Всё началось с железной дороги

      Солнечные лучи заливали уютную кухню. Антон, в одних низко сидящих спортивных штанах, стоял у плиты, помешивая в кастрюльке овсянку и одновременно пытаясь сварить кофе в турке. Он был сосредоточен, слегка взъерошенный и невероятно милый в этой утренней расслабленности.       В дверном проёме появился Арсений. Он тоже босиком, в пижамных брюках, с заспанным и довольным видом. Он бесшумно подкрался к Антону сзади, скользнул руками вокруг его талии и прижался губами к его голому плечу.       — Ммм... Пахнешь кофе и... мной. Лучший запах на свете.       Антон, вздрогнув от неожиданности, но тут же расслабляясь в его объятиях, улыбаясь и поворачиваясь вполоборота, огрызается:       — Отстань, горячее прольёшь... Я тут борюсь за завтрак для всей нашей неожиданно разросшейся семьи.       Арсений, не отпуская, начинает нежно целовать его шею, чуть ниже затылка.       — А я голоден совсем не по овсянке... — его руки скользнули чуть ниже по животу Антона.       Антон фыркает, отставляет кастрюлю в сторону и поворачивается к нему лицом. Он обвивает руками шею Арсения, его глаза блестят от смеха и утренней неги.       — Ну ты и жадина с утра... — шепчет он и тянется к нему для долгого, ленивого, сладкого поцелуя.       Они полностью поглощены друг другом, забыв обо всём на свете. Кофе начинает подгорать. Именно в этот момент на кухню, с сияющей утренней улыбкой и фразой «Доброе утро, я вроде ничего не забыла...», заходит Ева Евгеньевна.       Она замирает на пороге. Картина, открывшаяся её глазам, была исполнена такой интимной, бытовой нежности, что кричать или пятиться было бы нелепо.       Антон и Арсений разъединяются и резко разворачиваются к дверям, как два школьника, пойманные за курением в туалете. Лица у обоих становятся пунцово-малиновыми. Антон инстинктивно хватает со стола полотенце, как будто это может его прикрыть.       Наступает секунда оглушительной тишины, которую нарушает только шипение подгорающего кофе.       Ева Евгеньевна стоит с абсолютно непроницаемым лицом. Потом её губы дрогнули, глаза сузились. И наконец, она не выдерживает и разражается громким, раскатистым, счастливым смехом. Она смеётся так, что слезы выступают на глазах, и она вынуждена опереться о косяк двери.       — Ой... Ой, мальчики, простите старую дуру! — выдыхает она, вытирая глаза. — Я... я просто за своими сережками... Кажется, я выбрала не самый удачный момент для поисков сокровищ!       Арсений с лицом цвета свеклы, пытается сохранить остатки достоинства:       — Мам... доброе утро...       Антон прячет горящее лицо в полотенце и издаёт из него глухой стон:       — Я сейчас сквозь пол провалюсь...       Ева Евгеньевна, всё ещё посмеиваясь, проходит на кухню, с лёгкостью игнорируя их смущение, как опытный генерал, игнорирующий панику новобранцев.       — Так, ясно-понятно. Кофе, я смотрю, уже имеет... насыщенный аромат. — Она выключает плиту. — Антон, дорогой, не парься. В нашем роду все Арсении такие — нежные и приставучие с утра. Мужики как мужики. — Она подмигивает Антону, который выглядывает из-за полотенца. — А теперь давайте-ка проведём экстренное совещание: кто бежит в ближайшую булочную за свежими круассанами, пока я пытаюсь реанимировать этот... э-э-э... кофе?       Её простой, бытовой тон и полное отсутствие осуждения мгновенно разряжают обстановку. Позор сменяется облегчённой неловкостью.       Арсений, откашлявшись, бормочет:       — Я схожу.       — И я с тобой! — почти выкрикивает Антон, с огромным облегчением хватаясь за возможность сбежать.       Через пять минут они выходят из подъезда, красные, как раки, и не глядя друг на друга. А потом одновременно оборачиваются и лопаются от смеха прямо на улице, держась за животы.       