Эда

Тик. Стрелки затянутых паутиной часов, служивших, казалось, ещё со времен расцвета Империи Огиран, медленной, размеренной поступью двигались вперёд, отмеряя минуты до неизбежного.       Так. Отсчитываемый старинным механизмом ритм отзывался в сознании, замутненном от разрывавшей изнутри боли, не столько физической, сколько душевной, словно последний маяк, связывавший девушку с миром живых.       Тик. С каждым разом все тише, все дальше. Где-то на грани между мирами, изнеможённая душа прилагала недюжинные усилия, чтобы услышать короткий, но такой нужный звук, единственный якорь, не дававший разорвать тонкую нить жизни.       Так. Словно быстротечная река, время неумолимо неслось вперёд, не задерживаясь и на мгновение. Эда не осознавала, сколько прошло минут, часов, дней с тех пор, как раненная в битве с шайкой магов, больше напоминавших своим поведением животных, жестоких, неумолимых, из последних сил сумела открыть портал и перенестись в единственное место, координаты которого она знала наизусть, заучив при первых попытках путешествовать в пространстве, – в опустевший после смерти хозяев, промерзший, заброшенный, никому ненужный дом в лесной глуши.       Тик. Левитируя в межмировом полотне, знакомом каждому пространственному магу с юношества, астральная проекция, единственная, выдержавшая испытание, задерживала ускользавшую из измученного, лишенного многих литров крови, с опустевшим магическим резервом, оставшегося совсем без сил тела, даже не жизнь, её остатки.       Так. Надеждой о спасении Эда не тешилась с самого начала, прекрасно осознавая, что в мире, полном ненависти и боли, она давно осталась одинокой. Что случится, если с ночного неба упадёт одна звезда из миллиардов небесных огней, освещающих темень, дарующих спутникам надежду на достижение цели? Ничего. Мир не содрогнется. А в случае с оставшейся совершенно одинокой девушкой, без семьи и друзей, без кого-либо близкого, дорогого? Тем более.       Тик. Но отчего-то навязчивая любовь к жизни, только начавшейся, ещё совсем неизведанной, манившей своими тайнами, секретами, заставляла Эду прислушиваться к стуку часов. Словно в ее предрешенной судьбе ещё что-то можно было изменить…       Грохот. Слишком громкий для часов, неожиданный для медленно уходившей за Грань души, заставлявший остановиться, ещё с большим трепетом обратиться в слушание.       Треск стекла, разбившегося на тысячи осколков, прозрачных камушков, острых, словно горный хрусталь, подвергшийся обработке талантливого артефактора. Запоздало, искаженно, до девушки приходит осознание, что её тело кто-то обнаружил… Рожденная в тот миг надежда на спасение заставляет душу содрогнуться, обернуться. На миг проскользнувшая в сознании смертницы радость, вера в ее спасение оказалась задавлена, придушена страхом, вызванным осознанием того, что там, лежа на холодном полу, покрытом вековой пылью, она совсем беззащитна, что некто, посмевший ворваться во владения давно почившей семьи, всевластен над едва лишь живым телом, ведь до заветного мира мёртвых ей оставалось всего несколько шагов. Эда отчётливо ощущала холод и осознавала, насколько далеко она зашла. Нельзя. Отчего-то девушка почувствовала сильное притяжение назад, в свою физическую оболочку. Грань отталкивала её от себя, прогоняла, не желая принимать в свои вечные объятия.       «Еще не время», – едва уловимый слуху шепот Древнего.       «Еще успеешь», – пронеслось в тиши пути Бесконечности.       Эда, сама того не осознавая, начала делать короткие, но неуверенные шаги назад, туда, где покорно ожидало свою хозяйку израненное, истерзанное боевой магией, холодным оружием, тело. Бездыханное, холодное, державшееся на последнем вздохе. Но что-то возвращало душу обратно в него, с силой втягивая, привязывая к плоти, заставляя оторваться от прогулки по краю Грани, призывая сердце забиться вновь. Словно что-то боялось, потеряв душу, оказаться раскрытым своим врагам, словно что-то хваталось даже за призрачные шансы на спасение.

