Другой Вэй

— Что? — поднял бровь Люк Джейд Голдштайн, поймав на себе взгляд своего начальства, по совместительству — старого делового партнера. ( — Почему Голдштайн, а не просто Голд? — Бухгалтер по фамилии Голдштайн звучит как-то солиднее, не находишь?) — Каблуки, — лаконично ответил ему Эван Джон Лань. Цзинь Гуанъяо — разумеется, это был он — лениво осмотрел свои туфельки с пряжками, которые, на его взгляд, прекрасно дополняли приталенный костюм-тройку в клеточку и совпадали по орнаменту с галстуком-бабочкой. — Отличные туфли, а какие удобные! Я в них как-то раз марафон на пять ли пробежал. — Ты спер их из гардеробной Людовика? — проницательно сказал Лань Ванцзи. — Не спер, а просто взял ненужное, — терпеливо исправил его Цзинь Гуанъяо. — Ты же помнишь Луи, он не надевал одни и те же туфли больше трех раз. — Ага. Видимо, взамен ты оставил в Версале чутье на современный стиль, — бесстрастно сказал Лань Ванцзи. — А ты все еще хранишь тот цилиндр, который купил для коронации Ее Величества Виктории? — невинно поинтересовался в ответ Цзинь Гуанъяо. — Он мне дорог как память, — процедил Лань Ванцзи. Цзинь Гуанъяо звонко засмеялся и поймал на себе печальный, с ностальгической ноткой взгляд Лань Ванцзи. Смеяться сразу расхотелось: человечным и печальным он очень напоминал своего брата, Сичэня, каким Яо видел его в последний раз. Сам же он, Яо знал, иногда напоминал Лань Ванцзи и того Вэя, и Сюаньюя — особенно теперь, когда коротко стригся. Они как-то раз даже попробовали переспать, но слишком уж темпераменты были — не те. Когда ты бессмертен, привязанности теряют свое значение: все близкие неминуемо умирают, и в итоге дело ты иметь можешь только с таким же бессмертным — пусть и старым врагом. Киото, 1022 Лань Ванцзи давно понял, что ему не внезапное бессмертие привалило: это был не случай Цзян Ваньиня, который в Долгую Ночь в Пристани Лотоса яростно защищал своих дочерей от оголодавших темных созданий сначала Цзыдянем, а когда сил на использование хлыста не осталось — двумя мечами, пока не пришла подмога. Ванцзи видел это. Когда по Пристани Лотоса пронеслась «кавалерия» из дружественных кланов, Цзян Ваньинь упал на колени, выдохнул… и его раны зажили на глазах. Два откушенных пальца не отросли, конечно, но он исцелился за мгновения! И, сам себе удивляясь — откуда силы взялись? — поднялся на ноги, будто не сражался вот только что из последних сил. Ванцзи же… не мог даже пораниться. Как будто на нем стоял самый мощный щит, против которого любые средства были бессильны. И когда Цзян Ваньинь стал бессмертным у него на глазах, он все понял. Вэй Йен, когда уходил, вдохнул в себя все могущество Тигриной Печати. Он заклинал голосом даже случайно, и когда его силы увеличились во много раз, потребовав от Ванцзи прожить лучшую жизнь и купить таинственные айфоны его семье, айфоны, которые изобретут еще очень нескоро, он — случайно! — проклял его. Как проклял его клан на уязвимость песням, которые еще не написали, только хуже. Ванцзи тогда не знал, хотел ли он жить так долго, чтобы исполнить наказ. А уже похоронив и дядю, и брата, и мужа — даже правнуков своего дорогого Сычжуя, который, только когда ему минуло тридцать, наконец начал звать его отцом — и засадив все Облачные Глубины коноплей (потому что он был Бессмертным Главой Лань, кто мог ему указывать, «старейшины», которых он помнил еще агукающими?), начал искать других бессмертных, которые могли бы помочь ему с его проблемой. Никто не знал, на какой горе засела Баошань-саньжэнь, да и Йен упоминал что-то о «старой манде». Цзян Ваньинь? Без комментариев, Лань Ванцзи сам видел, как тот стал бессмертным. Все, кто