А Ева Евгеньевна остаётся на кухне, наливает себе воды, смотрит в окно на смеющихся сына и его парня и улыбается самой счастливой улыбкой. Её мальчик нашёл свою любовь. Немного дурацкую, очень стеснительную по утрам, но самую что ни на есть настоящую. И это лучшее утро за последние годы.                                           *****       Они возвращаются с круассанами. На кухне пахнет нормально сваренным кофе, Ева Евгеньевна всё-таки его реанимировала. Наступает самый неловкий момент — сесть за стол.       Ева Евгеньевна берёт на себя роль режиссёра:       — Арсений, садись сюда. Антон, садись рядом с ним, а то он опять на меня смотреть будет, как провинившийся щенок. Расслабьтесь вы уже! — она выдерживает небольшую паузу, — знаете, я вчера сначала растерялась. А сегодня утром смотрю на вас и думаю — а ведь это так естественно. Гораздо естественнее, чем у многих разнополых пар, которые я знаю.       Антон и Арсений одновременно переглянулись, слегка улыбнувшись друг другу.       Неловкость прошла, осталась лёгкость. И тут Ева Евгеньевна окончательно расслабляется, говоря:       — Так, мальчики, раз уж мы тут все собрались и чувствуем себя как... ну, вы поняли... предлагаю внести ясность. Следующие выходные. Вы оба ко мне на дачу. Шашлыки. Никаких отговорок. Мне нужно на вас насмотреться в нормальной обстановке, а не в перерывах между вашими... рабочими процессами. — Она подмигивает.       Это не просто приглашение. Это интеграция. Она официально включает Антона в семейные ритуалы. Арсений тронут до глубины души.       Пока они говорят, Тимоша запрыгивает на колени к Еве Евгеньевне.       Антон с паникой выкрикивает:       — Тимоша, слезай! Он сейчас шерсть везде...       Ева Евгеньевна гладит мурчащего кота и, улыбаясь, отвечает:       — Да пусть сидит. Хороший кот. Умный. Чувствует, что своя душа. — И она снова смотрит на них с улыбкой. Этот взгляд говорит: «Кот принял, я приняла. Добро пожаловать в семью».       Мама собирается уходить. Прощание уже совсем другое.       Она обнимает Арсения.       — Береги его. Он золотой. И себя не забывай.       Затем женщина поворачивается к Антону. Не для рукопожатия, а для объятия.       — Антон, спасибо, что ты есть. У меня теперь, считай, два сына. Надоедать буду вдвое больше.       После её ухода Арсений и Антон стоят в прихожей в тишине. Потом Антон медленно сползает по стене на пол и говорит:       — Го-о-осподи... У меня теперь есть ещё одна мама.       Арсений подошëл к нему впритык, присел на корточки, положил руку на стену и прошептал:       — А познакомь меня со своей мамой. Твоих бабушку, дядю и сестру я уже знаю. Кстати, может, попозже съездим к ним?       Антон улыбнулся и повернул голову в сторону гостиной.       — С тобой хоть на край света. А с мамой... я тебя познакомлю. Она как раз написала мне вчера, что хочет приехать сюда.       — Вот и славно. — Арсений приклонился ещë ближе и расплылся в улыбке, переходя на шëпот, — а... как ты меня представишь?       Антон опустил глаза, многообещающе улыбнулся, положил руку Арсению на грудь и стал медленно вести ею вниз.       — Ну как же... любимый человек, партнер, парень, — Антон остановил руку у Арсения на штанах и поднял глаза, — и крайне строгий начальник.       Фраза Антона о «строгом начальнике» прозвучала как вызов, как искра, упавшая в бензин. В его глазах плясали озорные огоньки, а рука, лежащая на Арсении, была и нежна, и властна одновременно.       Ответ Арсения был мгновенным и яростным. Он не поцеловал его, а налетел на него губами, как будто хотел поглотить, вобрать в себя. Это был не поцелуй, а заявление. Рука Антона соскользнула с его штанов, а его собственная рука вцепилась в бедро Антона, с силой прижимая его к себе. Дыхание сбилось, стало прерывистым, горячим.       — Строгий?.. Сейчас я тебе покажу настоящую строгость.       