* * *

      Задиристый луч солнца, спускавшийся с небес, окрашенных, казалось, во все оттенки красно-желтой палитры, игриво проникал сквозь плотно закрытые шторы, падая на бледное лицо девушки, играя с пушистыми ресницами, то и дело убегая то наверх, к широкому лбу, то вниз, к аристократично прямому и тонкому носу. Нахмурив брови, едва заметно, покрытое ссадинами и синяками, изуродованное порезами некогда симпатичное лицо, дёрнулось, прогоняя непрошенного солнечного озорника, только тот не думал покидать женщину, играючи переливаясь, почти неотличимо меняя оттенок, вынуждая спящую красавицу вернуться в реальность.       Тишина. Для только вернувшегося из царства забытия сознания безмолвная тишина казалась пугающей. Неизвестность, первая зашедшая к растерянной, ничего не понимавшей девушке, ввела пробудившуюся ото сна в легкий ступор, который, правда, ненадолго задержался, уступая место постепенно набиравшей обороты боли, пронзившей, казалось, все тело, захватившей каждый миллиметр нежной кожи, задевшей даже кончики пальцев. Тянущая, ноющая боль и неодолимая, безмерная усталость, сковавшая мышцы. Жуткая, безграничная слабость, преодоление которой виделось болезной девушке невозможным.       Но осознание того, что ей неизвестно ничего из произошедшего, вызвавшего столь неприятные, мучившие организм, вещи, отзывавшиеся при малейшей попытке сделать самое простое, для здорового человека, движение, заставляло девушку вновь и вновь прилагать большие усилия, чтобы хотя бы поднять ставшие свинцовыми, не иначе, веки. Раз разом, попытка за попыткой, она пыталась открыть глаза, чтобы увидеть мир, окружающую ее реальность, хоть немного раскрыть свое настоящее, что уж говорить о забытом как страшный сон прошлом, и таком неоднозначном, словно и вовсе – невозможном при любом раскладе карт судьбы, будущем.       Свет. Слепивший, заставлявший вновь прикрыть только-только раскрывшиеся глаза, но такой желанный от осознания того, что она смогла. Преодолела первую преграду, поставленную перед ней собственной физической оболочкой. Еще попытка. Уже легче, чем в первый раз, но все-так же невыносимо, слишком ярко, близко, болезненно. С каждым разом веки уже куда легче поднимались, а глаза постепенно начали привыкать к утреннему освещению, закрадывавшемуся в комнатку через закрытое плотными шторами окно. Единственное на всю коморку… Девушка, желая осмотреться, сквозь удушавшие спазмы, нехватку спасительного кислорода, предприняла попытку подняться, однако сумела лишь слегка приподнять корпус тела и, с глухим стоном, опустилась на мягкое, совсем воздушное, ложе.       – Тихо-тихо, – где-то совсем рядом она услышала шепот, прежде чем пожилой маг оказался в зоне видимости, заботливо поправив на девушке одеяло. – Куда ж ты так подскочила, девонька? Чай вчера заново родилась, с самой Грани тебя кой-как вытащили, обожди немного, – тело отказывалось слушаться, вовсе не желало отзываться на команды его обладательницы, будто и вовсе ей не принадлежало. – Кто это тебя так, не помнишь?       Сглотнув, девушка, полными страха и отчаяния глазами, чувствуя, как сердце стремительно ускоряет ритм, готовое вырваться наружу в любой момент, посмотрела на своего собеседника. Мужчина действовал на нее успокаивающе, постепенно окружавшая действительность уже не так пугала душу, сколько погружало в панику осознание того, что она не помнит случившегося.       – Неудивительно, – пожав плечами, мужчина поднёс к губам незнакомки чашу, полную приятно пахнувшего травами отвара, заставив сделать несколько глотков – на большее она была не в силах. – Что-нибудь про себя вообще помнишь?       Задумавшись на несколько мгновений, девушка в полной растерянности, не сводя блестящих от готовой вот-вот сорваться с глаз влаги, отрицательно помотала головой. Она не помнила. Ничего. Кроме своего имени.       – Ну-с, ничего страшного! – одобряюще мужчина едва ощутимо похлопал болезную по руке. – Нашла из-за чего мокроту разводить, – добрая улыбка осветила лицо старика, и он заговорил чуть увереннее, хоть и в уставших глазах читалось совсем противоположное. – Память вернётся, а пока нужно восстановить организм. Совсем плоха ты, девонька, совсем плоха.       – Эда, – едва слышно просипела девушка, чувствуя, как её горло готово разорваться от напряжения. – Меня зовут Эда, – закашлявшись и, с ужасом увидев на тонких руках, бережно перебинтованных до самых плеч, багровую кровь, женщина сообщила старику единственное, что помнила о себе, единственное, что знала. Свое имя.       Мужчина, недовольно поджав губы, встревоженно приложил ладонь к тонкой шее женщины, перевязанной пропитанными кровью бинтами. Ее кровью. Не желавшей останавливаться даже после сильнейших заживляющих варев, мощнейших заклинаний. Тело сопротивлялось магическому влиянию, отторгало чары, отчаянно стремившегося помочь пожилого целителя, знания и силы которого были проверены многолетним опытом. Решение о лечении Эды варевами и отварами, малоэффективными для магов, но, как оказалось, в разы лучше воспринимаемых самой больной, далось старику непросто. Повидавшему на своем веку множество пациентов, страдавших различными генетическими, магическими заболеваниями, особенностями организма, целителя удивляло то, как тело девушки отказывалось от лечения, но при этом стремилось жить. Полная несогласованность явлений.       Медленно, но уверенно, боль в горле смягчалась, отступала, подчиняясь воли целителя. Следом за уходившей болью Эда начала ощущать, как осторожными шажками на ее неокрепшее после пробуждения, потрясенное незнанием своего прошлого и настоящего, опускались убаюкивавшие чары, степенно погружавшие девушку в манящие объятия сна, столь необходимого ей для восстановления сил, как физических, так и ментальных.

