Всё началось с железной дороги

      Сон настиг Эдуарда, как беглеца, уже за стеной излёгшегося горя. Но бегство оказалось кратким и обманчивым.       Ему снилось, что он лежит на чём-то очень мягком и белом. Вокруг разливался яркий, слепящий свет, будто от множества ламп, но он не резал глаза — был тёплым и рассеянным. В этом свете над ним склонился Елисей. Не тот, что был вчера — не с дикими глазами и перекошенным от страсти лицом. Этот был спокойным, почти нежным. Его черты были чёткими, красивыми, а взгляд… тёплым. Не вызывающим страх, а притягивающим.       Эдуард во сне чувствовал странную, приятную тяжесть внизу живота. Он медленно, будто против воли, опустил глаза. И увидел… что его собственные ноги в этом светлом пространстве раздвинуты. Широко. И между ними находился Елисей. Эдуард не видел деталей, но понимал суть. И с каждым плавным, странным толчком, который он чувствовал во сне, по его телу разливалась волна постыдного, сладкого тепла. Он не сопротивлялся. Во сне он лишь прикрывал глаза длинными ресницами и тихо, прерывисто вздыхал с каждым движением, его губы сами собой приоткрывались.       Потом Елисей во сне наклонился ниже. Его губы приблизились к шее Эдуарда. Он чувствовал их тепло, дыхание на коже. И в тот миг, когда во сне губы должны были коснуться его, смешав кошмар с невероятным блаженством…       Эдуард резко вскочил в своей кровати. Сердце колотилось, как после спринта. Он сидел, схватившись за грудь, и дико оглядывался по сторонам. Его комната. Утро. Тишина. Никакого света. Никакого Елисея.       Секунду он просто тупо соображал, пытаясь разделить сон и явь. Потом… потом он почувствовал. Неприятную, липкую влажность и стянутость в районе промежности. Он медленно, с опаской, откинул одеяло и посмотрел вниз. На свои пижамные штаны. На характерное, тёмное, неаккуратное пятно.       Жаркая волна стыда накрыла его с головой. Он резко откинулся на подушку, закрыв лицо руками. Это был просто сон. Физиологическая реакция. Утренняя… эрекция. Да, именно так. Просто совпадение. Просто тело. Никакого отношения к вчерашнему и… к этому сну.       Он тяжко, устало выдохнул, опустив руки. Голова гудела, глаза покраснели от невыплаканных до конца вчера и недоспанных сегодня слёз. Одна мысль о том, чтобы встать, одеться и пойти в школу, где он может увидеть Елисея, вызывала в нём приступ тошноты и паники.       «Нет.» — Подумал он с новой, острой ясностью. — «Не пойду. Не могу.»       Он завалился обратно в кровать, на бок, и натянул одеяло с головой, создав себе тёмную, душную пещеру. Пусть мир и школа там, снаружи. А он здесь. С своим стыдом, с растерянностью, с этим дурацким сном и с абсолютной, детской уверенностью, что сегодня он никуда не выйдет. Особенно навстречу тем зелёным глазам, которые теперь в реальности вызывали только боль, а во сне… Эдуард сжался в комок под одеялом, пытаясь выкинуть последнюю мысль из головы. Не выходило.       Арсений проснулся, как всегда, рано. Его внутренние часы были точны, а привычка — заботиться о брате — неистребима. Он поднялся с кровати, заварил себе кофе, встал у окна и смотрел на прямо противоположный дом, откуда спустя пять минут должен был выйти Эдуард, но не вышел.       Антон, только что раскрывший глаза, увидел Арсения и, зевнув, спросил:       — Что такое?       — Эд в школу не пошёл, — отчеканил Арсений, его голос был напряжённым.       Через десять минут они уже стучали в дверь дома. Ответа не было. Арсений, не церемонясь, открыл её. Эдуард сидел за своим столом, уставясь в стену. Он был одет в домашнюю одежду, волосы всклокочены, а под глазами лежали тёмные, почти синие круги.       — Почему ты тут, а не в школе? — спросил Арсений, переступая порог. Его взгляд сканировал брата, выискивая признаки болезни или травмы.       Эдуард вздрогнул и медленно повернул голову.       — Не пошёл.       — Я вижу. Что случилось? — тон Арсения стал ещё жёстче.       Эдуард опустил глаза, его пальцы нервно теребили край стола.       — Вчера… я ночевал у Елисея и… — он сглотнул, будто слова застревали в горле. — Он на меня почти что… набросился.       В комнате повисла гробовая тишина. Антон замер в дверях, его сонливость испарилась мгновенно. Арсений, стоявший посередине комнаты, будто окаменел. Только его глаза метнулись к Антону, а потом обратно к Эдуарду. В них вспыхнула не просто злость, а что-то первобытное, опасное.       — Что? — прозвучало тихо, но с таким давлением, что Эдуард съёжился.       — Он… поцеловал меня, — выдохнул Эдуард, его голос дрожал. Он не врал. Это было правдой. — А потом… трогал.       «Трогал». Это слово, расплывчатое и от этого ещё более страшное, повисло в воздухе. Злость в глазах Арсения закипела, превращаясь в холодную, расчетливую ярость. Антон видел, как сжимаются его кулаки, как напрягаются мышцы на шее.       — Я… и ушёл. Испугался, — закончил Эдуард, почти шёпотом.       Антон, оправившись от первого шока, осторожно спросил:       — А… зачем он это сделал? Было понятно, что ты… не хочешь?       Эдуард снова покраснел, его взгляд убежал в сторону. Этот румянец был красноречивее любых слов.       — Я не знаю… Ещё и в душе ко мне приставал… Я там мылся, а он зашёл…       Этого было достаточно. Для Арсения картина сложилась окончательно и однозначно: богатый извращенец воспользовался доверием и чуть не изнасиловал его брата.       — А я только начал хорошо о нём думать, — прорычал Арсений, его голос был низким и зловещим. — Он у меня получит. Всё, что заслужил.       — Арс, — Эдуард резко поднял на него глаза, в них мелькнула тревога. — Только… не трогай его. Пожалуйста.       — Ладно, — фальшиво-спокойно ответил Арсений, но по его лицу было видно, что «ладно» — это лишь для успокоения брата. — Просто поговорю. По-мужски.       Антон, всё это время молча наблюдавший, не сводил взгляда с Эдуарда. Его проницательный ум, привыкший читать между строк, уловил что-то не то. Не та была реакция. Не то отчаяние жертвы. Было больше смущения, стыда, растерянности, чем чистого ужаса и ненависти. Слова Эдуарда прозвучали не как просьба оставить в покое насильника, а почти как… защита. Будто Эдуард не совсем и против был того, что произошло. Просто резкость, натиск, грубость — они его напугали и оскорбили.       Но Антон ничего не сказал вслух. Он лишь перевёл взгляд на Арсения, чьё лицо было высечено из гранита, и понял, что это легко может превратиться во что-то гораздо более серьёзное. И ему нужно будет быть рядом, чтобы контролировать ситуацию. Или хотя бы подбирать осколки.       Пока в доме Эдуарда разыгрывалась тихая драма, сам он, просидев весь день в своей комнате, к вечеру наконец проголодался. Спускаясь на кухню, он заметил у входной двери неприметную коробку. Сначала насторожился — кто оставил? Ни курьера, ни звонка он не слышал.       Осторожно принёс коробку на кухню, открыл. Внутри, аккуратно уложенные в подарочную корзину с золотистой стружкой, лежали шоколадные пирожные. Не просто любые. Те самые, с карамельной прослойкой и хрустящей крошкой сверху, которые он обожает и которые они ели тогда, после кино. И на самом верху, на пергаментной бумаге, лежала маленькая, аккуратная карточка. Тонким, знакомым почерком было написано всего три слова:

Прости. Мне стыдно.