Он снова вцепился в его губы, поцелуй стал глубже, почти болезненным. Арсений вёл себя так, будто хотел стереть все границы, раствориться в Антоне, забыть обо всём на свете. Его руки скользнули под футболку Антона, ладони прижались к горячей коже спины, и Антон издал тихий, одобрительный стон, впиваясь пальцами в его волосы.       Казалось, ещё секунда — и они не доползут даже до спальни, а рухнут прямо здесь, в прихожей, на пол.       Но вдруг что-то щёлкнуло в Арсении. Именно в тот момент, когда его рука резко потянулась к поясу штанов Антона, чтобы расстегнуть его. Он почувствовал, как его собственное тело напряглось до предела, как в висках застучала кровь, а в груди вспыхнул знакомый, холодный страх.       Он резко оторвался. Не плавно, а почти оттолкнув Антона от себя. Они стояли, тяжело дыша, губы распухшие, глаза, затуманенные страстью. На лице Арсения было не желание, а почти паника.              — Арс... что? Что случилось?       Арсений отводит взгляд, его руки, только что такие сильные, беспомощно повисают вдоль тела. Он делает шаг назад, прижимаясь спиной к противоположной стене.       — Всё. Нельзя.       Антон смотрит на него с недоумением и обидой.       — Почему? Я что-то не так сделал?       Арсений закрывает глаза, сжимает кулаки. Говорит тихо, с ненавистью к себе:       — Нет... Ты всё делаешь слишком правильно. Я... я не могу. Я сейчас не справлюсь. Я... я могу тебя поранить. Я всегда так... я не умею... сдерживаться.       Это было признание, вырванное из самой глубины. Он боялся не секса. Он боялся своей собственной ярости, своей одержимости, той тёмной стороны своей натуры, которая просыпалась в страсти. Он боялся, что в пылу забудется и причинит боль тому, кого любит больше жизни.       Антон смотрел на него несколько секунд, и понимание медленно загоралось в его глазах. Он видел не отвержение, а страх. Страх любящего человека причинить вред.       Он не стал подходить ближе. Он остался на своём месте, у стены, и сказал очень спокойно:       — Арсений. Посмотри на меня.       Тот медленно поднял на него глаза. В них была боль и стыд.       — Ты мне никогда не сделаешь больно, — Антон сказал это с такой непоколебимой уверенностью, будто говорил о законе всемирного тяготения. — Потому что твои руки, даже когда они сжимаются, знают, что это — я. А ты не умеешь ломать то, что любишь. Это не в твоей природе. — Он сделал маленький, осторожный шаг вперёд, как к испуганному зверю. — А если ты боишься... значит, мы будем двигаться медленнее. Пока ты не поверишь в это сам. Мне некуда спешить. — Он попытался улыбнуться, и это получилось немного криво, но невероятно тепло. — И я запрещаю тебя бояться самого себя. Понятно?       Арсений смотрел на него, и напряжение понемногу спадало с его плеч. Он видел не жалость, а терпение и силу.       — Понятно, — прошептал он.       — Вот и хорошо, — Антон подошёл вплотную, но не стал его целовать. Он просто обнял его, прижал его голову к своему плечу и погладил по спине. — Никаких крайностей света сегодня. Давай просто ляжем спать. Днём. Как два законопослушных бухгалтера.                                           *****       После истории с мамой и нескольких дней затишья в квартире воцарилась почти что пасторальная атмосфера. Они готовили ужин вместе, мирно обсуждали планы на выходные на даче. Арсений был спокоен и расслаблен, как давно уже не был.       И вот, когда они мыли посуду Антон, глядя в затылок Арсению, сказал невинным тоном:       — Слушай, а помнишь, как мы познакомились? Ты тогда меня так жëстко толкнул, злился, я всë себе отбил.       Арсений фыркнул, не оборачиваясь:       — Лучше пара ушибов, чем жестокая смерть.       — Может быть, — Антон подошёл к нему почти вплотную сзади, так что Арсений почувствовал его дыхание на своей шее. Его голос стал тише, с бархатистой, опасной ноткой. — А может, мне просто с самого начала понравилось, как ты злишься. Ты весь сжимаешься, как пружина, глаза становятся ледяными... Очень красиво.       