т в а р ь

«Пропавшей Софии Молина пять лет. Девочка была одета в желтое платье и красные сандалии, при себе у нее был рюкзачок в виде мягкой игрушки — коалы. Если вы видели ребенка, изображенного на фотографии, обратитесь на горячую линию…» Новости о пропавшей девочке сопровождают его сборы. Вик проснулся, умылся, оделся в свежее, заранее наглаженное и приготовленное заботливой материнской рукой, и теперь завтракает на тесной кухне, хлебая молочный суп с картошкой. На кухне дымно, это мать с утра готовит лепешки, а отец уже вышел во двор — открывает мастерскую. Солнце лупит сквозь приоткрытые жалюзи. Денек обещает быть жарким. Как всегда. — Пресвятая Дева Мария, спаси и сохрани ее! — мать гремит посудой, энергично расправляясь со всеми делами, каких с утра полно. Мимоходом молится и крестится перед фигуркой Божьей Матери на домашнем алтаре. Вик понимает, что волнуется она не только за девочку. — Ма, я все. Он готовится к выходу и знает, что сейчас начнется. — Идешь? — спрашивает она воинственно, сверкнув глазами. — Иду. — Ну с Богом, с Богом… — причитает она, преследуя его до двери. Недовольная, руки в боки, идет и колышется оттого, что хочет высказать. — Ма, ну что? — Плюнул бы ты, а? Не по тебе это, Виктор. Он нетерпеливо топчется у входной двери, сжимая в горсти ключи от машины: то ли выскочить да идти, то ли все-таки дать ей выговориться. — Я уже сказал, — отрезает пожестче, но не так чтобы обидеть. — Тебе это не подойдет. Поработай лучше с отцом. — Я в армии служил, ма. — Армия другое. Солдаты — защитники: им сказали, они делают, они не принимают решений. А здесь — насилие, грязь, дурные люди… — Мам, ты правда думаешь, что я с чем-то не справлюсь? — гудит он, указывая на себя, занимающего проход целиком. Это уже даже не смешно. Мать смотрит на него особенным материнским взглядом, словно видит что-то такое, чего он не в силах заметить, и произносит с тоской: — Ты хоть с виду и вымахал, ну чисто молодой бычок, а сердце-то у тебя нежное. А они… они превратят его в камень. Вик вздыхает. — Давай крести уже, и я пошел. — Ты такой красивый, Виктор! — мать плачет, глядя на него, делового человека, в брюках и рубашке — неудобных брюках и рубашке! — целует в лоб и крестит, осеняя напутствием. Вик оглядывается на зеркало, думает, как думает всегда, когда видит себя: «Ну и рожа» и выходит из дому, задевая плечом косяк, потому что никогда у него нет сладу с дверными проемами — он в них плохо помещается. Выходит он в солнечный сентябрьский день на такую же, как и сотни других в этом городе, пыльную улицу: большинство жилых районов заполнены одноэтажными домами, где победнее, где побогаче. У родителей Вика дом хороший, добротный и выкрашен в бледно-желтый. К его боку пристроена отцовская мастерская по ремонту бытовой техники; в юности и Вик в ней подрабатывал. Влага после летних дождей уже испарилась, зной еще не раскалил охряный городской камень, ветры отнесли подальше гарь от очередных лесных пожаров, поэтому дышится Вику хорошо, почти свежо. А это для здешних мест удивительно, потому что круглый год в городе жарко и душно. Он знает, что еще полчаса-час и спасения не будет, и его рубашка покроется мокрыми пятнами, сколько бы дезодоранта он на себя не смазал — таково уж его тело. Вик ведет свою подержанную иномарку не спеша. Он никуда не торопится, он успевает. По радио играет старая песня, своим размеренным ритмом подыгрывая его настроению. Он слушает ретро и насвистывает в приоткрытое окно, иногда под нос матеря тех, кто его, неторопливого, подрезает. На полпути, проезжая через квартал элитных многоэтажек, обрамленный аллеями вечноцветущих деревьев, забирает Юджина. Тот садится, растрепанный и злой, кидает назад сумку, и без всяких приветствий пристегивается. Вик тихо хмыкает с пониманием — человеку нужно время, — и молча трогается. «Вот уже больше суток полиция ищет пропавшую Софию Молина, но никаких новых сведений у правоохранительных органов об исчезновении пятилетней девочки, по всей видимости, нет…» — Да выключи уже! И Юджин сам выключает радио. — Я хочу дослушать, — с непрошибаемым упрямством возражает Вик и снова собирается включить приемник. — Я уже все это слышал! — нервно обрывает друг. — Соплячка