      Сердце у Эдуарда ёкнуло. Он сначала не понял, от кого, но потом, конечно, понял. Первой реакцией, совершенно непроизвольной, против его воли, стала тёплая, почти нежная улыбка. Она вспыхнула на его лице, освещая усталые черты, как луч солнца в пасмурный день. Он вспомнил тот вечер. Елисея, покупающего ему все кексы с ларька. Свою собственную, безумную радость. Его улыбку в ответ.       Но почти мгновенно он поймал себя на этом. Улыбка погасла, словно её и не было. Он нахмурился, сжал губы.       — Дурак, — фыркнул он в пустоту, но в голосе не было прежней злости. Была какая-то странная, усталая досада. Он открыл коробку с одним из пирожных и откусил. Вкус был всё тем же — насыщенным, сладким, идеальным. А на душе стало ещё более горько и сложно.       Тем временем, у выхода из школы, разыгрывалась совсем иная сцена. Арсений ждал, прислонившись к стене, с лицом грозовой тучи. Антон стоял в двух шагах, пытаясь выглядеть нейтрально, но его напряжённая поза выдавала беспокойство.       Когда Елисей наконец вышел, один, задумчивый и явно подавленный, Арсений шагнул вперёд, перекрыв ему путь.       — О… здравствуйте, Арсе... — автоматически, вежливо произнёс Елисей, поднимая глаза. И увидел то, что заставило его внутренне сжаться.       — Заткнись, — отрезал Арсений, и в этих двух словах была ледяная сталь.       Елисей растерянно моргнул, опустив взгляд. Он не привык к такой грубости, особенно от того, чьё уважение он, казалось, только что завоевал.       — Повежливее, начальник, — тихо, но чётко процедил Антон, бросая Арсению предупредительный взгляд. Но тот его игнорировал.       — Ты вчера… что с моим братом делал? — спросил Арсений, и каждый звук был отточен, как лезвие.       Елисей покраснел до корней волос. Он замешкался, пытаясь найти слова.       — Ну… кхм… я... я его... его… поцеловал. Простите.       — «Простите»?! — голос Арсения сорвался на крик, привлёкший внимание редких прохожих. — Ты в своём уме?! Ты пытался что, совратить моего брата?!       — Что? Н-нет! — запаниковал Елисей, отступая на шаг. — Может, это так выглядело, но я… я не хотел его пугать, я…       Он не успел договорить. Арсений, не выдержав, резко, с силой, влепил ему пощёчину. Удар был не по-детски жёстким, звонким, отдался эхом в тихом переулке. Елисей отшатнулся и едва удержался на ногах, споткнувшись о бордюр. Мир на секунду поплыл перед глазами. Боль, острая и унизительная, разлилась по щеке.       — Сука, Арсений, ты зачем его ударил?! — вскрикнул Антон, молниеносно хватая Арсения за руку и оттаскивая его назад. Его хватка была железной.       Арсений лишь фыркнул, сжимая кулаки, его взгляд, полный ненависти, был прикован к Елисею.       — Только попробуй приблизиться к моему брату, переломаю тебе ноги, — прошипел он, и в этом не было ни капли преувеличения.       — Успокойся уже! Хватит! — Антон почти силой развернул Арсения и начал отводить прочь, бросая через плечо Елисею взгляд, в котором читались и извинение, и тревога.       А Елисей остался стоять один. Рука непроизвольно прижалась к пылающей щеке. В глазах потемнело от шока. Его… ударили. Его, Елисея, которого никто и никогда в жизни пальцем не тронул. Не кричали на него так. Не били.       Он медленно, как в замедленной съёмке, сполз по холодной кирпичной стене школы и сел прямо в снег. Его ресницы предательски задрожали. А потом по щекам, поверх жгучего следа от пощёчины, потекли слёзы. Тихие, горькие, отчаянные. Он не рыдал. Он просто сидел, сгорбившись, мелко дрожа от холода и шока, и плакал, глядя в снег.       В голове стучало одно и то же, громче любой боли на щеке:       «Ну зачем… зачем я это сделал… Мог и сдержаться… Придурок. Мерзкий.»       Он чувствовал себя не просто виноватым. Он чувствовал себя грязным, недостойным, уничтоженным. И этот удар Арсения, как ни странно, стал лишь физическим воплощением того, что он сам уже сотню раз мысленно нанёс себе. Теперь стыд был не только внутри. Он был выжжен у него на лице для всех, кто посмотрит. И хуже всего было понимание, что он заслужил и это, и намного больше.       Дорога домой превратилась для Елисея в тяжёлое, сюрреалистичное шествие. Слёзы застилали глаза, делая мир размытым водяными пятнами — фонари расплывались в жёлтые ореолы, дома двоились. Он шёл медленно, почти волоча ноги. Одна рука так и не отрывалась от горящей щеки, будто пытаясь скрыть позорное клеймо. Всё, что он видел, было проклятым напоминанием: вот скамейка, где они сидели после кино. Вот сугроб, в котором они валялись, смеясь. Каждый образ вонзался в сознание, как нож, и слёзы текли ещё обильнее, смешиваясь с горьким холодом на губах.       «Я всё испортил... Какой пиздец. Какой ужас... Как больно.»       Ему встретилась компания его «друзей» — Алиса, Захар, ещё пара знакомых лиц. Они что-то весело кричали ему, махали руками, зазывая к себе. Но Елисей прошёл мимо, не повернув головы, будто не видя и не слыша их. Он был пустой оболочкой. Они, удивлённые, переглянулись, но никому даже в голову не пришло догнать его, спросить, что случилось. Они просто пожали плечами и продолжили свой весёлый путь.       Он дошёл до своего особняка. Величественный, холодный, освещённый изнутри. Он вошёл, и атмосфера дома ударила по нему: не тишина одиночества, а гул приглушённых голосов. В гостиной сидели его родители. И с ними — девушка. Элегантная, с правильными чертами лица, одетая в дорогое, но скромное платье. Когда она обернулась, Елисей с трудом узнал её. Это была та самая девушка, которую он спас от агрессора. Её взгляд сначала был вежливым, но, уловив его состояние — заплаканные глаза, красную, распухающую щёку — в нём промелькнуло искреннее удивление и беспокойство.       — А, вот и наш жених! — пафосно объявил отец, поднимаясь. Мать сияла искусственной улыбкой. — Елисей, знакомься. Это Рената, дочь наших давних партнёров. Мы договорились. Вы будете мужем и женой. Это выгодно для обеих семей. Свадьба — через три месяца.       Слова долетали до него, как из-за толстого стекла. Он тупо смотрел на родителей, потом на девушку. Внутри всё оборвалось ещё раз. Ещё один удар. Ещё одна часть его жизни, проданная и решённая без его ведома.       — Что с тобой? — спросила мать, наконец заметив его лицо.       — Упал, — монотонно ответил Елисей. Лгать было проще всего.       