Арсений замер с тарелкой в руках. Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это была не просто ласка. Это была провокация. Чистой воды.       — Антон... — он предупредительно произнёс его имя.       Но Антон не остановился. Он обнял его за талию и прижался к его спине, продолжая шептать ему на ухо:       — И сейчас ты тоже злишься. Чувствую. Тебе не нравится, когда я вот так на грани. Когда напоминаю тебе, что ты не только мой милый Арсюша, который котёнка с улицы принёс. А ещё и тот парень, который может прижать меня к стене так, что у меня дух перехватит.       Арсений резко развернулся. Его глаза действительно вспыхнули. Но это был не гнев, а тот самый огонь, который так нравился Антону – смесь ярости, желания и потери контроля.       — Ты точно этого хочешь? — его голос прозвучал низко и хрипло. — Ты уверен, что готов? Потому что если я сейчас сорвусь... останавливать меня будет уже поздно.       Это был не вопрос, а последнее предупреждение. Испытание на прочность.       Антон дерзко улыбнулся, его глаза блестели азартом. Он медленно провёл пальцем по мокрой от мыльной пены майке Арсения на груди.       — А кто просит останавливать?       Этой фразы было достаточно.       В следующее мгновение Арсений уже не сдерживался. Он не поцеловал Антона, а буквально набросился на него, откинув всю осторожность. Его поцелуй был грубым, требовательным, почти болезненным. Он оттеснил Антона от раковины к кухонному столу, с грохотом смахнув с него оставшиеся ложки.       Всё это было стремительно, жарко и до безумия возбуждающе. Но в самый пиковый момент, когда Арсений, уже почти теряя голову, рванул его футболку, он снова замер.       Дыхание сбилось. Он смотрел на Антона снизу вверх – на его раскрасневшееся лицо, распухшие губы, глаза, полные абсолютного доверия и ожидания. И снова, как и в прихожей, его пронзил тот же страх. Страх перейти грань.       Но на этот раз Антон был готов. Он не дал ему отступить.       — Эй, — он мягко, но твёрдо взял его лицо в ладони, заставив встретиться взглядом. — Никаких «стоп». Я твой. Всё моё — это твоё. И я сам решаю, что со мной делать. Понял? Если я скажу «стой» — ты остановишься. А пока я не сказал... не смей прятаться от меня.       И в этих словах не было вызова. Была абсолютная вера и передача власти. Он давал ему разрешение. Разрешение быть темным, страстным, неудержимым – и при этом оставаться любимым.       Арсений смотрел в его глаза и видел там не страх, а опору. И этот взгляд сломал последние преграды.       — Хорошо, — просто сказал он, и его голос обрёл новую, спокойную силу. — Но если что...       — Я знаю, — перебил его Антон, снова притягивая к себе для поцелуя, на этот раз более нежного, но не менее страстного. — Теперь заткнись и сделай уже что-нибудь.       Арсений, наконец-то отпустив тормоза, с новой уверенностью и страстью целует Антона. Они уже оторвались от кухонного стола и движутся в сторону спальни, сбрасывая по пути с себя одежду. Воздух наэлектризован. Кажется, ничто не может их остановить.       И тут раздаётся пронзительный, настойчивый звонок в дверь.       Они замирают как вкопанные, в полуметре от заветной двери в спальню. Дыхание сбито, волосы всклокочены, губы распухшие.       Антон возмущается:       — Ну вот блин... Опять?!       Арсений прикрывает глаза, стискивая зубы от фрустрации.       — Я не открою.       Звонок повторяется, ещё более настойчиво. Затем раздаётся голос за дверью — весёлый, писклявый и абсолютно неуместный.       Это была Таисия.       — Арсюнь, открывай, это я! Срочные документы принесла! У меня тут пирог домашний ещё, с вишней! Я знаю, ты дома, у тебя свет горит!       Антон падает лбом на грудь Арсению с глухим стуком.       — Всё... Она стоять будет до утра. У неё упёртости на десятерых.       