должно быть свалилась в море или ее собаки загрызли. Не думаю, что ее найдут живой. Мамашам следует присматривать за спиногрызами, а не шляться не пойми где. — Ее мать работает уборщицей в банке. Она взяла ее на работу и отпустила погулять у фонтана перед зданием, когда уже заканчивала… — Вик пересказывает, что слышал утром по телевизору. — Ну да, — ядовито замечает Юджин. — Пусть наймет няньку, а не таскает ребенка за собой. Вик издает смешок. Вот так с Юджином всегда: пусть наймут, пусть купят и так далее — он не всегда поминает, что у не у всех детство было такое, как у него. Вик возражает простодушно: — Ты с луны что ли свалился? Она полы моет, а ты говоришь пусть няню наймет. — О, вот теперь еще один аргумент, умник. Если нет денег содержать отпрыска, то надо думать, прежде чем раздвигать ноги. — Ну ты наговоришь. — Вик даже смеется. — Если б рожали, только когда деньги есть на няню, то в стране бы уже давно никого не осталось. И это правда: у них тут хоть и туристическое местечко, так что все довольно прилично, а бедных кварталов хватает. А вот в столице так вообще есть такие трущобы, куда даже полицейским соваться боязно. Вик вздыхает, смотрит в окно на образующуюся прямо на глазах пробку, в которой они застрянут минут на двадцать, на занимающееся зарево зноя, на пальмы, качающие кронами высоко над проспектом, и произносит со свойственным ему благодушием: — Ладно. Выкладывай. Ясно ведь, что Юджин такой взвинченный не из-за того, что сегодня первый день службы. Однако Юджин еще какое-то время молчит, переваривая собственную злобу. — Заебал! — выплевывает он через пять минут напряженного молчания. «Заебать» Юджина мог кто угодно, но по утрам это обычно бывает только один человек. — Отец? — спрашивает Вик, вдумчиво следя за дорогой. — Ага. — Юджин вытягивается в кресле, запрокидывая голову. — Что сказал? — Сказал, чтоб съезжал. — А мать что? — Мачеха, — резко поправляет Юджин. — Ага, мачеха. — Она ничего. Ей плевать. — Сурово, — резюмирует Вик. — Хуево. Вик не может себе представить, чтобы его родители выставили его из дома. Они его… как бы это… любят что ли. И не по-христиански это — детей выгонять. Неважно, сколько им лет. Но у Юджина семья не такая как у Вика. Во-первых, они неверующие, а это, по словам матери, говорит о многом. Во-вторых, они все измеряют не добродетельностью и благополучием родных и близких, а успехом и статусом. Отец Юджина генерал со связями, но хочет, чтобы сын всего добился сам, однако выбора дает не много. Юджин старается. После школы, пока Вик служил в армии, а потом пробовал себя в спорте, он учился заграницей, но оттуда его выперли за поведение, причем доучиться ему оставалось всего-ничего. Потом какое-то время он пытался жить самостоятельно: заявил отцу, что в страну не вернется и что сам себя обеспечит. Но и там что-то не срослось, потому что Юджин очень быстро свернул все свои дела и вернулся на родину. Вику он потом рассказывал, что у него были проблемы с документами на временное проживание, что чинуши его не поняли и все не так оформили, но Вик, сам не зная почему, думает, что дело было в проблемах с криминалом. Возможно, однажды Юджин повздорил с продавцом травки или влез, куда не следует — это в духе Юджина, он никогда за языком не следил. В общем, вернулся Юджин с позором, был с недовольством принят отцом обратно и, не имея большого выбора, поступил в полицейскую академию. Опять же назло отцу — лишь бы не карьера военного. А Вик в ту пору получил очередное сотрясение, и мать умоляла его бросить бокс. Тогда-то он и решил, что пора найти себе стоящее дело и тоже поступил в академию. И вот после девяти месяцев обучения они вместе должны прибыть по месту службы, в один и тот же департамент полиции метрополии, в один и тот же участок. Первый день, все дела. Для Вика работа — это обещание стабильности, на пару десятков лет так точно, и гарантия спокойствия, для Юджина — новая каббала. Вик снова включает радио, теперь там играет босанова, и молчит, пока Юджин нервно курит, чуть ли не разжевывая фильтр в труху. Они дружат с самой школы, где обрели друг друга в нужде: Юджин, имея злой колкий язык, не позволял другим шутить на тугодумством Вика, а Вик мог физически наказать