Отец отмахнулся.       — Аптечка знаешь где. Ну а нам пора. Вы знакомьтесь.       И они ушли. Просто так. Оставили его с синяком на лице, с разбитым сердцем и с невестой-незнакомкой в роскошной, пустой гостиной. Их равнодушие было последней каплей. Он медленно опустился на противоположный край дивана, уставившись в узоры на персидском ковре. Казалось, мир окончательно рухнул, и под обломками остался только он один.       — Привет, Елисей, — тихо сказала девушка. — Мы уже знакомы. Ты тогда… помог мне. Спасибо большое.       — Да, конечно, — выдохнул он, даже не глядя.       — Я Рената… Можно вопрос?       — Угу.       — Что-то случилось? Ты… такой разбитый и… раненый.       Елисей медленно поднял на неё взгляд. В её глазах не было осуждения или фальшивого участия. Было простое, человеческое беспокойство.       — По мне видно? — спросил он, и его голос сорвался.       — Очень сильно, — честно ответила Рената. Она встала, без лишних слов подошла к встроенному шкафчику-аптечке, нашла мазь от ушибов и стерильные диски. — Позволишь?       Елисей молча кивнул. Ему было всё равно.       Она села рядом и принялась аккуратно, с удивительной для незнакомки нежностью, обрабатывать его щёку. Её движения были уверенными, но бережными. Он чувствовал прохладу мази и лёгкое прикосновение её пальцев.       — Я… я жёстко облажался, — вдруг вырвалось у него, глядя куда-то мимо неё. — Кажется, потерял самое важное.       — Как так?..       — Я совершил грубую ошибку. Слишком рано сделал первый шаг… и вот, получил последствия, — он говорил с ней, как с исповедником, потому что больше не мог держать это в себе.       Рената задумчиво промокла его кожу.       — Но ведь не все последствия — это насилие. И не всё насилие — это последствия.       Елисей вздрогнул. Её слова попали прямо в цель.       — Ты права… но… я тоже отчасти сделал физически больно. Так что это и заслужил.       — Так! — Рената отложила диск и вытерла ему слёзы с другой щеки тем же решительным, но мягким движением. — Отставить плакать! Сейчас же! Я уверена, что ты точно всё исправишь!       Елисей посмотрел на неё — на её серьёзное, но доброе лицо, на лучистые глаза. И на её улыбку — такую живую, такую… знакомую. Она напомнила ему о чём-то хорошем, что он уже почти забыл. Он встал, сглотнув ком в горле.       — Рената… можно… тебя обнять? — попросил он тихо, сломленно. — Мне сейчас так больно и тяжело…       — Конечно! — она тут же открыла объятия.       И Елисей обнял её. Крепко, по-дружески, уткнувшись лицом в её плечо. Он дрожал, сдерживая новые рыдания, и шептал, захлёбываясь:       — Спасибо за поддержку… мы хоть даже почти незнакомы, а ты меня уже поддерживаешь… спасибо…       — Конечно! — она похлопала его по спине. — Можем быть друзьями!       Елисей аккуратно отстранился, смотря на неё с изумлением.       — Друзьями?..       Рената широко улыбнулась.       — Ну да, дружить!       — Но ведь нас хотят расписать…       — Это всё формальности, Елисей! Это выгодно нашим родителям, но не нам.       — Точно… они за нас всё решили.       — Ну вот. Тем более… — она сделала лукавое лицо, — моё сердце уже занято. Так что нашей дружбе точно ничего не помешает!       Елисей почувствовал, как впервые за этот бесконечный день уголки его губ дрогнули в слабой, но настоящей улыбке.       — Кажется… и моё занято. Это… прекрасно. Я согласен на дружбу. Ты… хороший человек.       Рената звонко рассмеялась.       — Ну вот! Наконец-то жизнь на твоём лице!       Впервые за много часов он выдохнул не со стоном, а с чувством, что в этом рухнувшем мире, возможно, появилась хоть одна живая, прочная ниточка. Дружбы. И это было больше, чем он мог сейчас надеяться.                                           *****       Антон не просто отвёл Арсения. Он втолкнул его в их дом, с силой захлопнул дверь, и звук был таким же громким, как тот удар на улице. В прихожей, в полумраке, Антон развернулся к нему. Его обычно спокойные или игривые глаза горели холодным, бескомпромиссным гневом.       — Слышь, блять, держи свои эмоции при себе! — его голос, обычно мягкий, прозвучал резко и громко. Он ткнул пальцем в грудь Арсения. — Ты ударил человека, блять! Ты понимаешь?! Он тебе объяснял, говорил, как нормальные люди это делают! А ты взял и ударил! Блять, тебе не стыдно?!       Арсений, всё ещё кипящий от своей ярости, фыркнул, сжимая кулаки.       — Мне стыдно?! А как мне ещё нужно было поступить с насильни…       Он не успел договорить. Антон резко шагнул вперёд, схватил его за подбородок одной рукой, сжал так, что заставил замолчать, и приблизил своё лицо к его.       — Да как тебе вообще это в голову пришло? — заговорил Антон тихо, но каждое слово било, как хлыст. — Как Елисей может изнасиловать? Не может. Мы видели, как он относится к Эдуарду, и после этого ты, блять, всё ещё умудряешься находить какие-то сучьи причины, чтобы засирать влюблённого подростка?!       Арсений попытался вырваться, но хватка Антона была железной.       — На Эдуарда-то взгляни! — продолжал Антон, не ослабляя давления. — Он не ненавидит, просто шокирован. Это нормально! Ты невиновного человека ударил!       Слово «невиновного» стало последней каплей для Арсения. Он шлёпнул Антона по рукам, заставив отпустить подбородок, а затем с силой прижал его к стене в прихожей. Его мощное тело обрушилось на Антона, одна рука вцепилась ему в талию, прижимая вплотную, другая упёрлась в стену рядом с его головой.       — Давай я тебя сейчас возьму силой, — прошипел Арсений ему в самое ухо, его голос был низким, зловещим, полным вызова. — И плевать мне, хочешь ты или нет. И тогда посмотрим, как ты будешь меня оправдывать.       Антон вздрогнул от такого поворота и от грубого, властного захвата. Но в его глазах не появилось страха. Появилось жёсткое понимание. Он не стал вырываться. Он посмотрел прямо в глаза Арсения, его собственный взгляд был острым и ясным.       — Он же его не трогал в этом плане… — тихо, но чётко сказал Антон. — Он и пытался тебе это донести. Но если бы ты слушал, а не бил, то понял бы! — Арсений напрягся, его дыхание стало тяжёлым и горячим. — Это не сила, Арсений, — продолжил Антон, его голос дрогнул, но не от страха, а от эмоций. — Это чувства. Глупые, неловкие, перепутанные, вышедшие из-под контроля — но чувства. А ты ответил на них силой. Ты ответил на замешательство — насилием.       