Арсений издаёт длинный, страдальческий стон.       — Она же реально будет кричать под дверью, что у неё срочные документы... Соседи вызовут полицию.       Они стоят несколько секунд, прислушиваясь к тому, как Таисия начинает насвистывать какую-то песенку в дверной глазок.       Антон вдруг начинает трястись от беззвучного смеха.       — Знаешь что? Это знак. Вселенная явно намекает, что нам нужно больше платонических объятий и вишнёвого пирога.       Арсений смотрит на него — на его смеющиеся глаза, на его разметавшиеся волосы, на всю эту абсурдность ситуации — и его фрустрация чудесным образом растворяется. Он тоже начинает смеяться, тихо, с облегчением.       — Ладно, — он тяжко вздыхает, поправляя свою футболку. — Но пирог она оставляет. Это компенсация за моральный ущерб.       — Идиот, — нежно говорит Антон, целуя его в щёку, и идёт открывать дверь, на ходу пытаясь привести себя в более-менее божеский вид.       Дверь открывается. На пороге стоит Таисия с сияющей улыбкой, огромной папкой в одной руке и дымящимся пирогом в другой.       — Ой-ой-ой! Я что-то вовремя? Или НЕвовремя? Лица у вас какие-то... потрёпанные. Рабочим процессом, небось, занимались?       Антон, вешая её пальто, убитым голосом произносит:       — Таисия, ты просто ангел-хранитель. Спасаешь нас от нас же самих.       Арсений, забирая у неё пирог с таким видом, будто это военный трофей, недовольно бурчит:       — Документы, говоришь? Какие ещё документы в девять вечера?       — А это я так сказала, для солидности! — смеётся Таисия, проходя на кухню. — На самом деле, мне просто скучно было, и я пирог испекла. Ну, как вы тут, в любви? — она подмигивает им обоим.       И вот они уже втроём сидят на кухне, едят невероятно вкусный вишнёвый пирог, Таисия болтает без умолку, а Арсений и Антон переглядываются через стол. В их взгляде уже нет невыносимого желания, а есть понимающая, немного уставшая нежность. Их страстный порыв превратился в вот это — в дружескую, немного бестолковую, но такую тёплую компанию.       Позже, провожая Таисию, Арсений обнимает Антона за плечи и шепчет:       — Ничего. Наша очередь ещё впереди. А пирог, кстати, и правда офигенный.       Антон усмехается.       — Да уж... С такими друзьями и враги не нужны. Но ты знаешь... это даже мило.       В квартире воцарилась благословенная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов. Арсений и Антон, словно вымотанные, но довольные солдаты после странной битвы, брели в спальню.       Антон, падая лицом в подушку, издаёт стон.       — Всё. Я мёртв. Таисия выжала из меня все соки даже не пирогом, а своими рассказами.       Арсений стоит рядом, снимая часы и аккуратно кладя их на тумбочку. Говорит с лёгкой, уставшей ухмылкой:       — Зато документацию завтра сдадим без проблем. Она, как всегда, всё проверила до запятой. — Он садится на край кровати и кладёт руку на спину Антону. — Двигайся.       Антон с неохотой отползает, давая ему место. Арсений ложится рядом, поворачивается на бок и молча, привычным движением притягивает Антона к себе. Тот с облегчением вжимается спиной в его объятия, издавая довольный вздох.       Минуту лежат в тишине. Потом Арсений, не открывая глаз, говорит спокойным, констатирующим тоном:       — Ты весь в крошках.       Антон фыркает, не двигаясь.       — Это плата за вишнёвый пирог и наше душевное спокойствие. Будешь меня сейчас отчитывать за несоблюдение санитарных норм в постели?       — Нет. Просто констатирую факт. Как начальник. — Он делает паузу. — И как человек, которому потом эти крошки будут колоться в бок.       — Спина у тебя не из бархата вообще-то, — огрызается Антон, но ещё больше прижимается к нему.       Арсений не отвечает. Вместо этого он просто проводит ладонью по его спине, смахивая те самые крошки на пол. Жест простой, бытовой, но в нём столько привычной, почти супружеской нежности, что Антон замолкает.       