Последняя просьба

      …В одном из самых дальних, никем не посещаемых залов дворца Пятерых лежит, сокрытый прозрачным стеклом, юноша, на чьём лице навсегда застыла улыбка. По-прежнему безупречно вечно юное лицо его.       Он не жив и не мёртв — застрял где-то между. Не слышно его дыхания, не слышно сердцебиения — лишь то, что до сих пор таким же прекрасным, не затронутым разложением осталось тело, доказывает, что что-то в нём ещё поддерживает жизнь. Жизнь, что пылала когда-то огнём в горящем сердце его. Жизнь, что пылает теперь точно так же в другом сердце — прежде холодном подобно льду, но сейчас теплеющем на мгновенье.       — Знаешь… Я правда благодарен тебе, Шамаш. За всё. — Энлиль склоняется над ним, проводя пальцами по стеклу. Переведя взгляд на лиру, что по непонятному стечению обстоятельств всё ещё покоится в руках его, добавляет:       — И пожалуй… Я в самом деле хотел бы, чтобы ты сыграл мне ещё раз ту мелодию.       То ли жизнь та отдаётся этими чувствами, внезапными, необъяснимыми, то ли всегда были, сокрытые тщательно, они в душе его — Энлиль не знает.       Не знает — но отчего-то тоска, неудержимая скорбь охватывает всё существо его.       И слёзы сами собою появляются в голубых глазах.       «Вот чёрт… Не думал, что буду плакать по нему», — усмехнувшись, отмечает про себя он.       «Какая нелепость», — думает, однако солгал бы, если сказал бы, что не винит себя ни в чём, что слёзы эти не искренни.       Потому что не было — и нет — никого у него в этом мире, кроме Шамаша.       Единственного, кто любил его.       Единственного, кто готов был на всё ради него.       Единственного, чья музыка раз за разом достигала самого сердца его.       Сердца ледяного — лишь сейчас таять себе разрешающего. Как разрешает себе он — сильнейший маг воздуха, один из Пятерых, — проявить эту минутную слабость, не сдерживая своих эмоций.       Хотя бы сейчас. Хотя бы здесь.       Наедине с телом единственного того, кому не был безразличен он.       Того, чей огонь согревает и по сей день.       Теперь — изнутри души его собственной.

***

      За окном — как в душе — непогода, гроза. Сегодня маги отчего-то не гонят её прочь — заняты другими делами, наверное. Шамаш всегда любил грозу — говорил, что она подобна разгорающемуся в небе огню.       Наверное, и чувства его такими же были — подобно грому и молнии, страстными, разрушительными. Его же самого разрушающими.       Он и сам был подобен стихии — стихии, которую лишь Энлиль усмирить умел.       Не хочется Энлилю выходить на крышу вновь.       — Играй, — кидает он барду, сидящему неподалёку.       Но пустой и бессмысленной ощущается отчего-то ему мелодия.       Не сравниться ей с той, что любви полна была.       …Пара минут — и Энлиль гонит эти мысли прочь: пора возвращаться к тому, что действительно важно ему.       Пряча глупые чувства поглубже — усмехается, как и всегда.       Негоже ведь почти божеству вроде него скорбеть, тосковать по кому-то, кем он лишь пользовался.       В конце концов, так было нужно.       В конце концов, так было правильно.

***

      И всё-таки, оправдывая то скукой, возвращается вновь в тот зал — раскат грома слышится в небе в этот момент, сменяясь стуком капель дождя, — и подходит снова к нему, смотря сквозь стекло.       — Я любил тебя, — произносит будто бы против своей воли.       Опять ли чужие чувства взгорают в его душе?..       Энлиль не находит ответов.       «Вечера вроде сегодняшнего, в самом деле, созданы для воспоминаний», — оправдывает сам себя.       Выходя из зала — закрывает дверь.       Возвращаться не хочет больше.       Никогда, желательно.       Никаких сожалений.       Здесь и сейчас, возвращая себе привычную невозмутимость, навек он с этим воспоминаньем прощается.       В — который уже? — последний раз бросает прощальный же взор на него.       Ведь жизнь — благодаря нему — продолжается.       «Пожалуйста, живи», — такой, Энлиль уверен, последняя просьба Шамаша была бы, если бы успел — посмел — тот произнести её.