обидчиков Юджина. А их у последнего всегда было много, особенно среди старшеклассников. Так и повелось, хотя теперь никто уже не шутит над Виком, да и Юджин перестал наживать себе врагов, везде, где появляется. Однако Вик рад, что они будут служить вместе. Он привязан к Юджину, несмотря на его характер. Ведь Вик настолько беззлобен по натуре, настолько невозмутим, что об него словно неспокойные волны разбиваются все резкие слова и желчные порывы. Так и живут. — Готов к первому дню, братишка? — Юджин сжимает его плечо, подбадривая. Но Вик готов. Он тоже сжимает плечо друга. Полицейский участок встречает их без фанфар, по-простому. Это большое несимпатичное здание, нуждающееся в капитальном ремонте. Не древняя постройка, не времен завоевателей, но и уж точно не современная. Зато здесь хорошие каменные полы, большие проемы и высокие потолки, да к тому же внутри прохладно, работают кондиционеры. Вику это место сразу приходится по душе. — Казенщина, — делится своим мнением Юджин, но не тушуется, а идет вперед решительно, проникая в недра участка с той уверенностью, которой обладают сутяжники и дельцы. Для начала они встречаются с начальником, тот тратит на их приветствие не дольше минуты, но кажется довольно конкретным и прямолинейным человеком. Это Вику нравится, так что в отличие от Юджина он с удовольствием жмет крепкую руку капитана. Капитан только и говорит им: «А, свежая кровь!», бегло просматривает документы и выставляет из кабинета ждать кадрового работника. Они с Юджином никого пока здесь не знают, и никто не обращает на них внимания, кроме секретарши начальника — вроде бы и молодой, но оплывшей женщины в очках и с химической завивкой. Она кокетничает с ними, раздавая советы по поводу еды в кафетерии, привычек начальника и прохождения службы. Она как будто предлагает взять их под свое крылышко, но ни Вик, ни Юджин туда не рвутся. Юджин презирает непрошенных советчиков, а Вику попросту неинтересны все эти сплетни. В офисе суматоха, звонки и перебранки — жизнь кипит. Но все лица сосредоточенные, ни одной улыбки. Лишь некоторое время спустя Вик соображает, что причиной тому утреннее происшествие с пропавшей девочкой и что территориально оно относится именно к этому участку. Наблюдая горячность, с которой обсуждает перед доской собранную информацию следственно-оперативная группа, Вику и самому не терпится окунуться в работу. Но до этого еще далеко. Нигде бюрократия не процветает так, как в полиции… В конце концов, появляется кадровик. Полный добродушный человечек кричит им через весь офис так громко и весело, что резко контрастирует с всеобщим настроением. — Я Вихо, из отдела кадров. А вы у нас, надо думать, Виктор Кортес и Юджин Ортега? Пойдемте, все вам тут покажу. Но сначала он заводит их в кадровую службу, где они заново проходят долгие тестирования. Уж зачем это — Вику не понять, но в полиции тестируют постоянно. В академии без этого тоже не обходилось. Он без заминки отвечает на все вопросы: о самоубийстве не думает, в обморок не падает, дневник не ведет и так далее. Юджин сдает свои анкеты с непроницаемым лицом, одновременно с ним. А после они вместе с Вихо заполняют целую кипу документов. Время близится к обеду, и только тогда Вихо наконец-то устраивает им обещанный обход по зданию, хотя Вика больше интересует кафетерий. По дороге Вихо все шутит, не замечая, как бесят его шутки Юджина и как туговат в юморе Вик. — Значит тут у нас бухгалтерия, юристы, кафетерий… Они к разочарованию Вика проходят мимо стеклянных дверей, откуда доносится стук ложек и приглушенный гул голосов. Даже Юджин тянет носом, с голодным раздражением отворачиваясь и следуя за кадровиком дальше. — Тут тренажерный зал, душевые… Только учтите, что вечером этаж закрывается, так что никаких ночных вылазок. — Мы не… — собирается вставить Вик, но Вихо его перебивает. — Да кому ты рассказываешь, парень! Как к себе таскаются!.. По ночам тут уборщица работает, уж она не любит посторонних! Навстречу им попадаются сотрудники в гражданской одежде и сотрудники в форме, в очках и при полной амуниции. В коридорах большие окна и стены украшены старой мозаикой. — Что ниже? — деловито интересуется Юджин. — Ниже? Отделение судебно-медицинской