Через несколько минут Антон, уже почти спящий, бормочет:       — Послезавтра... на дачу... к твоей маме...       — Угу, — так же сонно отзывается Арсений. — Тишина. Никаких Таисий с документами в девять вечера.       — Она и туда до нас доберётся, — пророчески бормочет Антон. — С огнетушителем и новым рецептом пирога.       Арсений слабо усмехается в его волосы, и его смех переходит в зевок.       — Спи уже.       Они засыпают. Арсений не брезгливый зануда — он прагматик. И его прагматизм в данный момент подсказывает, что гораздо проще стряхнуть крошки и обнять того, кого любишь, чем устраивать сцены.                                           *****       Воздух густой и спёртый, пахнет дешёвым алкоголем и старой жареной едой. Эдуард молча моет посуду после их скудного ужина. Вода течёт по тарелкам, а его мысли далеко — он вспоминает прогулку с Елисеем, его улыбку, чувство лёгкости. Это воспоминание — как луч света в этом затхлом подвале его жизни.       Его мать, Светлана, сидит за столом. Она уже выпила. Её глаза мутные, взгляд — колючий, ищущий повод для ссоры. Она видит отсутствующее, почти светлое выражение лица сына, и это злит её ещё сильнее. Её собственная жизнь — тупик, а он смеет мечтать?       — О чём это ты замечтался, золотой мой? Опять про своего принца на белом мерседесе? Думаешь, он тебя в свой замок заберёт? Сына алкоголички и предателя?       Эдуард сжимает губку. Внутри всё сжимается в знакомый холодный комок. Сегодня он устал. Устал от этого бесконечного потока грязи.       — Мам, отстань, — тихо, но твёрдо говорит он, не оборачиваясь. — Хватит.       Он НИКОГДА так не говорил. Он всегда молчал. Его тихий, но чёткий отпор повисает в воздухе как вызов.       Светлана вскакивает, её лицо искажается яростью:       — КАК?! Как ты со мной разговариваешь, мразь?! Я тебя родила, я тебя кормила! А ты меня презираешь! Весь в своего папашу, подлюга! Он тоже сначала молчал, а потом свалил к той стерве! И ты свалишь!       Она подходит к нему вплотную, её дыхание с запахом перегара бьёт ему в лицо. Эдуард отступает на шаг, его спина упирается в раковину.       — Я не он! — вырывается у него, голос срывается на крик. Это крик годами копившейся боли. — Хватит с меня! Хватит слушать, какой я никчёмный! Это ты его прогнала своими истериками! Это ты всё испортила!       Это была ошибка. Смертельная ошибка.       Лицо Светланы становится багровым. В её глазах — чистая, животная ненависть. Она хватает со стола чайник, который только что закипел.       — Ах, я всё испортила?! Я?! Так получи, мамину любовь!       Она с размаху выплёскивает на него кипяток.       Время замедляется. Эдуард видит, как струя пара и воды летит прямо на него. Он инстинктивно поднимает руки, чтобы защитить лицо.       Шипение. Тихий, ужасный звук, когда кипяток касается кожи.       Сначала — шок. Острая, ослепляющая волна боли обрушивается на него через секунду. Он издаёт звук, который не похож ни на что человеческое — нечто среднее между стоном и воплем. Его руки пылают адским огнём. Кожа на тыльной стороне ладоней и запястьях мгновенно краснеет, и на глазах начинают вздуваться белые, жуткие пузыри.       Эдуард заглядывает в эти пузыри, в свою обожжённую кожу, и его сознание начинает плыть от ужаса и боли.       — Блять!.. мама!... что.. что ты сделала?! Мои руки!!       Светлана, увидев последствия своего поступка, на секунду замирает в оцепенении. Но потом её страх перерастает в новую волну ярости — ярости на себя и на него.       — Это ты виноват! — она кричит и бьёт его по лицу. Пощёчина звонко раздаётся по кухне. — Ты довёл меня!       