* * *

      Окутанная в сладкую негу, я, чувствуя учащенное сердцебиение, отзывающееся в ушах четким ритмом, нехотя раскрыла слепившиеся от магии очи, увидев перед собой удивительной красоты пейзаж. Я стояла посреди комнаты, окруженной облаками, которые, словно проходя сквозь стены, стремились приблизиться, почувствовать тепло моей кожи. Протянув ладонь к мягкой, розовато-белой воздушной перине, затаив дыхание, коснулась ее, ощутив головокружительный прилив сил.       – Жива? – полупрозрачные стены замка, парившего, казалось, в воздухе, на тысячах километров от земли, содрогнулись от ледяного голоса, отзывавшегося отчего-то не страхом, не ужасом, а теплом в душе. Подчинившись порыву души, я, удивленно распахнув очи, с живым интересом оглядываясь, стараясь высмотреть своего невидимого собеседника, коротко кивнула.       – Напугала, шаэра, – неприкрытая печаль послышалась в низком мужском голосе, с особой глубиной в звучании. – Думал, не свидимся уже, – легкое дуновение ветра обдало холодом лицо. Я абсолютно не понимала, с кем говорю, что именно этот некто хочет сообщить, но отчетливо знала – мы знакомы с говорившим, он не желает зла, не причинит вреда.       – Где я? – шепотом поинтересовалась, поглаживая облачко, подлетевшее поближе.       Облачко, от прикосновения к которому становилось так легко и хорошо, что, казалось, еще немного и хрупкое тело запарит в воздухе, уподобившись своему новообретенному другу.       – Да, – спустя некоторое время молчания начал неизвестный, скрытый за облаками, но находящийся так близко, что, сделай я несколько шагов, и окажусь рядом с ним. – Сильно тебя потрепали, – полный сожаления вздох передал весь спектр чувств, испытываемый собеседником. – Всему свое время, шаэра, всему свое время…       Реальность, окружавшая меня, пошатнулась. Облака, медленно, словно не желая того, отдалились, объединяясь в густой непроходимый туман темного серого цвета, без намеков на просвет. Сотканные, казалось, из прозрачного льда стены, кругом выстроившиеся когда-то давно, соединенные между собой величественными ордерами, созданными явно лучшими архитекторами древности, стали таять на глазах у обомлевшей магини, а ведь я действительно была магиней… Дотронувшись до центра грудной клетки, затаив дыхание на несколько секунд, я ощутила еще живой магический резерв, совсем опустошенный, но не сгоревший в момент, когда случилось нечто, заставившее меня забыть о том, кто я. Забыть себя саму – что может быть страшнее? Разве что полная гибель тела при живом сознании.       Резко набрав полную грудь воздуха, закашлялась, очнувшись уже не в мире собственных грез, а лежа на кровати в маленькой коморке, где за моим плачевным, будем честны, состоянием следил пожилой целитель. К слову, неизвестный целитель, ведь имени своего мужчина так и не успел назвать, а, быть может, попросту не захотел, не посчитал нужным. В это пробуждение я чувствовала себя на порядок лучше, уже не ощущая сковывающего страха перед неизвестностью, будучи отчего-то уверенной в том, что моей жизни ничего не угрожает. Никто не угрожает.       Прислушавшись к своему организму, я удивленно отметила отсутствие прежде терзавшей тело боли, охватывавшей, как думалось, каждый миллиметр тела, отзывавшейся в каждой клеточке. Да, непреодолимая, на первый взгляд, слабость никуда не делась, как и непослушание собственных конечностей, однако я чувствовала себя значительно лучше прежнего, что не могло не радовать и, одновременно, не ошеломлять, причем, как оказалось, не только меня саму…       – Девонька, – целитель, сидевший подле, положил свою сморщенную от старости ладонь на лоб, отчего по всему телу разлилось тепло, ласкающее раны, согревавшее плоть.       Судя по всему, мужчина использовал заклинание, потому как, стоило теплу отступить, седая заросшая бровь медленно поднялась вверх, озадаченное старческое лицо чуть придвинулось, словно стараясь высмотреть во мне что-то, что не поддавалось объяснению самим целителем, повидавшем в своей профессиональной практике много интересного.       – Любопытно, – усмешка исказила сухие губы. – Эда, говоришь, тебя зовут? – с прищуром старик посмотрел на меня. Я кивнула, не отрывая взгляда от зеленых, словно свежая весенняя трава, только-только показавшаяся из-под подтаявших снежных сугробов ранней весной, глаза. – Анрэй Трэвор, – едва ощутимо сжав окутанную алыми от крови бинтами ладонь, Анрэй немного потряс ею.       