Последняя просьба

      Шамаш не умеет играть на лире. Струны режут уже до крови не привыкшие к такому пальцы, звук выходит коротким и рваным. Шамаш чертыхается про себя. Глядит на Энлиля — тому опять хуже, тот лежит головой на коленях его, побледневший неестественно, и прячет за улыбкой страдания.       — Продолжай, — говорит.       И Шамаш продолжает. Продолжает — уже который час подряд. Делать нечего — никого из слуг, умеющих играть, поблизости нет, а не исполнить просьбу Энлиля он просто не мог бы.       Ради Энлиля Шамаш готов на всё.       Ради светлых синих глаз, ради тихого спокойного голоса, этой загадочной вымученной улыбки… Всё, всё в нём стоит того. Стоит чего угодно.       Энлиль любит музыку. Слушая его — не возмущается даже тому, как неумело играет тот. Следит за его движениями заворожённо. Постепенно приходит в себя, видимо.       — Ты восхитительный, знаешь? — приподнявшись и садясь рядом, перебивает в конце концов мелодию своими словами. Радуясь этому редкому проявлению одобрения, благодарности даже, Шамаш останавливается на мгновение — Энлиль тянется к нему, взяв его руку в свою, касаясь затем губами изрезанных пальцев.       Шамаш смущается отчего-то, не сразу решаясь поднять взор, встретиться с прозрачными голубыми глазами напротив. Когда встречается всё же — замирает на мгновение, утопая в этом магнетическом взоре.       — Ты ведь сделаешь что угодно ради меня, так? — вопрошает вдруг Энлиль.       — Да, — отвечает Шамаш покорно.       В самом деле, Энлиль — единственный, пред кем он готов склонять голову; единственный, чьих просьб он никогда бы не ослушался; единственный, к кому он, с другими жестокий обычно, безразличный, резкий, способен испытывать такие чувства. Энлиль — из тех, ради кого можно уничтожить мир, ради кого этот самый мир и создать заново можно. Стоит ему лишь сказать слово — Шамаш исполнит, не колеблясь, всё, чего тот попросит. Потому что не может быть иначе. По статусу они равны, и Шамаш совсем не обязан ни в чём подчиняться Энлилю — просто не способен он противиться тому, кого любит так сильно.       А Энлиль усмехается лишь коротко, ещё более загадочно.       — Это хорошо, — кидает ровным тоном.       И столько смыслов скрывается за этими словами.       Шамашу хочется так сильно услышать совсем иной ответ. «Я ради тебя — тоже», или что-то в этом духе. Эти мысли он гонит прочь: никогда, ни за что Энлиль не сказал бы такого. Энлиль всегда лишь позволяет. Позволяет любить себя. Позволяет подчиняться, пресмыкаться, надеяться призрачно на взаимность. Позволяет изнывать от безответных чувств к нему — догадывается ведь, Шамаш уверен. Но и чувства эти испытывать позволяет только.       Впрочем, ему можно. Ему, Энлилю, Шамаш прощает всё — и безразличие его, и холодность, и это высокомерное позволение. Потому что… Потому что это Энлиль, опять-таки. Единственный, кого он любит; единственный, кого мог бы вообще полюбить.       — Играй дальше, пожалуйста, — просит он, вновь отстранившись. Развернувшись, ложится рядом, опять головою касаясь коленей.       И снова боль от струн пронзает пальцы — Шамаш старается не обращать внимания. Он ведь почти что бог, один из сильнейших магов, один из Пятерых. Что ему такая мелочь?..       Энлиль вновь смотрит на него воодушевлённо, удовлетворённо даже. Шамашу хочется, чтобы взгляд этот значил хоть что-то, однако понимает он: лишь властью, которую над ним имеет он, наслаждается Энлиль. И музыкой — какой бы она ни была. Энлиль любит звуки лиры. Наверное, больше, чем Шамаша.       Прикрывает глаза в наслаждении. Проходится пальцами, дрожащими всё ещё после очередного приступа, по своим длинным белым волосам, будто в раздумья о чём-то погружается. Отводит взгляд. Видно, впрочем, — по-прежнему наслаждается.       А Шамаш, продолжая скользить по струнам, думает о том, что, пожалуй, вечно готов играть ему, лишь бы только оставаться подольше здесь, подле него, рядом с ним.       Уже и солнце заходит — окрашивает небо в красно-оранжевые тона. Мелодия лиры льётся теперь куда ровнее — Шамаш привыкает, приноровившись. Ему самому, пожалуй, начинает нравиться. Главным образом — из-за того, как реагирует на то Энлиль.       «Если я сам безразличен тебе… Может, полюбишь ты хоть мою музыку?»       — Хватит. — Энлиль приподнимается, усмехнувшись, будто прочитал его мысли. Когда тот останавливается — добавляет:       — Я хочу, чтобы ты сам играл мне каждый раз. Не нужно слуг, не нужно бардов.       И теплеет что-то в душе Шамаша — точно слова эти подбрасывают дров в огонь чувств, в ней и без того пламенеющий так сильно.       — Обязательно, — соглашается он, спрятав кажущуюся столь неуместной счастливую улыбку.