экспертизы. Морг, если по-простому. Вику делается неуютно, будто холодок бежит между лопатками. Он не думал, что в одном с ним здании будут хранить мертвяков. Он гудит: — Прямо тут? — А чего? — Вихо усмехается. — Министерство хочет судебных медиков от нас забрать и передать министерству здравоохранения, приписать больницам. А по мне так только больше мороки будет. А до чего удобно — спустился и вот тебе уже и заключение и все что хочешь. А вы представьте, если каждого пьяницу или с побоями, например, на освидетельствование в больницу возить — людей не напасешься! — Да-да, — Юджин отвечает утомленно. — Уже обед вообще-то, может закончим? — А ты куда торопишься? — смеется Вихо. — Ты в участок пришел работать, патрульным, про обеды вообще забудь: когда освободился, тогда и пообедал, хоть бы и в полночь. Пройдя под распластанной на облупившемся барельефе надписью — «Отделение судебно-медицинской экспертизы», — они спускаются и оказываются в небольшом, тускло освещенном коридоре. Свет неровный, обстановка явно не менялась лет тридцать, а может и дольше, зато все чисто. Там их встречают четыре двери с табличками: «Комната отдыха», «Дежурный эксперт», «Начальник отделения» и «Секционный зал». Суматошно подергав ручки первых двух, Вихо ведет их в последний. У Вика падает сердце, он не хочет видеть мертвых. Место это мало напоминает больницу, скорее уж разделочный цех. У одной стены стоит холодильник, у другой письменный стол и стол с раковиной, а посередине два стола для той самой «разделки». Кругом кафель и металл, ничего теплого, ничего мягкого. К счастью, все трупы, если они тут и есть, прибраны. — Тут у нас не как в морге городском, большого штата не держим. — Поясняет Вихо. — Все по дежурствам… Где же? Он оглядывается по сторонам, как будто сотрудник может прятаться под столами или даже в холодильнике. Он так суетится, что даже Вику очевидно, насколько ему хочется познакомить их с дежурным специалистом. — Да где же она?! — Может вышла? Позади раздается звук протяжно открывающейся двери. Они оглядываются. Внутрь протискивается удивительно молодая женщина с термосом в одной руке и папкой с документами в другой. Удивительно — это потому что Вик-то ожидал увидеть кого-то покрепче и постарше (а желательно и вовсе мужчину): все-таки работа с трупами представляется ему черным трудом. — А, вот и она! Наш судебный медик — Лила Перес. На краткий миг, пока они обмениваются взглядами, воцаряется восхитительная тишина, и Вик оглядывает Лилу, чтобы хоть как-то примирить ее необыкновенный образ с ее работой. Прежде всего в глаза бросается обманчивая простота цветов и линий. Все монохромное. Темное. Глазу не за что зацепиться — так мало деталей: ни лишней пуговки, ни складочки. Украшения… Вик в них не разбирается: что это, побрякушки или может быть что-то ценное, но темная глянцевая поверхность камней в кольце и серьгах такая же как и весь остальной облик — непроницаемая. Блестят, словно только что начищенные, и остроносые ботиночки на низком каблуке. Об острое каре, кажется, можно порезаться. — Я Лила, — сама представляется она. А голос хриплый, как с простуды. Произнося это, она смотрит прямо на Вика и не моргая надувает огромный пузырь ярко-розовой жвачки. Вик приветливо улыбается в ответ. Пузырь с хлопком лопается. Помолчав и словно бы убедившись, что гости не собираются просто так уходить, Лила сгружает вещи на ближайший стол и оглядывает Вика и Юджина со смесью ненавязчивого любопытства и той расчетливой практичности, с какой хозяйка думает, куда в доме приспособить очередную безделицу. — Не хмурься так, — задабривает ее Вихо и фыркает со знанием: — Новички! Пришли на трупы поглазеть. А ты чего двери не запираешь? — Зачем? — Лила взирает на него с искренним недоумением. — Чтоб не сбежали. — Кто? — Эти вон. — Вихо кивает на холодильник. — Но они не могут сбежать. Лила говорит, и нельзя понять, то ли она малость туповата, то ли считает таковым Вихо. — Ай ну!.. Вообще шуток не понимаешь? — Вихо так расстраивается, что с досады машет рукой и тут же завершает экскурсию: — Все, ребят, обход окончен! И еще больше изумляя Вика и Юджина, он уходит, оставляя их наедине с Лилой и с холодильником. Лила провожает Вихо долгим немигающим