Я мягко улыбнулась мужчине и, чуть склонив голову, насколько хватило сил, прошептала:       – Благодарю за жизнь, дарованную вами, целитель Трэвор, – голос не желал слушаться свою хозяйку, поврежденные голосовые связки отзывались болезненными ощущениями в горле, а сам звук отличался сиплостью, смешанной с легкой хрипотцой.       Брови мужчины сдвинулись на переносицу, образуя глубокую морщину меж собой.       – Дед Анрэй, – по-отечески похлопал по ладони, что все еще держал в своих руках, и, отчего-то устремив взгляд потускневших от старости глаз на единственный источник света – окно, уже не закрытое плотными шторами, растягивая слова, произнес. – Иварс задерживается.       Я хотела было спросить мужчину о том, кто такой Иварс, но удержалась от вопроса, повторяя за своим целителем, устремляя взор к незанавешенному окну. Только сейчас мне хватило сил, чтобы чуть приподняться, переместиться в полусидячее положение и хоть немного рассмотреть комнату, по размерам напоминавшую скорее коморку, где я, судя по всему, провела последние дни, если не недели, своей жизни. Где эту жизнь попросту вернули. В том, что пострадала сильно, сомнений не было, боль отзывалась в каждой частице тела, что означало лишь одно – что бы не случилось, но выжила я явно чудом.       Стены, потолок и, судя по всему, пол были собраны из стволов многолетних дубов, не иначе, на коих, видимо красоты ради, выстругали различные фигурки зверей. Приглядевшись, заметила на потолке грубо, совсем по-варварски, вырезанные символы, о значении которых могла только догадываться. Подле узкого дверного проема, завешанного пожелтевшей от старости занавеской, украшенной вышитыми на ней цветными узорами, явно ручной работы, весели веники из сушенных трав, приятный аромат от которых разлетался по всей комнате. Изразцовая печь, что ранее явно украшала интерьер, а ныне покрытая множеством слоев черной сажи, выглядывала из-за поставленных перед нею чугунных тазов, наполненных доверху водой, в коей отражался горящий в печи огонь. Под небольшим оконцем стоял цельный древесный стол, массивный и, казалось, занимавший большую часть и без того малого пространства. На нем в хаотичном порядке были разбросаны ведерный самовар, потускневший от множественных слов пыли, каменная ступка с пестиком, точно недавно ею пользовались, перетирая сушенные травы, доска с ножом, испачканные чем-то ярко-зеленым, и бесчисленное количество каких-то листиков, веточек, цветочков…       Ползущий по раскинувшейся над столом великолепными полупрозрачными узорами, в общей картине выплетенными в невесомое кружево из тонких нитей, паутины паучок привлек внимание ровно на пару секунд, когда я, отмечая, что комнатка явно нуждается в уборке, бегло скользнула по нему взглядом. Где-то в глубине избы, иначе домишко назвать язык не поднимался, послышался скрип, характерный для открывавшейся двери, петли которой явно нуждались в смазке.       Анрэй, опустив руку, спешно поднялся и, что-то пробурчав настолько неразборчиво, что я ни словечка не сумела понять, сгорбившись, опираясь на изношенную клюку, местами потрескавшуюся, прогнившую, засеменил к дверному проему. Затаив дыхание, желая утолить свое любопытство, я прислушалась, но, к своему удивлению, совершенно ничего не услышала, словно коморка отделилась от остальной части избы чарами, пологом тишины. Правда, тишина длилась недолго.       Спустя некоторое время в месте, где должны были стоять двери, вновь появился дедушка Анрэй, а следом за ним вошел высокий мужчина, ширина плеч которого выдавала в нем человека работящего, к тяжелому труду привыкшего. Незнакомец был молод, не больше сорока лет, и хоть половину его лица покрывала густая рыжая борода, в некоторых местах с тонкими заплетенными косичками и продетыми в них маленькими колечками из меди, золота и серебра. Я отчего-то оценила его как красивого мужчину, хоть и красота его заключалась в неаккуратной, грубой, первобытной мужественности.       – Девонька, – добродушно улыбнулся пожилой целитель, – позволь познакомить тебя с моим внуком – Иварсом, – бледно-голубые глаза встретились с темно-зелеными, глубокими, отдающими силой и уверенностью в самом себе, глазами Иварса, который явно заметил повышенный интерес, потому как во взгляде его отчетливо читалась самодовольная усмешка. Однако мужчина лишь приветственно склонил голову, проходя внутрь в раз уменьшившейся, как показалось мне, комнатки.       – Эда, – одними губами прошептала, помня о том, что в моем положении линий раз напрягать голосовые связки не стоило.       – Иварс, деточка моя, – присев на стоявший возле кровати табурет, Анрэй облокотился на свою трость, – нашел тебя, – настоятельно начал старик, причем явно недовольный тем, где именно внук обнаружил нуждавшуюся в помощи. – Уж не знаю, какая нелегкая его занесла в запретные леса, но не почуй Иварс остатки твоей магии, мы бы сейчас не разговаривали.       – Как вы себя чувствуете, Эда? – опустив мимо сказанное Анрэем, мужчина, взяв табурет у стола, переставил его к кровати, на коей лежала я, и, присев, протянул покрытую мозолями ладонь. – Позволите? – низкий голос, приятный слуху, с едва слышной хрипотой, так похожий на тот, коим обладал его дед, заставил положить свою руку в его, доверившись.       Целитель, уж в том, что Иварс обладал целительской магией, я была уверена, на несколько минут прикрыл глаза и замер, прислушиваясь к информации, плавно перетекавшей по энергетическим каналам от моего тела к разуму мужчины.       Удовлетворенно кивнув, молодой человек сразу же отпустил ладонь и задумчиво произнес.       – Вы устали, вам нужен отдых, – я благодарно улыбнулась, ощутив, что запас сил, обретенных во время сна, заканчивался.       Убаюкивавшие чары плавно накатывали на сознание, цепко вытаскивая в совершенно другую реальность… Реальность ли? Но точно мир, волшебный, эфемерный мир сновидений, что проносились перед запутавшимся в собственных знаниях, собственных воспоминаниях, собранных в один большой клубок, из которого и тонкой ниточки вытянуть не удавалось. А я пыталась, отчаянно пыталась ухватиться хоть за обрывки памяти, хоть за какую-то деталь, что смогла бы ответить на терзавший вопрос с самого первого пробуждения: «Кто я?». Однако все попытки собрать свою память и разложить ее составные элементы по полочкам, наладить сломавшийся механизм, оказались тщетными.

* * *

      Глядя на то, как Эда, лежа в своей постели, то и дело хмурится во сне, Иварс задумчиво перебирал в голосе вечер, когда нашел ее, лежавшую не просто в луже, в море собственной крови, бессильную, бездыханную. Такую маленькую и хрупкую, такую беззащитную, что даже огрубевшее за не самые счастливые годы жизни мужчины сердце не выдержало, и он использовал магию. Выложился полностью, только бы доставить истерзанную неизвестными магами, жестокими, невероятно жестокими, к лучшему целителю из тех, кого он знал, да и, если быть откровенным, вообще единственному, к своему деду.       Иварс до сих пор, несмотря на достаточно длительное время, пока Эда в бессознательности отчаянно боролась за жизнь, а теперь и, когда опасность почти миновала, не понимал, что в тот самый момент заставило его помочь бившейся в агонии женщине, которую, с первого взгляда целителя, было гуманнее убить. Гуманнее и разумнее, ведь совсем неизвестно, какими последствиями для бывшей магианы, сгоревший магический резерв Иварс заметил сразу, отзовется ее прогулка по Грани.       И потеря памяти для Эды была явно меньшая из зол, которые она совсем скоро прочувствует, если все-таки сумеет выжить. Непредсказуемое тело то с радостью принимало магию целителей, словно податливый материал позволяя соединять повреждение, несовместимые с жизнью, но отчего-то не ставшими для Эды роковыми, то сопротивлялось, становясь совершенно неуправляемым, не позволявшим чарам даже коснуться себя, а то и вовсе — трансформировало целительские чары, делая их губительными для организма, вновь убивая находящуюся между жизнью и смертью женщину. Даже Анрэй не понимал, как работать с этим непоследовательным телом, что уж говорить об Иварсе, знания которого были на порядок хуже, а сила слабее. И, тем не менее, даже он понимал, что самое страшное впереди – не выгоревший дотла магический резерв должен был запуститься.       – О чем думаешь, сынок? – протянул внуку небольшую железную миску, до краев наполненной ароматной похлебкой, Анрэй, садясь возле Иварса и принимаясь за свой ужин.       Иварс, сначала не желая отвечать, в отрицании покачал головой, но отчего-то все же ответил:       – Почему я ее пожалел? – зеленые глаза потемнели, когда он озвучил терзавший его вопрос, к которому, возвращавшись вновь и вновь, Иварс не находил ответа самостоятельно.       Замерев от вопроса внука, Анрэй задумчиво перевел взгляд от Иварса к мирно спавшей Эде. Размышляя о чем-то своем, старик медленно опустошил чашку и, отставив ее на прикроватную тумбу к заставившим ее целебным варевам, да таким же пустым посудинам.       – Хороша девонька, не правда ли? – по-старчески тусклые глаза едва заметно блеснули в темноте приближающейся ночи. – Как проснется – напои ее отваром, магией не тронь, да повязки сменить бы… Утром. Если к рассвету не окочурится, жить будет.       