***

      Энлиль падает вновь без чувств в один день, уже многим позже после того, — Шамаш подхватывает его уже привычно, не давая упасть, обеспокоенный, но ничуть не удивлённый. Несёт на крышу, вслушиваясь в тихое дыхание, не отводя от всё столь же прекрасного лица взгляда.       В этот раз Энлиль приходит в себя куда дольше — Шамаш смотрит на него уже с нескрываемым волнением, сжимая в руках лиру, уже готовясь сыграть тому, как обычно, когда он очнётся. Наконец, голубые глаза открываются — куда медленнее, чем раньше.       Совсем обессиленным кажется на сей раз Энлиль. Поднявшись, кашляет кровью, встречаясь растерянным взглядом с Шамашем. Не без усилия потянувшись к нему, сплетает со своими, дрожащими обыкновенно, его пальцы.       — Я хочу… Чтобы ты был рядом… — произносит с трудом.       — Я рядом, я здесь, я никуда не уйду, — заверяет его Шамаш. От такого тона едва ли не дрожь пробирает его.       — Думаю… Пришёл мой час, — констатирует Энлиль, встречаясь вновь с ним взглядом, уже спокойным, уверенным.       А Шамаш только и может, что с ужасом, неверяще в ответ смотреть.       — Нет… — вырывается против воли его. — Ты не можешь… Пожалуйста… Нет…       — Я хочу умереть в твоих объятиях, — просит Энлиль с несвойственной драматичностью, коей как бы даёт понять, насколько серьёзны его слова. — Ты ведь говорил, что исполнишь любую мою просьбу?       — Верно, — кивает Шамаш.       — Так исполни последнее, о чём прошу.       Шамаш не спорит: притянув его к себе, сжимает в объятиях. Слёзы сами собою льются из глаз.       — Не плачь по мне, — вновь просит Энлиль; умиротворением, смирением светится теперь его взор. Придвинувшись ближе, роняет он голову на плечо его. А Шамаш высушивает тут же свои слёзы — не даёт себе права плакать, когда Энлиль велел не делать того.       — Я люблю тебя, — бросает порывисто, решительно, осознавая, что у него, вероятнее всего, нет больше времени пытаться скрывать, подавлять это чувство. Осознаёт он и то, как сильно, должно быть, нуждается сейчас Энлиль в любви его — в любви, которую всегда столь благосклонно принимал, не отвергая.       Но тут…       — Прости, — вдруг произносит Энлиль, резко отстранившись. В прозрачно-светлых прежде глазах видит Шамаш черноту — заполняет их она до краёв, и из пальцев на руках, что всё ещё обнимают его, вырастают чёрные же вонзающиеся в плоть острые когти.       — На самом-то деле, такова моя последняя просьба, — говорит он холодно, будто отчуждённо. — Ритуал передачи времени… Ты ведь позволишь мне завершить его?       Ритуал передачи времени… Шамаш прекрасно помнит, в чём именно заключается суть того.       Начиная искажаться смертью, маг может обрести бессмертие, поглотив годы, что отмерены судьбой другому магу.       Для второго то, конечно же, фактически неминуемо означает смерть.       Впрочем, Шамаш вновь и тени сомнения не выражает — кивает покорно, не позволяя себе сопротивления.       Одна любопытная деталь ритуала этого приходит в последние секунды вдруг в мысли его.       И точно в ответ на мысли эти, вновь приближается к нему Энлиль, касаясь своими губами его.       Поцелуй — последнее, что завершает ритуал.       Ощутив вкус крови на чужих губах, Шамаш чувствует, будто бы жизненная сила покидает тело его.       Оторвавшись, Энлиль усмехается — впервые так хищно, так самодовольно. Ни капли сожаления, очевидно, не чувствует.       А потом темнеет резко перед глазами Шамаша всё.       Последней нотой звенит выпавшая из рук лира.       «Пусть так… — перед тем, как сознание окончательно покинет его, успевает подумать Шамаш. — Даже такой ценой… По крайней мере, я смог сделать что-то, чтобы спасти его. Последнюю просьбу исполнить сумел».