Эдуард уже почти не чувствует пощёчины. Вся его вселенная сузилась до невыносимого жжения в руках. Он смотрит на свою мать, на её искажённое безумием лицо, и в нём что-то окончательно рвётся. Он начинает задыхаться, рыдания разрывают его грудь. Это уже не плач, а истерика, припадок абсолютного отчаяния.       — НЕТ! НЕТ! ОСТАВЬ МЕНЯ! ПРЕКРАТИ! ХВАТИТ! — он орёт, отшатываясь от неё, и, спотыкаясь, бежит к выходу. Он не видит ничего перед собой, слёзы заливают глаза.       Он вылетает из квартиры, с грохотом хлопнув дверью, и несётся на улицу. Единственная мысль в его паникующем мозгу — холод. Ему нужно потушить этот пожар на руках.       Он выбегает на улицу, в холодную ночь, и почти падает в сугроб у подъезда. Он с воем сует свои пылающие ладони в ледяной снег. На секунду становится легче, короткое облегчение, а потом боль возвращается с утроенной силой. Он сидит на коленях в сугробе, вся его одежда промокает, а он рыдает, глядя на свои распухшие, покрытые жуткими волдырями руки. Руки, которые не смогли его защитить.       Он остаётся совершенно один в тёмном, холодном мире. И он не знает, куда ему теперь идти. Домой — нельзя. Там опасно. А больше ему идти некуда.       В этот момент его телефон, забытый в кармане, начинает вибрировать. На экране горит имя «Елисей». Но Эдуард не видит его сквозь пелену слёз и боли. Он просто сидит и плачет, чувствуя, как снег тает под его горячими щеками, а его жизнь разбита на миллион осколков. Резко за спиной он слышит истошный крик матери:       — Вернись, сволочь! Я тебя породила, я тебя и убью!       Слёзы заливают глаза, превращая мир в размытое пятно. Адское пламя на руках — единственное, что он чувствует по-настоящему. Он бежит по обледенелому тротуару, не разбирая дороги.       — Эдик! Стой! Я всё объясню! — голос матери уже не яростный, а испуганный, но для Эдуарда он звучит как рычание зверя.       В панике он оглядывается на неё, спотыкается о скрытый под снегом бордюр и с громким, болезненным хрустом подворачивает ногу. Острая боль пронзает щиколотку. Он с криком падает вперёд, в сугроб.       Падение — это новый шок. Инстинктивно, чтобы смягчить удар, он выставляет вперёд свои обожжённые руки.       Боль становится абсолютной, всепоглощающей. Белое пламя ожога прожигает ему мозг. Он лежит ничком в снегу, его тело бьёт крупная, неконтролируемая дрожь от холода и шока. Он не может встать: нога не слушается, а руки, воткнутые в снег, горят так, что хочется отрубить их. Он начинает плакать — не тихо, а громко, надрывно, как маленький, потерянный ребёнок. Это плач от полного крушения мира. От ужаса, холода, предательства и невыносимой физической боли.       Он лежит и рыдает, и снег под его лицом тает от горячих слёз.       Именно в этот момент фары автомобиля выхватывают из темноты эту душераздирающую картину: фигуру, беспомощно распластанную в снегу, и женщину, которая стоит над ней.       Машина отца Елисея, которую парень решил взять, резко тормозит. Он уже был на пути к нему, чувствуя неладное. То, что он увидел, превзошло все его худшие ожидания.       Елисей выскакивает из машины. Его лицо в свете фар становится каменным. Он видит Светлану, которая тянется к Эдуарду, возможно, чтобы попытаться поднять его.       Елисей холодно приказывает:       — Руки прочь от него. Достаточно сделали.       Светлана замирает, поражённая его тоном и видом.       Он не смотрит на неё. Вся его ярость, вся его животная злоба сконцентрированы на одном — на Эдуарде. Он падает на колени рядом с ним в снег. Его пальцы, обычно такие точные, чуть дрожат, когда он видит вблизи ужасные ожоги на его руках.       — Эдуард... — это всё, что он может выговорить. В этом слове — вся его боль, весь его ужас.       Эдуард медленно поднимает на него взгляд. Его глаза — это два бездонных колодца страдания. Он пытается что-то сказать, но из его пересохших губ вырывается только хриплый, беззвучный стон. Слёзы продолжают течь сами по себе.       