взглядом, удивительно пустым, еще раз надувает и лопает жвачку, а потом смотрит на гостей, чуть склоняется вперед и произносит точно по секрету: — На самом деле понимаю. На ее губах играет мягкая, но все же лукавая улыбка. Жвачку она выкидывает в промаркированное мусорное ведро. Юджин тут же веселеет. Он всегда веселеет, когда появляется возможность над кем-нибудь поглумиться. Кроме него самого и Вика, разумеется. — Достал тебя, да? Лила, задумавшаяся на миг о чем-то своем, вздрагивает. — Кто достал? — Толстяк этот, Вихо. Лила неопределенно пожимает плечами, что-то неуловимое мелькает во взгляде. — Не люблю, когда шутят. Вик все соображает, что бы такого сказать — всегда у него с этим проблемы. Он все смотрит на Лилу, все пытается понять, что же ему в ней так приятно. Она такая… Вернее всего сказать — живая. Ну то есть что это? Место похоже на мясной цех, окон нет, у него от холода голые руки покрываются гусиной кожей, а у нее на щеках легкий румянец, азарт в глазах и губы алеют. Может быть она запыхалась, пока спускалась? Юджин болтает непринужденно, рассматривая все, что попадается под руку и спрашивая, о чем хочет. Он даже присаживается на стол для вскрытия под внимательным изучающим взглядом Лилы — Так ты давно тут работаешь? — Два года. — Не воняет? — его тон слегка наглый, но не без интереса. — Да вроде нет. А может я привыкла. — Лила не обращает внимания на его развязную манеру, она накидывает на плечи халат и перебирает принесенные с бумаги, изредка поглядывая и на Вика тоже. — Чувствуете что-нибудь? — Сейчас нет. Вик чувствует. Чувствует себя третьим лишним. Зато Юджин как рыба в воде: ему идет бледность кафеля и холод подземелий. Он и сам бледный, даже под южным солнцем. — А я вообще запахов не чувствую, — вставляет Вик бестолково. Это правда, у него с детства такое. — Ох, мне так жаль, здоровяк! — Лила вдруг расстраивается. В ее взгляде столько сожаления и безраздельного внимания к нему одному, что Вик даже теряется. Но Юджин понимает все иначе. — Ты издеваешься? — он вонзается в нее острым взглядом. Лила даже не моргает. — Нет, я говорю от сердца. Мне бы не понравилось не слышать запахов. — Да я привык. — Вик не к месту широко улыбается. Он рад, что может что-то сказать. Хотя его не покидает чувство неуместности. Он частенько ощущает себя слоном в посудной лавке: нечаянно смахивает вещи, наступает куда не следует, задевает прохожих и извиняется, извиняется, извиняется… — он большой, а все остальное маленькое и в этом нет его вины. Но иногда… Иногда ему хочется, чтобы его физиология не была такой… явной. — Не боишься их? — продолжает поддевать Юджин. Лила смеется, как над старой шуткой, качает головой. — Бояться мертвых?.. Как тебя зовут? — Юджин. — За этим именем следует наглая, самодовольная улыбка. Отлично, Вик догоняет, что тут происходит. Юджин ее хочет. — О, Юджин, не разочаровывай меня, — протягивает Лила, полушутливо отвечая на его вопрос. Теперь смеется Юджин, да так, будто одна мысль о том, что он может ее разочаровать, возбуждает. Лила наблюдает за ним с кошачьим интересом, оторвавшись от бумаг. — Слушай, всегда хотел узнать, а бывает так, что по ошибке вскрывают живого? Лила склоняет голову, встречая вопрос снисходительной улыбкой, явно находя Юджина как минимум забавным. — Что? — Юджин готов посмеяться вместе с ней. — Глупый вопрос? — Ты не представляешь, как часто меня об этом спрашивают. — Она закатывает глаза. Но потом сует руки в карманы халата, сосредотачивается. — Я скажу так: это крайне маловероятно. Мы всегда проверяем доставляемых на наличие признаков жизни. Но везде есть место для ошибки, и исключать ее нельзя. Но это крайне маловероятно. Тем более на моем столе. — Это как понимать? — Сюда доставляют после насильственной смерти. Аварии, огнестрел, отравление… — А, — Юджин делает вид, что ему и впрямь интересно. — Точно. В этом разница между тобой и патологоанатомом? — Что-то вроде того… — Парень есть? Наглость — проклятие и талант Юджина, но в общении с девушками — скорее талант. Иногда Вик ему завидует. Вот как сейчас. — Как раз подыскиваю его. — Взгляд Лилы застывает. — А у тебя есть? — Кто? — Юджин конечно же хочет, чтобы она задала вопрос целиком, заглотила