Арсений смотрел на него. На это лицо, обычно такое мягкое и улыбчивое, а сейчас — твёрдое, как сталь. На глаза, в которых горел не страх перед его силой, а праведный гнев и… уверенность. Уверенность в своей правоте. И что-то в этом зрелище — Антона, прижатого к стене, но абсолютно непокорённого, читающего ему мораль, — сломало волну его бешенства. Он увидел не слабого, которого нужно защищать, а сильного, который его останавливает. И это его очаровало. Сбило с толку. Заставило замереть.       — В чём-то… ты прав, — выдохнул Арсений, его голос потерял былую ярость, став глухим, задумчивым.       И прежде чем Антон успел что-то ответить, Арсений наклонился и грубо, но уже без злобы, а с какой-то новой, странной интенсивностью, захватил его губы в поцелуй. Это был не нежный жест. Это было продолжение спора, но на другом языке. Языке притяжения, которое даже в гневе не могло погаснуть.       Антон не сопротивлялся. Наоборот, он ответил. Агрессивно, яростно, вкладывая в поцелуй всю свою злость, всё разочарование и ту самую силу, которую только что демонстрировал. Он вцепился пальцами в волосы Арсения, притягивая его ближе, отвечая укусом на давление.       Когда они наконец разъединились, оба дышали неровно. Арсений не отпускал его, прижимая лоб ко лбу Антона.       — Но я всё равно его не прощу, — прошептал он, и в его голосе уже не было прежней слепой ярости, а была упрямая, холодная решимость. — За то, что напугал Эда.       — Никто и не просит прощать, — так же тихо ответил Антон, его пальцы всё ещё были в волосах Арсения. — Но бить — не метод. Особенно того, кто и так уже себя заклеймил. Видел ты его глаза? Он сам себя уже уничтожил. Твоя пощёчина была просто… избыточной жестокостью.       Арсений молчал, глядя в его глаза. И в этой тишине, в этом близком противостоянии, конфликт не разрешился, но сменился на что-то более сложное. На понимание, что они оба видят ситуацию по-разному, но Антон не побоялся встать у него на пути. И для Арсения, человека, привыкшего быть стеной для других, эта новая роль — быть тем, кого останавливают, — была и пугающей, и невероятно притягательной.       Арсений молчал, всё ещё прижимая Антона к стене, но его хватка теперь была скорее привычной, чем агрессивной. Гнев сменился тяжёлым, обдумывающим молчанием.       Антон выждал паузу, глядя ему прямо в глаза.       — Я помогу им решить их проблему, — заявил он твёрдо, как человек, уже составивший план. — А ты, — он ткнул указательным пальцем в грудь Арсения, прямо в центр, где ещё секунду назад било сердце от ярости, — не смей лезть. Никаких угроз, никаких «разговоров по-мужски». Твоё участие сейчас ограничивается тем, чтобы не мешать.       Арсений нахмурился, его брови поползли вниз.       — После того, как всё разрешится, — продолжал Антон, не обращая внимания на его гримасу, — обязательно попросишь прощения у Елисея.       — Что?! — вырвалось у Арсения, и в его голосе снова зазвенело возмущение. Он не просил прощения. Никогда.       — Что слышал, — парировал Антон, его тон не оставлял места для дискуссий. И тут, ловко вывернувшись, он высвободился из ослабевшего захвата Арсения. Он сделал шаг назад, поправил смятый свитер, и на его лице появилась та самая, знакомая Арсению, озорная, но сейчас полная непреклонности улыбка. Он подмигнул. — Иначе… никакого секса. Ты меня понял?       Арсений оторопело смотрел на него. Возмущение, обида и какая-то дикая, нелепая гордость боролись в нём.       — Пф… — он фыркнул, отводя взгляд и стараясь сохранить каменное выражение лица. — И без этого прожить могу.       Антон только рассмеялся — коротко, звонко и очень уверенно.       — Посмотрим, — сказал он, уже поворачиваясь к себе в комнату, но бросив через плечо многозначительный взгляд. — Ещë как посмотрим, ледяная глыба.       И он ушёл, оставив Арсения одного в полумраке прихожей. Тот стоял, сжав кулаки, глядя в закрытую дверь. В голове крутились обрывки: ярость на Елисея, тревога за брата, стыд от удара, который он до конца ещё не признал, и… это новое, странное чувство от того, как Антон только что поставил его на место. И использовал их интимную близость как валюту в споре.       «И без этого прожить могу.» — мысленно повторил он своё же хвастливое заявление. И тут же, неумолимо, вспомнилась вчерашняя ночь. Ярость «Амброзии», жар кожи, стоны Антона, его полная, абсолютная капитуляция и та тишина и нежность после. Прожить? Может, и прожить. Но зачем?       Он тяжко вздохнул, провёл рукой по лицу и медленно поплёлся на кухню, чтобы налить себе воды. Войну он не проиграл. Но битву — точно. И, что самое странное, это поражение от рук Антона не вызывало в нём злости. Вызывало какое-то сложное, глубинное уважение и предвкушение того, как он будет смотреть на его угрозы. И, возможно, в самой глубине души, он уже знал, что если Антон скажет, что нужно извиниться… ему придётся это сделать. Ради тишины в доме. Ради того, чтобы всё вернулось на свои места.       Следующая неделя для Эдуарда прошла в режиме добровольного затворничества. Он не появлялся в школе. Уроки узнавал от одноклассников в чате, домашку разбирал сам, сидя за своим столом и глядя в одну точку. Арсений, хоть и бубнел что-то про «нельзя прогуливать», под давлением Антона не настаивал. Они оба видели — Эдуард не болен физически. Он просто сломлен морально.       Тишину в его жизни нарушала только курьерская служба. Каждый день, словно по расписанию, под дверь квартиры что-то подкладывали. Всё от Елисея. Сначала это были простые знаки внимания — коробка его любимых пирожных с новой, более пространной запиской:

Прости. Ты был прав. Я не оправдываюсь.

      Потом пошли книги — те самые, о которых они как-то мельком говорили. Затем — новый, крутейший игровой контроллер.       Но кульминацией стал четвертый день. Рано утром, до того как Эдуард даже проснулся, в дверь позвонили. На пороге стоял курьер с огромной, изящной корзиной. Внутри, в облаке из крафтовой бумаги и зелени, лежали… шоколадные розы. Две дюжины идеальных, глянцевых, тёмных и молочных роз из дорогого бельгийского шоколада. Записка была самой короткой и самой откровенной:

За наши улыбки. Прости.