Так и не ответив на волнующий потомка вопрос, Анрэй Трэвор, перебирая больными ногами, опираясь на свою верную клюку, оставил внука наедине со спасенном им Эдой, прекрасно осознавая, что стоит ему удалиться, как обезболивающие чары начнут спадать, обеспечивая молодежи веселую ночку. Только вот в том была необходимость, ведь девочка должна была испытать сильнейшую боль, чтобы ее организм, биологическое недоразумение во плоти, переступил последнюю ступень, окончательно вырвавшись из липких лап смерти. Живые же только тем и отличаются от мертвецов, что способны чувствовать боль.       И Эда почувствовала. Сначала девушка все также мирно спала, то и дело недовольно хмурясь, сближая тонкие белесые брови между собой. Затем Иварс, оперевшись спиной о стену, доселе спавший, настолько чутко, что, едва услышав тихий, с силой вырвавшийся с обсохших губ, местами потрескавшихся, украшенных мелкими царапинами, широко открыл глаза, машинально протянув руку к груди, чтобы, сплетенное на пальцах заклинание, отпустить в напряженную женщину, но, вовремя вспомнив о наставлении деда, развеял чары в воздухе. Не сводя напряженного взгляда, Иварс, едва ощутимо коснулся лба Эды, на котором блестели выступившие капли пота.       Частично выгоревший магический источник запускал регенерацию энергии, пропуская чистую силу сквозь свои каналы, совпадавшие по анатомии с венами, накладывавшиеся на них. Жар, разгоняемый по кровеносной системе от самого сердца, вызывал спазм в мышцах. Напряженные связки с острой болью, колющей, словно в них одновременно загонялись тысячи иголок, вынуждали девушку выгибаться, трястись от выносимых ощущений, слишком сильных. Эда одновременно чувствовала каждую клеточку своей физической оболочки, не способная отличить реальные ощущения от фантомных, заботливо отправленных памятью крови. Душа, содрогаясь в конвульсиях, став единым комком мучительной рези, готова была вновь прогуляться на краю Грани, лишь бы не чувствовать то, как все ее тело прожигает магический огонь, как ткани, натягиваясь до предела, рвутся на куски, как неестественно выгибаясь ломаются кости.       Иварс впервые видел, как организм самостоятельно себя уничтожал. Целенаправленно. Уверенно. Иварс даже сказал бы – профессионально. Поражаясь тому, что само с собой творило тело, которое он с таким трудом, выкладываясь по максимуму, восстанавливал по крупицам, Иварс со злостью сжимал челюсти, испытывая бесконечное сочувствие к Эде, ему действительно было безумно жаль девушку, лицо которой исказила гримаса нестерпимой муки.       Эда кричала, надрывая напряженные до предела голосовые связки, срываясь на хрипы, будучи не в силах даже сделать вздох. Короткий. Маленький. Но такой необходимый. Видя, как заламываются тонкие руки, заботливо перевязанные некогда белоснежными, а ныне алыми бинтами, промокшими до нитки выплескивавшейся из рваных ран кровью, Иварс словно сам переживал мучения, испытываемые стонущей в объятиях смерти девушкой. Он не мог оторвать жалостливого взгляда от окровавленных губ, искусанных их обладательницей, от сжавшихся в надежде преодолеть очередной приступ боли, пронзительной, непереносимой. И самым ужасным для мужчины являлось то, что перед силой возрождающегося источника он был абсолютно бессилен, даже часть испытаний Эды Иварс не мог взять на себя, он не мог ничего сделать, только смотреть и надеяться, что она сильнее, чем кажется, что она справится.       Но надежды в потемневших зеленых глазах не было. Не воодушевляли мужчины слезы, градом стекающие по искривленному в муке лицу Эды. Не воодушевлял хруст разрушавшихся костей. И ставший едва слышным после разрыва голосовых связок вой. Нечеловеческий вой. Вой умиравшего животного, бившегося в агонии. Вой сожженного заживо существа, плоть которого целиком и полностью поглотили лепестки пламени. Безжалостного огня, уничтожающего все на своем пути.       Затем и вой прекратился. И даже редкие хрипы, вырывавшиеся из сжатой груди, согнувшейся в позе эмбриона женщины, постепенно перестали быть слышны. Безмолвно, как зверь, загнанный в клетку, металось сознание Эды, искало своего спасения от прорвы чувств, захвативших даже самые отделенные уголки ее мыслей. От эмоций, выжигавших остатки воспоминаний, за которые в отчаянии не так давно хваталась Эда, сладко сопя на подушке под обезболивающими чарами.       От самой себя, выгоревшей дотла, чтобы вновь зажечься.