Елисей молча срывает с себя пальто. Он осторожно, с невероятной нежностью, закутывает в него Эдуарда, стараясь не задеть его руки. Потом так же осторожно подхватывает его на руки — легко, несмотря на его вес. Эдуард не сопротивляется. Он безвольно обвисает в его объятиях, его рыдания становятся тише, но от этого не менее раздирающими.       Елисей несёт его к машине. Его собственное лицо — маска из льда и огня. Внутри него бушует ураган ярости, но его руки, держащие Эдуарда, непоколебимо осторожны.       Этот контраст — его ледяная ярость и абсолютная, бережная нежность к тому, кого он спасает. Он показывает, что его злость не слепа, а направлена исключительно на защиту.                                           *****              Эдуарда, потерявшего сознание из-за огромного масштаба боли, положили в свободную палату. С ожогами такой площади и в состоянии шока — это обязательно. Ему сделали обезболивающее, аккуратно обработали ожоги специальными гелями и наложили стерильные, не прилипающие повязки. Боль стала значительно меньше, но не ушла полностью. Это тупая, пульсирующая боль, но не та адская, что была.       Нога. Сильный ушиб. Её тоже зафиксировали эластичным бинтом.       Наконец Эдуард приходит в себя. Первое, что он видит, — белый потолок, чувствует странную тяжесть и онемение в руках, тупую боль в ноге. Потом он замечает Елисея, сидящего в кресле рядом. Тот не спит, он просто смотрит на него, и на его лице — смесь облегчения и глубочайшей усталости.       И тут на Эдуарда накатывает волна всего: стыда, что его видят таким; страха; и главное — чувства полной, унизительной зависимости. Он не может контролировать даже своё тело. И этот человек, этот «принц из другого мира», видел его абсолютно сломленным.       Эдуард резко садится, глаза дикие.       — Где я?!       Елисей отвечает спокойно, мягко:       — В клинике. Всё в порядке, ты в безопасности.       Но Эдуард его не слышит. Он пытается встать, чтобы вернуть себе хоть каплю контроля.       — Домой... мне надо...       Он делает шаг, переносит вес на повреждённую ногу, и его тело пронзает острая боль. Он с криком падает. Инстинктивно он выставляет вперёд замотанные руки, чтобы упереться в пол. И снова — резкая, жгучая боль пронзает его, даже сквозь повязки и обезболивающее.       Это последняя капля. Вся его боль, весь страх и ненависть к себе вырываются наружу. Он сидит на полу, сжавшись в комок, и кричит на Елисея, не глядя на него:       — Блять! Да зачем ты вообще мне помог?! Ты ведь тоже бросишь меня, рано или поздно! Все бросают! Если же я не нужен ни отцу, ни матери — значит, не нужен никому! Лучше бы оставил меня умирать в том сугробе, я бы не мучился! — Елисей замирает. Он ожидал многого, но не этого. Не такой жестокой, саморазрушительной благодарности. Эти слова раняют глубже, чем любая физическая боль. Он молчит, не зная, что ответить. Его собственное горло сжимается. Эдуард добивает, его голос срывается на фальцет, полный яда и отчаяния: — Хватит стараться ради меня! Я, блять, неблагодарный! Я кричал на свою мать! Этого достаточно, чтобы оставить меня умирать! — он с силой отталкивается от пола — и снова боль в руках. Хромая, он отворачивается, падая на койку спиной к Елисею. — Уходи. Мы из разных миров. У тебя он... простой. Лучше держись от меня подальше, проблем нагребёшь. Я сказал, уходи. Сейчас же!       Наступает мёртвая тишина. Елисей медленно поднимается. Он смотрит на его спину, на эти перевязанные руки, и ему хочется кричать, трясти его, объяснять... Но он видит только стену. Стену, которую Эдуард сам возвёл вокруг себя от боли.       Елисей говорит очень тихо, почти шёпотом, и в его голосе нет злости, только слом:       — Хорошо. Я уйду.       Он выходит из палаты. Дверь тихо закрывается. И Эдуарду не становится легче. Только что он оттолкнул единственного человека, которому было не наплевать на него.