      Эдуард замер с корзиной в руках. Сначала его охватил шок — от наглости, от масштаба, от этой вычурной, откровенно романтичной и слегка пафосной креативности. Потом, против его воли, уголки губ дрогнули. Он вспомнил. Вспомнил своё блаженное лицо с кексом, и ту улыбку Елисея, которую тот подарил ему в ответ.       «Дурак.» — мысленно выругался он, уже в который раз, но на этот раз беззлобно. — «Совсем крыша поехала.»       Отрицал он, конечно. Фыркал, откладывал подарки в сторону, даже пару раз хотел выбросить. Но не выбросил. Пироженные всё-таки съел. Контроллер… опробовал. А шоколадные розы поставил на стол в своей комнате и иногда, задумавшись, отламывал лепесток, чувствуя, как богатый вкус тает на языке, а в груди что-то неуловимо теплеет и одновременно ноет. Злость отступала, оставляя после себя сложный коктейль из обиды, растерянности и… смутного любопытства.       «А что он пришлёт завтра?»       Пока Эдуард отсиживался в своей крепости, Елисей пытался выжить в своей. Вина и стыд глодали его изнутри. Мысль о том, чтобы подойти к Эдуарду самому, вызывала у него физический ужас. Он боялся увидеть в его глазах страх или ненависть. Поэтому оставались только эти безмолвные, навязчивые подношения — единственный способ сказать «я здесь» и «мне жаль», не рискуя быть отвергнутым в лицо.       Спасали его два человека. Вернее, одна — намеренно, вторая — случайно.       Первой была Рената. Их странный «брачный сговор» обернулся неожиданной, но искренней дружбой. Они стали проводить время вместе. Не на показных свиданиях, а в его доме-музее или в её уютном личном пентхаусе. Елисей, которому было невыносимо молчать, начал понемногу открываться. Сначала абстрактно, потом конкретнее. Она слушала, не осуждая, задавала мудрые вопросы.       — А что он чувствовал, как ты думаешь? — спросила она как-то, когда он описал ту ночь в максимально приличных выражениях.       — Испуг, — сразу ответил Елисей, опустив голову. — Унижение. Он… он предложил мне взять его силой. Потому что думал, что я только этого и хочу.       Рената тихо свистнула.       — Жёстко. Но показательно. Он был в отчаянии, но не в ужасе перед тобой лично. Была разница.       Они говорили и о её истории. О том парне, который оказался не просто ревнивым, а опасным. Елисей спрашивал, как она, такая умная и сильная, могла связаться с таким.       — Любовь слепа, — усмехнулась она. — А потом, когда прозреваешь, бывает уже поздно. Спасибо, что тогда вмешался. Ты поступил как настоящий рыцарь.       Это сравнение заставляло Елисея краснеть. Рыцарь? Тот, кто потом сам превратился в монстра?       Вторым человеком стала Арина, молодая домработница, приходившая раз в три дня. Однажды, когда она тихо возилась с пылесосом, а Елисей сидел в гостиной, уставившись в одну точку, их взгляды встретились. В её глазах он увидел не раболепие, а простое человеческое участие.       — Вам… плохо? — осторожно спросила она. Он кивнул, не в силах говорить.       — Бывает, — просто сказала она и продолжила уборку, но после этого иногда приносила ему чай без спроса или оставляла на столе свежую выпечку, купленную, видимо, на свои деньги.       Эти маленькие акты доброты от почти незнакомых людей — Ренаты и Арины — не могли исцелить рану, но они стали пластырем, не дававшим ему совсем развалиться. Они напоминали, что мир не сошёл с ума полностью, что в нём ещё есть место простой человеческой доброте, которой он сам так бездарно воспользовался.       И всё это время, заказывая очередной безумный подарок для Эдуарда, он думал не о том, чтобы его купить. Он думал о том, чтобы хоть на секунду вернуть ту самую, беззаботную улыбку, которую сам же и отнял. Это была его искупительная мантра, его единственная молитва:       «Пусть он хотя бы улыбнётся. Хотя бы раз.»       Прогулка с Ренатой стала для Елисея глотком свежего воздуха. Они просто бродили по вечерним улицам, говорили ни о чём и обо всём сразу, и на какое-то время тяжесть в груди отступала. Он проводил её до подъезда её дома, они по-дружески обнялись на прощание, и он, с лёгким, почти забытым чувством спокойствия, направился обратно.       Маршрут лежал через небольшой, уютный скверик с фонтаном, ныне замёрзшим, и старыми фонарями. И вот, заворачивая за угол, он замер на месте. В десяти метрах от него, на одной из лавочек, сидели двое. Антон и… Эдуард.       Сердце Елисея упало куда-то в ботинки, а потом резко рванулось в горло, забиваясь там бешеным, паническим ритмом. Он инстинктивно, почти не думая, отпрыгнул назад и прижался к холодной кирпичной стене соседнего дома, скрывшись из их поля зрения. Глупо, по-детски, но иного выхода его организм в эту миллисекунду не нашёл.       Прислушавшись, он услышал обрывки их разговора и звонкий, чистый смех. Смех Эдуарда. Тот самый, который он не слышал уже целую вечность.       Не удержавшись, Елисей осторожно, краем глаза, выглянул из-за стены.       Они сидели на лавочке, держа в руках стаканчики с дымящимся напитком. Антон что-то говорил, жестикулируя, с той своей лёгкой, артистичной улыбкой. Эдуард слушал, улыбаясь в ответ, а потом, видимо, в ответ на какую-то шутку, рассмеялся — громко, искренне, запрокинув голову. Фонарь освещал его лицо, выхватывая сияющие глаза, раскрасневшиеся от мороза щёки, беззаботную радость на губах.       Елисей застыл, забыв дышать. Это была та самая улыбка. Та самая, ради которой он заказывал шоколадные розы и не спал ночами. Та, которую он уничтожил. И вот она была здесь — живая, настоящая, направленная на кого-то другого. В груди у него что-то остро сжалось — болезненно, сладко и невыносимо. Он не мог оторвать взгляда.       И в этот самый момент, будто почувствовав на себе пристальный взгляд, Эдуард, всё ещё улыбаясь, слегка повернул голову. Его взгляд скользнул по скверику, метнулся к стене… и встретился с глазами Елисея.       Мир остановился. Улыбка на лице Эдуарда замерла, но не исчезла полностью, сменившись на выражение полнейшего, оглушительного удивления. Его глаза расширились.       Елисей, пойманный на месте преступления, покраснел так, будто его поджаривали на костре. Он резко дёрнулся, отпрянул за стену и, не раздумывая, пустился наутек. Он бежал, не глядя по сторонам, сгорая от стыда.       «Чёрт! Чёрт, чёрт, чёрт! Теперь он точно подумает, что я больной сталкер! Что я за ним слежу! Боже… Но его улыбка… она так прекрасна…»       Мысли путались, ноги подкашивались. Он бежал, пока не упёрся в стену своего же квартала, и стоял там, тяжело дыша, прижимая ладони к горящему лицу.       На лавочке Эдуард медленно моргнул.       — Что-то такое… — пробормотал он, всё ещё глядя в ту сторону, где только что мелькнуло знакомое лицо.       — Кто-то знакомый? — невинно спросил Антон, делая глоток шоколада.       — Мне… показалось, — неуверенно сказал Эдуард, отводя взгляд. Нет, не могло быть. Зачем Елисею тут торчать у стенки? Наверное, просто похожий парень. Или игра света. Он снова улыбнулся, пытаясь вернуться в нить разговора. — Так ты про что говорил?       