* * *

      – Воды, – одними шубами прошептала я, приходя в себя, когда последний энергетический канал астрального тела был восстановлен разлившейся в избытке магией от вновь ожившего источника. Иварс среагировал быстро, приподняв голову и поднеся к иссохшему рту пиалу с холодным отваром.       Два маленьких глотка. Спасительных глотка. Живительных.       Приоткрыв веки, я благодарно кивнула, чувствуя, как на смену терзавшей каждый миллиметр тела приходит смертельная усталость. Словно меня выкачали до предела, словно я вовсе стала тряпичной куклой, которой в будущем без постороннего управления жизнь будет невозможной. Я не ощущала собственного организма, вымотавшего до такой степени, что после всего спектра испытанных негативных эмоций, осталась с полной пустотой. Морозившей, но такой необходимой, действовавшей как лед на недавно травмированную конечность. Как обезболивающий бальзам на свежие раны. Я боялась даже пошевелиться. И не могла этого сделать.       Боялась того, что, при таком физическом и моральном состоянии, казалось невозможным, непосильным. Словно погруженная в кокон, я лежала на промокшей от пота и крови постели, чувствуя, как медленно леденеют ноги, затем руки, и невидящим взглядом смотрела в потолок. Сон был не доступен, тот вид усталости, когда даже уснуть кажется чем-то невероятно сложным. Чем-то выше возможностей.

* * *

      Иварс, предупрежденный дедом, даже не пытался облегчить ее участь. Немигавшим взглядом пытаясь просверлить в стене дыру, он не мог даже взглянуть на Эду, отчего-то испытывая перед ней вину, которой и быть не могло.       Неизвестная женщина, которую Иварс совершенно не знал, билась перед ним в агонии, а он просто наблюдал. Сильный знахарь только и мог, что просто наблюдать. Некоторые состояния, к сожалению, только ухудшаются от вливавшейся знахарской магии… Да и от любого чужеродного вмешательства в принципе, как и в случае с источником.       Шаловливый лучик солнца проник в пропитанную запахом крови и пота комнату.       Скользнув по сгорбленной спине Иварса, упал на подушку, совсем близко к лицу мирно спавшей Эды. И только тогда младший из знахарей смог вздохнуть с облегчением — настал рассвет.       – Принеси воды с колодца да дров, печь затопить нужно, – коротко бросил вошедший в комнату Анрэй, уверенно направившийся к столу.       Иварс кивнул.       – Что дальше-то думаешь? – отсыпая в засаленную кастрюлю манную крупу, старик остановил вопросом уже выходившего по его же поручениям внука.       – А что дальше? – обернувшись, Иварс пожал плечами. – Ей восстановиться надо, ночь была тяжелая, – подхватив пустые ведра под воду, мужчина слегка улыбнулся деду. – Коль ты не против, пусть живет пока у нас, там время покажет.       Анрэй, не отрываясь от своих дел, покачал головой, тяжело вздохнув.       – Хай живет, – и уже про себя невесело подумал Анрэй: «Пока живется…».       Иварс вернулся скоро. Сначала мужчина занес в комнату два полных ведра воды, одно из которых сразу же вылил в опустевший медный таз, стоявший у печи. Затем принес дрова и, растопив печь, отправился поспать несколько часов. Все это время Эда все также мирно спала, иногда посапывая.       Снов девушке не снилось, на них сил не осталось у уставшего разума. Анрэй сначала приготовил завтрак, затем залечил раны своей пациентки, а уж после занялся вязанием бинтов из белых ниток, надеясь успеть к тому времени, как Эда очнется, чтобы поменять повязки.