знал, где могла скрыться Лань И, давно ушли на перерождение. И поэтому, когда на ночной охоте в Чжэцзяне Ванцзи услышал о бессмертном синтоистском монахе из Дунъи, то решил, что терять ему, в общем, уже нечего, и, выдав далекой правнучке Сычжуя, которую в своем Ордене считал самой адекватной, печать главы и право решать важные вопросы в его отсутствие, ломанул через море, на восток. В Хэйане хорошо знали своего доброго бессмертного. Общаться приходилось письменно, но дорогу к храму Ванцзи все-таки нашел. Жрицы объяснили, что Хикару-сенсей в это время всегда медитирует у водопада, но вернется к обеду, если Ванцзи будет угодно подождать, а у Ванцзи было все время мира — разумеется, ему было угодно. В синтоистском храме он никогда не был, и никто не мешал ему обследовать территорию, чем Ванцзи и воспользовался. Было, в общем, довольно симпатично, ему нравилось. В какой-то момент он набрел на коллекцию памятных табличек, и одна из них — старая, почти такая же старая как он сам — привлекла его внимание. Су Шэ, в быту Миншань, где-то он слышал это имя… — …Сичэнь-гэ? — неуверенно сказал голос у него за спиной, и Ванцзи обернулся. Очень, очень знакомые черты, несмотря на непривычное одеяние и обритую голову. — Сюанью… — начал было он, но минутку, своего мужа Ванцзи похоронил давным-давно, а значит, это был… — Ты?! — Бля, — сказал Цзинь Гуанъяо, тоже его опознав. И тут же дал деру — что удивительно, не спотыкаясь на неудобных гэта. — Стоять! — командным тоном рыкнул Ванцзи и побежал за ним, начисто позабыв про меч. … — Ваньинь — бессмертный, вот уж от кого не ожидал! — фыркнул Цзинь Гуанъяо, подливая себе в чарку теплого сакэ. Ванцзи, по обыкновению, смолил свою траву. Они подрались — примитивно, на кулаках, Ванцзи чуть не сломал Цзинь Гуанъяо шею, тот в отместку заехал ему гэта по лицу. Потом подрались еще раз. А затем бывший Главный Заклинатель сказал: слушай, братец Лань, а пойдем выпьем. И Ванцзи подумал — когда ему еще встретится кто-то, с кем было так много общих знакомых и воспоминаний? И проблем. И неожиданно для себя согласился. — Я тоже, — признался Лань Ванцзи. — Но если кому и суждено было достигнуть бессмертия в битве, то ему. Цзинь Гуанъяо, подумав, согласно кивнул. — А что ты? — Я не бессмертен. Я проклят, — мрачно сказал Ванцзи. Он затянулся дымком поглубже и рассказал историю Вэй Йена без купюр. Шелковый путь, близ Самарканда, 1257 — Эй, возничий! — позвал голос с неба, и повозка с тюками, в которой прикорнул Ванцзи, начала притормаживать. Он приподнял закрывавшую глаза шляпу и посмотрел в небо. Против солнца лица было не разобрать, но он знал этот голос, знал этот меч, который столетиями хранился в Башне Золотого Карпа. — Возьмешь в конвой? — улыбнулся Цзинь Гуанъяо, спрыгивая с меча на землю. — А мне почем знать, что ты не разбойник с чужим мечом? — подозрительно сказал хозяин повозки. Ванцзи закатил глаза, но подниматься не стал: ему хотелось поспать перед ночным патрулем. — Я знаю этого разбойника, — негромко сказал Ванцзи со своего спального места, снова сдвигая шляпу на глаза. — Родня бессмертному Саньду-шэншоу. — Мда? — с сомнением произнес торговец. — Больно несолидный для имперского заклинателя. — Я же не разумом скорбный — синее в дальнюю дорогу брать, — пожал плечами Цзинь Гуанъяо. Хозяин повозки, поразмышляв, махнул рукой. — Раз господин Лань тебя знает, то запрыгивай. — Спасибо, добрый человек! — медово сказал Цзинь Гуанъяо, и повозка снова тронулась, покачнувшись, когда рядом с Ванцзи приземлилось еще одно тело. Ванцзи вздохнул, предполагая, что поспать больше не удастся. — Цзиней обворовал? — вполголоса сказал