно навсегда останется внутри него. Девушка хотела что-то сказать. Хотела остановить это. Перевести тему. Сделать как всегда — сгладить, защитить, исправить. Но не стала. Потому что знала — он не захочет. Потому что он тоже молчит. И потому что иногда легче сделать вид, что всё нормально. Она просто подошла ближе. Слишком близко, чтобы это можно было назвать случайностью. И тихо, почти незаметно, коснулась его руки. Фокси чуть повернул голову в её сторону. Ничего не сказал. Но его плечи стали чуть менее напряжёнными.

Солнце медленно уходило за крыши, окрашивая всё вокруг в мягкое, тёплое золото. Смех не затихал. Разговоры перескакивали с темы на тему. Кто-то снова спорил, кто-то шутил, кто-то просто слушал. И в центре всего этого была Мангл. Та самая. Светлая. Добрая. Спасающая.

Та, к которой можно прийти с чем угодно.

Та, которая всегда поймёт.

Она улыбалась.

Слушала.

Отвечала.

Поддерживала.

И ни разу — ни разу за всё это время — не сказала ни слова о себе.

Потому что её хватало на всех.

Кроме самой себя.

Рядом с Мангл действительно становилось легче. Она умела слушать так, будто в мире не существовало ничего важнее твоих слов. Умела замечать то, что другие пропускали. Умела находить нужные фразы. И иногда ей казалось, что именно для этого она и существует. Чтобы подставлять плечо. Чтобы спасать. Чтобы быть нужной. Потому что если однажды она перестанет помогать людям... Что тогда от неё останется? Этот вопрос приходил редко. Но каждый раз заставлял её чувствовать странную пустоту.