* * *

      Очнулась я нескоро. Лишь к двум часам дня нехотя разлепила веки, чувствуя себя, на удивление, прекрасно. Тело лишь немного ныло от усталости, от ночных повреждений, казалось, не осталось и следа.       – Проснулась? – спросил Анрэй, тщательно сплетавший нити между собой, вливая в плетение чуточку собственной магии. Я кивнула в ответ, на что старик тепло улыбнулся.       – Сейчас мы, девонька, покушаем, тебе силы нужны, чтобы поправиться скорее, а уж опосля бинты да постельное. Все кровякой своей уделала ночью!       Отложив свое занятие, пожилой целитель взял небольшую мисочку, скорее подходившую для ребенка, чем для взрослой девушки, наложил в нее немного утренней кашей, подогреваемой огнем печи, да присел на свой табурет подле кровати больной. Я сумела немного приподняться, оперевшись на локти, благодаря чему Анрэй поднял подушку повыше и помог принять мне полусидящее положение. Сил на то, чтобы взять ложку не было. Анрэй видел это в испуганных и смущенных глазах, да и знал будучи опытным целителем.       – За дедушку Анрэя, – протянул чайную ложку с теплой кашей, в которой были видны маленькие ягодки брусники.       Каша оказалась вкусной, в меру сладкой, с легкой кислинкой от свежих ягод. С большим удовольствием я съела всю свою порцию, но добавки не попросила – изголодавшийся желудок попросту не смог бы принять в себя большее количество пищи, он и от съеденного-то был переполнен.       После каши Анрэй помог напиться привычного сладко-соленого отвара трав да раскрыть мое тело. Я с чувством стеснения осознала, что все это время кроме покрывавших чуть ли не все тело бинтов, была одета в одну мужскую рубаху, в несколько раз больше меня самой, из плотной ткани бордового цвета. Или окрасившуюся в этот цвет… Старик начал перевязку с ног, перво-наперво размочив засохшие бинты теплой водой. Глядя на мои изрезанные сине-красные ноги, я испуганно округлила глаза, только вот Анрэй не обратил внимание на эмоции, тщательно отмыв засохшую кровь, помазав раненную кожу какой-то коричневой пастой, совсем неприятно пахнущей, да покрыл новыми бинтами, связанными пожилым целителем несколькими часами ранее. Те же процедуры были проделаны и с руками, и с телом…       И именно тогда, когда старик осторожно покрывал мазью грудь, в комнату вошел Иварс, в результате чего бледные щеки покрылись ярким розовым румянцем. Мне вдруг подумалось: «Вот не мог же ты явиться хоть на несколько минут позже!», и я испугалась этой мысли, правда, не понимая, отчего именно.       – О, – Анрэй улыбнулся внуку. – Ты вовремя, – отложив кисть, коей целитель мазал мое тело, жестом подозвал Иварса к себе. – Подними-ка нашу красавицу, надо повязку наложить, да опосля подержи на руках, я тряпки ей поменяю, негоже на грязном спать.       Ни капли не смущенный моим обнаженным видом, Иварс осторожно поднял, позволив деду завершить начатое, затем, усадив на свои колени, самостоятельно заняв место на тумбе, стоящей у кровати, надел на тело новую рубаху, протянутую Анрэем. Добротную рубаху, из льна, пожелтевшую от частых стирок. Иварс молчал. Молчала и я, стесняясь поднять взгляд на сильного и не дурного на лицо мужчины, в руках которого несколько минут назад я была совсем без одежды.       «Стыд-то какой…», – взволнованно подумала, делая вид, что меня безумно заинтересовал резной деревянный пол, который, судя по толстому слою грязи, не мыли несколько лет так точно.       – Вы что-то вспомнили? – теплым дыханием отдало покрасневшую от переизбытка чувств щеку, которой я была повернута к Иварсу. Вздрогнув, осторожно обернулась к мужчине и, взглянув в его зеленые глаза, глядевшие все с тем же холодом, что и вчера, отрицательно повертела головой. Ведь действительно, совсем ничего не помнила, и как бы ни пыталась напрячь свою память, никаких результатов то не приносило.       – Можете рассказать, что со мной случилось? – искренне желая получить ответ на свой вопрос, попросила я, не разрывая зрительного контакта со спасителем. Иварс кивнул, после чего взглянул на деда, закончившего со сменой постельного белья и, легко подхватив на руки, положил меня на кровать, прикрыв смущавшую душу наготу одеялом.       – Я не знаю, при каких обстоятельствах вы получили травмы, но нашел я вас в заброшенном поместье рода Бартш, что находится в запретной части наших лесов. Вы лежали на полу в закрытом доме, могу предположить, пространственная магия…       – Ты-то как там оказался, вот чего не пойму?! – перебил Иварса Анрэй.       – Почувствовал всплеск энергии двумя днями ранее, – он обернулся на деда, после чего вновь вернулся ко мне и, не сводя глаз, пояснил. – Все два дня терзался любопытством и решил посмотреть… От вас фонтанировало силой, Эда, я никогда такого не видел.       И ничего полезного для восстановления событий, произошедших со мной, приведших к столь печальным последствиям, Иварс сказать не мог. Коротко кивнув мужчине, я решила оставить этот вопрос на потом, первостепенной задачей поставив перед собой скорейшее выздоровление. Физическое состояние здоровья обещало желать лучшего, сил ни на что не было, тело хоть и не болело, спасибо чарам дедушки Анрэя, но ныло… И хоть душа терзалась неизвестностью, я понимала, что важнее было просто встать на ноги, куда необходимее…