он. — Забрал обратно — меч мой, — довольно сказал Цзинь Гуанъяо. — А с каких пор Облачные Глубины стали Конопляными? — С тех пор, как я стал главой и засадил их коноплей, — прояснил очевидное Ванцзи. — Ты чего из Хэйаня вылез? — Соскучился, — съехидничал Цзинь Гуанъяо. — В Поднебесной меня кроме тебя и Ваньиня уже давно никто не помнит, а в Хэйане пошли беспорядки между монастырями — даже меня никто не слушает! Безобразие. На запад поеду, там самая жизнь, говорят. — Ты решил что-то замутить, — подозрительно, но крайне лениво сказал Ванцзи. — Может быть, — мечтательно сказал Цзинь Гуанъяо и откинулся на соседний тюк, сложив руки за голову. Рим, 1562 Народ шел мимо лавочки китайских специй к площади, где, как правило, сжигали кого ни попадя. Лань Ванцзи, проводивший инвентаризацию (он, правда, еще не знал такого слова), высунулся из подсобки и спросил: — Кто сегодня в меню? Цзинь Гуанъяо, довольно считавший прибыль (он еще не мог сравнивать, но в те времена торговать специями было так же выгодно, как в будущем торговать наркотиками), ответил: — Некий Терцо из Веллетри, ученик того маньячины, который сваял Давида. У Цзинь Гуанъяо была эйдетическая память, что позволяло ему вести бизнес на голову лучше прочих торговцев Рима. Этого понятия он тоже пока не знал. Лань Ванцзи уронил латунные весы, и Цзинь Гуанъяо заинтересованно посмотрел на своего партнера по бизнесу. — Что он сделал? — хмуро сказал Лань Ванцзи, накидывая плащ. — Рисовал много Иисуса, — хмыкнул Цзинь Гуанъяо, которому это показалось очень смешным. — Китайцем, османом, черным, и даже, не поверишь, евреем! Ты куда собрался? — Это может быть Вэй Йен, — ответил Лань Ванцзи, выходя на улицу. — Что… — Цзинь Гуанъяо моргнул, подумав, что неправильно расслышал, а затем схватил собственный плащ, и, заперев лавку, последовал за Лань Ванцзи. — В каком смысле, Вэй Йен? Ты же не собираешься отвязывать его от столба?! Лань Ванцзи замер перед ним так резко, что Цзинь Гуанъяо чуть в него не врезался. Кулаки его были сжаты, брови сведены. — …нет. Он меня не помнил, значит меня не должно там быть. Когда он медленно развернулся и пошел обратно, к лавке, Цзинь Гуанъяо облегченно выдохнул. — Ты хочешь, чтобы он снял с тебя проклятие, дать ему в нос, или позвать на сеновал? — мягко спросил он у смурного Лань Ванцзи. Тот оглянулся и вздохнул. — Я давно уже не знаю ответа на этот вопрос. Когда Цзинь Гуанъяо открыл лавку и снова занялся подсчетом прибыли, Лань Ванцзи, оставив и подсобку, и весы, встал перед ним, хмурясь. — Цзинь. — А? — Давай уедем из этого города. Цзинь Гуанъяо глянул на реки простолюдинов, которые хотели посмотреть на сожжение очередного еретика, на кучу золота. Подумал о том, что их, «косоглазых», может заложить любой, кто позарится на их небольшой капитал. И улыбнулся, легко похлопав Лань Ванцзи по руке. — Как насчет Тулузы? Алькатрас, 1935 — Эй, Голдстайн, тебе письмо, — мерзко улыбнулся Цзинь Гуанъяо охранник. Тот не стал исправлять его произношение, и только вежливо, как работник розничной торговли, улыбнулся. — Благодарю, сэр. Вскрытое письмо прилетело ему в лицо. — Там херня на твоем тарабарском. Полагаю, твой босс предлагает тебе повеситься по-хорошему, — хохотнул охранник, и ушел дальше почту раздавать. Цзинь Гуанъяо закатил глаза и широко ухмыльнулся: в конверте было не письмо, и не записка. Там был талисман перемещения. — Ты чего лыбишься? — недовольно сказал ему сосед по камере. — Прости, Трэвис, тебе все равно никто не поверит, — хмыкнул Цзинь Гуанъяо, активируя талисман. Столько лет прошло, а в том, как сложить два и два и получить пять, Лань Ванцзи был все так же безнадежен.