Антон кивнул, продолжил рассказ, но его острый взгляд уже всё понял. Он видел и мелькнувшую за стеной тень, и реакцию Эдуарда, и то, как тот, отводя взгляд, всё же украдкой косился в ту сторону ещё пару раз. Он видел не страх в его глазах, а смятение. И самое главное — Антон видел то выражение, которое было на лице Эдуарда в момент, когда он смеялся. Настоящее, живое счастье. И это было хорошей новостью. Это значило, что рана заживает. И, возможно, готова к тому, чтобы кто-то попытался наложить на неё правильный шов. Но явно не таким идиотским способом, как прятаться за стенами.       Проводив Эдуарда до самого подъезда, Антон не стал заходить внутрь. Он подождал, пока свет в окне брата загорится, а потом решительно развернулся и зашагал в противоположную сторону. Через двадцать минут он стоял у внушительных ворот особняка Елисея. Арсений, конечно, просек, где живёт «этот мажор», когда-то, наводя справки.       Антон нажал на звонок. Внутри было тихо. Через минуту в доме зажегся свет в прихожей. Елисей, бледный и немного встревоженный, выглянул в видеодомофон. Когда он увидел Антона, его глаза округлились.       — Кто это в такой поздний час… — пробормотал он себе под нос и открыл дверь.       — Ну, привет, — легко сказал Антон, улыбаясь. — Впустишь?       Елисей несколько секунд молча смотрел на него, явно в ступоре, потом отшатнулся, пропуская внутрь.       — А… да… конечно. Здравствуйте, Антон. Проходите.       Антон переступил порог и невольно присвистнул про себя. Пространство было огромным, стильным и… леденяще безличным, как глянцевый журнал. Он последовал за Елисеем, осматривая дорогую лепнину, современные светильники и абсолютную, гулкую пустоту.       Елисей повёл его прямо на кухню — огромное помещение с островом и техникой, в которую можно было запускать космические корабли.       — Чаю? — предложил он, уже включая умный чайник.       — Не откажусь, — Антон устроился на высоком барном стуле, продолжая с интересом оглядываться.       Елисей быстро заварил чай в простых, но явно дизайнерских кружках, поставил их на столешницу и сел напротив. Наступила неловкая пауза. Звучало только тихое гудение холодильника.       Антон первым нарушил тишину, глядя прямо на Елисея.       — Как щека?       Тот невольно коснулся того места, где ещё виднелся лёгкий желтоватый отголосок синяка.       — Уже лучше.       — Ну вот и славно, — кивнул Антон и снова обвёл взглядом кухню. — А где твои родители?       — На деловой встрече. Как всегда.       — Ясно…       Елисей сделал глоток чая, его пальцы нервно обхватили горячую керамику.       — А вы… чего это ко мне пожаловали? И как узнали, что я тут живу?       Антон слегка улыбнулся.       — Связи. А вот пожаловал… я хотел поговорить. Об Эдуарде.       Елисей напрягся, его плечи стали чёткими линиями под тонкой футболкой.       — Например, о том, как ты каждый день заказываешь ему сладкие подарки под дверь, — Антон улыбнулся шире, видя, как Елисей опускает глаза, прячась за кружкой. — Это… такой милый жест. Он эти твои шоколадные розочки так и съел.       Глаза Елисея на мгновение вспыхнули живым, болезненным огоньком надежды.       — Правда? Ему понравилось?       — Понравилось, — подтвердил Антон. — И… то, как ты сегодня подсматривал из-за стены…       — Это получилось совершенно случайно! — выпалил Елисей, снова краснея. — Мне стыдно.       — Да я всё понимаю, — Антон махнул рукой. — Просто знаешь… мой Арсений достаточно эмоциональный и… мало кому доверяет. Насчёт удара я с ним поговорил. Это было неприемлемо.       Елисей лишь пожал плечами, глядя в свой чай.       — Да ладно уж… Знал бы, где упасть…       — Просто… — Антон перешёл на деловой тон. — Я ещё хотел узнать детали той ночи. Чтобы понять. Всё-таки я видел вас вместе до этого. И видел Эдуарда после.       Елисей тяжело вздохнул, как будто готовился к исповеди.       — Кхм… ну… после ресторана я чувствовал себя очень странно, понимаете… внизу всё… стягивало. Я не знаю, что так повлияло. А Арсений ещё и Эдуарда ко мне «пихнул». Понимаете, я… сдерживал себя, как мог. Мне стыдно за то, что не сдержался. Стыдно за то, что я посмел посмотреть на него именно в такой ситуации, манере.       — В какой? — мягко спросил Антон.       — Ну… я... тогда пытался сократить с ним контакт, поэтому дал первую попавшуюся свою футболку. В итоге… она оказалась ему коротка. Даже слишком. И особенно… когда он тянулся, чтобы достать коробку чая с верхней полки… именно тогда я… сорвался. Поцеловал его. И не просто так… а грубо.       Он замолчал, не в силах продолжать, сжимая кружку так, что пальцы побелели.       Антон внимательно слушал, не перебивая. Потом задал вопрос, на который, казалось, уже знал ответ:       — А почему у тебя такая реакция на него, если вы друзья?       Елисей поднял на него глаза — растерянные, полные боли и стыда.       — Ну… — он снова отвёл взгляд.       — Эдуард тебе… нравится? — спросил Антон прямо, без обиняков.       Тишина. Потом Елисей кивнул. Едва заметно. Потом очень тихо добавил:       — Нет… думаю… я влюблён. — Он наконец посмотрел на Антона, и в его глазах была такая голая, беззащитная искренность, что даже у Антона, видавшего виды, ёкнуло сердце. — Хочется отдать ему весь мир, все деньги, всю любовь и внимание… но каждый раз боюсь, что он этого испугается, что ему это окажется ненужным.       Антон слушал, и его лицо постепенно смягчалось. Это была не похоть богатого мажора. Это была настоящая, глубокая, пугающая своей силой влюблённость.       — Эдуард рос в семье, где не было любви, — тихо сказал Антон. — Я думаю… он не будет против её получить. Будет бояться, не понимать, сомневаться — да. Но не против.       — Даже если будет против, — тут же выдохнул Елисей, — я приму и такой вариант. Мне хорошо просто рядом с ним. Видеть его улыбку. Слышать его смех. Даже если это будет не для меня. Я заслужил такое положение вещей.       Антон смотрел на этого юношу, который мог купить половину города, но готов был довольствоваться крохами внимания от одного человека. В его глазах вспыхнуло неподдельное, тёплое умиление.       — Господи… — прошептал он, покачивая головой. — Какие чувства, какая любовь! Ну ты даёшь, Елисей.       Антон не стал идти домой. Он развернулся и быстрым шагом направился обратно к дому Эдуарда. План созрел, и промедление могло всё испортить. Он снова позвонил в дверь.       Эдуард, удивлённый его возвращением, открыл.       — Антон? Что-то забыл?       — Можно на минуту? Важно.       Они снова оказались на кухне Эдуарда. Антон сел, откинулся на спинку стула и, глядя на смущённого Эдуарда, без предисловий выложил:       — Я только что от Елисея.       Эдуард вздрогнул, как от удара.       — Зачем?..       — Поговорить. Честно. Мне нужно было понять, что происходит. И теперь я понимаю. — Антон, не называя имён и не вдаваясь в унизительные детали, спокойно передал суть. Он говорил о замешательстве после ресторана, о попытке сдержаться, о провале и глубочайшем раскаянии. А потом перешёл к главному. — Он рассказал мне про свои чувства, Эд. Не в общих чертах. Конкретно. Про то, как ты смеёшься. Про то, как ему хочется отдать тебе весь мир, но он боится, что ты этого не захочешь. Что испугаешься. Он сказал, что даже если ты скажешь «нет», он примет это. Ему просто хорошо рядом с тобой.       Эдуард слушал, не дыша. Его лицо было маской изумления, под которой бушевали эмоции. Щёки горели.       — Он… так сказал? — выдохнул он. — «Весь мир»?       — Дословно, — кивнул Антон. Его взгляд стал серьёзным и проникновенным. — Я видел много фальши в жизни, Эдуард. Уверяю тебя — это не она. Это… искренне. Глупо, неуклюже, местами пугающе сильно — но искренне. Такие чувства — редкость. Они… ценны. Не каждый способен на них. И не каждый получает их в свой адрес. — Он сделал паузу, давая словам улечься. — Я не говорю, что ты должен что-то прощать или забывать. Твои чувства — твои. Но теперь ты знаешь правду о его. А что делать с этой правдой — решать только тебе. — Антон встал. Его миссия была выполнена. Он посеял семя понимания, а не давления. — Спи. Подумай. И, Эд… — он на пороге обернулся. — Он ждёт. Но молча. Не потому что не хочет, а потому что боится сделать ещё больнее. Цени это смирение. Оно дорогого стоит.       Антон ушёл. В квартире воцарилась тишина, но теперь она была густой, насыщенной мыслями. Эдуард сидел за столом, глядя на экран своего телефона. В голове крутились обрывки: грубый поцелуй в душе… и слова «весь мир». Испуг, стыд… и эта щемящая нежность, с которой он ел шоколадные розы. Гнев на вторжение… и странное тепло, которое он почувствовал, когда увидел его, прячущегося за стеной.       Он взял телефон. Его пальцы дрожали. Он открыл чат с Елисеем, сделал глубокий вдох. И написал. Коротко. Чётко. Без эмоций, которые бушевали внутри. Эдуард. 20:56. Зайди ко мне домой завтра, после уроков. Нужно поговорить.       Он отправил. И тут же, словно обжёгшись, положил телефон экраном вниз. Сердце колотилось, стуча в висках. Что он наделал? Но отступать было поздно. И, странное дело, под слоем паники, где-то очень глубоко, теплилось крошечное, робкое чувство — не надежды, а… правильности. Шаг был сделан. Осталось ждать ответа.       Антон, наконец, добрался до своего дома. Было уже темно, тихо и непривычно уютно после всего, что произошло за день. Он щёлкнул выключателем в прихожей, и мягкий свет залил коридор. И тут же его нос уловил запах — тёплый, манящий, знакомый. Жареной курицы с травами и ещё чего-то домашнего.       — А чем это так вкусненько пахне-е-ет? — протянул он, скидывая куртку и направляясь на кухню, следуя за ароматом.       В дверном проёме он замер. На кухонном столе, застеленном простой, но чистой скатертью, стояли тарелки, салаты, а в центре Арсений как раз водружал огромное, румяное блюдо с целой запечённой курицей, от которой и шёл тот самый божественный запах. Но главным в этой картине был сам Арсений. На нём был… фартук. Обычный, клетчатый, слегка потёртый по краям. И почему-то этот простой предмет домашнего обихода на его мощной, привыкшей к чему-то более суровому фигуре, выглядел сюрреалистично и до смешного мило.       Антон не смог сдержать усмешки.       — Привет, — сказал Арсений, отодвигая прихватки. — Это курица.       — Я вижу, — фыркнул Антон, обводя его взглядом. — Ты так мило выглядишь. Прямо… домашне.       Арсений ухмыльнулся, поставил блюдо на стол и, наклонившись к Антону так, чтобы его слова услышал только он, прошептал низко, с подковёрной похабностью:       — Думаю, милее было бы, если бы фартучек на голое тело.       Антон тут же отпрыгнул от него, как ошпаренный, с игриво-возмущённым видом.       — Ухх! Какой извращенец! Я в душ. Смывать с себя твои грязные мысли!       — Хорошо, — кивнул Арсений, его глаза смеялись. — Жду.       Когда Антон вернулся, промокший, в свежем халате, с влажными волосами, стол уже был полон. Арсений сидел за ним, подперев голову рукой, и смотрел на него.       — А ты в честь чего это… решил? — спросил Антон, садясь напротив и с аппетитом глядя на курицу.       Арсений пожал плечом, но в его улыбке была какая-то неловкая, редкая для него мягкость.       — Ну ты весь день был занят. Решил тебя… расслабить. Накормить.       Антон улыбнулся, почувствовав, как что-то тёплое и большое распускается у него внутри. Он встал, подошёл к Арсению, наклонился и осторожно, нежно поцеловал его в щёку.       — Люблю тебя, — прошептал он ему прямо в ухо.       — А я тебя сильнее, — тут же, без паузы, ответил Арсений, и в этих простых словах была вся его невозмутимая, непоколебимая уверенность.       Антон, улыбаясь, отстранился.       — Ладно, верю.       — Загляни ещё в холодильник, — небрежно бросил Арсений, начиная накладывать ему в тарелку курицу.       Антон удивлённо поднял бровь, подошёл к холодильнику и открыл дверцу. И ахнул. На верхней полке, где обычно стояли йогурты и соки, лежал огромный, пышный букет алых роз. Идеальных, свежих, с каплями воды на бархатных лепестках.       — О господи… Боже… — пробормотал Антон, осторожно доставая его. Он прижал цветы к лицу, глубоко вдохнув их густой, сладкий, пьянящий аромат. — Сука… как вкусно пахнут. — Он долго рассматривал букет, перебирая пальцами стебли, любуясь оттенками. Широкая, беззаботная улыбка не сходила с его лица. — Ну, Арсюша, балуешь меня сегодня! — Арсений в ответ лишь ухмыльнулся, довольный произведённым эффектом.       Но улыбка Антона вдруг померкла. Он поставил розы в высокую вазу с водой, которую Арсений, видимо, уже приготовил, и повернулся к нему. Его взгляд стал изучающим, чуть насмешливым.       — Или ты… хочешь чего-то взамен? — спросил он прямо.       Арсений вздрогнул, словно его поймали на чём-то.       — Ну… раз секс нельзя, — он попытался сохранить невозмутимость, но звучало это уже не так уверенно, — хотя бы на улыбку твою посмотрю.       Антон громко рассмеялся.       — То есть не просто так всё это делаешь? Лишь бы нагнуть меня… я тебя по-о-онял. Хитрые планы строишь, глыба ледяная.       Арсений отвернулся, ковыряя вилкой картошку на своей тарелке. Его уши слегка порозовели.       — Да ладно тебе, — пробормотал он, и его голос стал тише, искреннее. — Просто хотел поднять тебе настроение. Сделать приятно. Без… условий.       Антон замолчал, глядя на него. Потом медленно подошёл к столу, снова наклонился к Арсению, положив руки ему на плечи.       — А такой ответ, — сказал он тихо, глядя ему прямо в глаза, — мне нравится.       Он снова поцеловал его, на этот раз уже в губы — коротко, но тепло. Потом сел на своё место, взял вилку и с сияющей улыбкой принялся за еду. Арсений сидел напротив, и на его обычно суровом лице тоже играла редкая, спокойная, почти счастливая улыбка. Всё было хорошо. По крайней мере, в их маленьком мире, на этой кухне, за этим столом, пахнущим курицей и розами.       Они доели в комфортном, сытом молчании, нарушаемом только звоном вилок. Настроение было мирным, почти ленивым.       Арсений отодвинул пустую тарелку и посмотрел на Антона, который с блаженным видом допивал сок.       — Может, потом фильм какой-нибудь посмотрим? — предложил он, его голос звучал непривычно расслабленно.       Антон оживился.       — Я не против! Давай какой-нибудь ужастик! Самый жуткий, какой найдём.       Арсений приподнял бровь, уголки его губ дрогнули в усмешке.       — Ужастик?.. Не описаешься потом? Ты же вон как в кино на том хорроре дёргался, хоть и не показывал.       — Обосрусь, — без тени смущения заявил Антон, делая серьёзные глаза. — Но в хорошей компании. Это весело.       Арсений громко, от души рассмеялся — низким, хрипловатым смехом, который отзывался тёплыми вибрациями в тихой кухне.       — Ладно. Тогда я тоже за компанию. Чтобы не скучно было убирать.       Антон тоже залился смехом, его взгляд снова упал на розы в вазе, и его лицо озарила ещё более широкая улыбка. Потом он вздохнул, обводя взглядом остатки пира.       — Очень вкусно, — сказал он искренне. — Прекрасно готовишь, Арсюша. И когда только успел-то научиться? В «старые добрые» ты только бульончик мне варил, когда меня избили… ха-ха!       Арсений немного смутился, потупив взгляд в свою тарелку. Он покрутил в пальцах пустую вилку.       — Мама помогла. По видеозвонку. Рецептики дала… Ну, в общем, целый день возился. — Он поднял глаза, в них читалась редкая неуверенность. — Ну… вроде правда неплохо вышло?       Антон, в этот момент как раз засунув в рот огромный, сочный кусок куриной грудки с хрустящей кожицей, энергично закивал. Он попытался что-то сказать, но с набитым ртом получилось нечто нечленораздельное и безумно смешное:       — Да, бять… Поавите сюа повоа… Я еу… пям тут дам!       Он махал вилкой, пытаясь выразить свой восторг, и давился от смеха, не в силах проглотить. Слёзы выступили у него на глазах. Арсений сначала смотрел на него с недоумением, пытаясь расшифровать этот кулинарный шифр, а потом, поняв суть, тоже не выдержал. Он склонился над столом, его плечи тряслись от беззвучного хохота, который вот-вот должен был вырваться наружу.       В конце концов, Антон, покрасневший и откашлявшийся, смог выдохнуть, утирая глаза:       — Я имел в виду… Похвалить пытаюсь! Пятерку, блин, ставлю! Лучше любого ресторана!       Арсений, всё ещё давясь смехом, кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Они сидели за столом, среди грязной посуды и объедков, и смеялись — легко, глупо, по-настоящему. Смеялись над глупой шуткой, над удачным ужином, над розой, над фартуком, над всем этим безумным днём, который закончился вот так — в тепле, в сытости и в этом общем, заразительном смехе, который смывал все тревоги и недоразумения. Впереди был страшный фильм, который они будут смотреть, прижавшись друг к другу на диване, и тихая ночь. И это было больше, чем достаточно. Это было всё.       Они устроились на широком диване в полумраке гостиной, с выключенным светом и мерцающим экраном телевизора. Антон сразу пристроился так, чтобы оказаться практически на Арсении — прижавшись боком, забросив ноги ему на колени, а голову — на плечо. С каждой новой пугающей сценой он вжимался всё сильнее, пока почти полностью не скрылся за его мощной спиной, выглядывая лишь одним глазом.       На экране наступила та самая, коварная тишина, которая в ужастиках всегда предшествует самому жуткому скримеру. Все зрители знают, что вот-вот будет страшно, но от этого только хуже. Антон замер, затаив дыхание.       И в эту гробовую тишину он не выдержал. Резко, громко, на всю квартиру, он вскрикнул.       Эффект превзошёл все ожидания. Арсений, который вроде бы с невозмутимым видом наблюдал за экраном, вздрогнул всем телом, подскочил на месте и выругался с искренним, животным испугом:       — Блять, Антон!       Антон, не выдержав, свалился с дивана прямо на ковёр и закатился истерическим, довольным смехом, катаясь по полу.       — Ха-ха-ха! Так мило пугаешься! Пипися! Пипися испуганная!       Арсений, придя в себя, смотрел на него сверху. Сначала на его лице было возмущение, но, глядя на то, как Антон хохочет, оно сменилось смущённой усмешкой.       — Что за прозвища такие… интересные, — пробурчал он. — Сам пипися.       Антон, утирая слёзы, поднялся с пола и, всё ещё хихикая, устроился обратно.       — Да ладно-ладно. Я же любя. Просто не знаю, как ещё тебя называть. «Глыба ледяная» уже приелось, «Арсюша» — слишком мило для таких моментов.       Арсений фыркнул, поправляя подушку за спиной.       — Открою тайну… у меня… есть имя.       Антон сделал преувеличенно-изумлённое лицо.       — Да ну. Не пиздишь?       — Зуб даю, — невозмутимо ответил Арсений, но в уголках его глаз играли смешинки.       — Ладно, — Антон притих на секунду, а потом, глядя уже не на экран, а куда-то в сторону, сказал спокойно, но очень чётко: — Слушай… ты должен завтра извиниться перед Елисеем.       Арсений нахмурился, отвлекаясь от фильма, где в это время героиню наконец-то хватал призрак.       — Почему завтра?       — Можешь и позже, конечно, — парировал Антон, пожимая плечами. — Но мне почему-то кажется, что завтра выдастся идеальный шанс. Всё сложится, как надо.       Арсений помолчал, его взгляд стал задумчивым. Он смотрел на экран, но не видел его.       — Надеюсь, я не сильно ему… заехал, — наконец, очень тихо, пробормотал он. Это было почти признание. Почти сожаление.       Антон тут же воспользовался моментом. Он резко развернулся и с силой, но без злобы, шлёпнул Арсения по затылку.       — Да глыба ты ледяная, чёрт возьми! — его голос стал строгим, по-учительски внятным. — Нельзя бить людей! Точка. Он хоть и совершеннолетний, но, сука, ещё школьник! Да вообще — студент, я, чёрт, старик на лавочке — нельзя бить никого! Ещё раз руку на кого-то поднимешь — яйца откручу. Понял меня? Намертво.       Арсений, получив шлепок, только скривился и потёр затылок. В его взгляде мелькнуло привычное возмущение, но оно было слабым, почти для галочки.       — Ничего себе предъява, — проворчал он. — Сразу и кастрация.       — А то! — Антон ткнул его пальцем в грудь для убедительности, но его глаза уже снова смеялись. — Усвоил урок, глыба?       — Усвоил, усвоил, — буркнул Арсений, отворачиваясь к экрану, но его рука потянулась и обняла Антона за плечи, прижимая к себе. — Смотри кино. И не ори больше, а то сам останешься без яиц. За испуг.       Антон только фыркнул, довольно устроившись в его объятиях. Фильм продолжался, но теперь они оба смотрели его уже не так внимательно. Один — обдумывая завтрашние извинения, которые давались ему тяжелее любого боя. Второй — с тихим чувством выполненного долга и предвкушением того, как завтра, наконец, может начать налаживаться.