наживку. — Ну как... Парень. И вот тут Вик наконец-то ржет. Лила смеется вместе с ним, как будто они сообща придумали эту шутку. Как будто они знакомы уже целую вечность. — Тупой подкол, — вяло замечает Юджин, весь сдувшись и скривившись. — Могла постараться лучше. Лила заливается смехом, Вик хохочет во весь рот. — Зато веселый… Да ладно тебе! Не обижайся, — произносит она ободряюще. Юджин натянуто улыбается в ответ. После этого Лила возится с бумагами, не выгоняя их, но и не давая повода заговорить. Однако проходя мимо Вика, останавливается и с любопытством ставит рядом с его ногой свою. — Да ты и впрямь здоровяк! Глядя вниз, она заправляет прядь за ухо и выглядит по-настоящему взволнованной. Уши Вика краснеют, он окончательно убеждается, что на его рубашке проступили предательские пятна пота. — У него вообще-то имя есть, — недовольно замечает Юджин откуда-то из-за спины. — Да неужели… — она прищуривается прямо Вику в лицо, склоняет голову. — И какое же? — Вик. Виктор. — Красивое. — Лила сияет, пока Вик соображает, подкол ли это. — Ну да, ну да, назвали как писателя… — комментирует Юджин и обращается к Вику: — Пошли обедать. Он спешит увести его. — Приятно было познакомиться! — кричит им Лила вслед, и двери за их спиной медленно и протяжно, словно створки древних ворот, закрываются. Вик рад, что не пришлось смотреть на мертвяков, хотя он остался бы еще и сказал что-нибудь кроме своего имени и того, что у него аносмия. — Заметил, а? — на ходу бросает Юджин. Они поднимаются к кафетерию. — Что? — Она чокнутая. — Не-а, — честно признается Вик. Единственное, что он заметил — что нога у нее вполовину меньше его. *** В тот же вечер Вик знакомится с местным спортзалом, еще раз убеждаясь, что с участком ему повезло. А утром безропотно впрягается в работу. Нынче они с Юджином патрульные. Нужно продержаться хотя бы полгода и тогда уж можно будет подавать документы для прохождения обучения на детективов. Юджин уж точно собирается, а вот Вик… Он не уверен, что пойдет дальше. Ему всегда казалось (с тех пор как он определился с полицией), что патруль — это его. Их работа состоит из смен, в смене по восемь часов. Им выдают форму, удостоверение и закрепляют за наставником. Пока они только стажеры, а потому право на оружие не имеют. Но если продержатся месяц, то станут полноценными полицейскими, со всем полагающимся. У Вика не наставник — наставница, и поначалу он внутренне противится. Мирабель — нескладная, коротко стриженная, мужеподобная каланча, возрастом где-то за сорок. Не вполне женщина, но и не мужчина, а что-то среднее. Вик не считает ее кем-то, кто может дать ему дельный совет, к тому же оба они не любители поболтать, и патруль в основном проходит молча. Говорят только по делу. Но наблюдая на разводе Юджина и его наставника, нервного взрывного типа, гораздого на выволочку, Вик решает, что пожалуй ему даже в чем-то повезло. Да и к тому же отеческие наставления ему в отличие от Юджина не требуются, только чтобы подсказывали иногда, да не мешали работать. А работа простая и понятная. Если вызубрил положение и необходимые законы, то не составит труда разобраться, кому выписывать штрафы, а кого задерживать и везти в участок для оформления. Вику дважды повторять не нужно, он все выполняет в точности по инструкции. Перед разводом Вик внимательно просматривает ориентировки. И пока они колесят по району, все высматривает девочку в желтом платье и с рюкзаком-пандой. Дни идут, а ее так и не нашли. Толпы туристов наводняют город по мере того, как устанавливается сухая погода. Теперь до лета от них будет не продохнуть. В городе, который живет туризмом, большая часть преступлений этих самых туристов и касается. Утрата денег, документов, прочих ценностей… Редко, но бывает и грабят кого-то, особенно тех, кто неосмотрительно суется в дальние жилые кварталы. Иногда случаются побои; убийства и изнасилования гораздо реже, но Вик ведь и не детектив — патруль вызывают, когда нужно разнять, задержать, оцепить, а дальше к работе приступает следственная группа. Если уж дела обстоят совсем круто, то работает спецназ. После первой же отработанной смены у Вика дома праздник. Родители накрывают стол перед домом, приглашают родню и соседей, открывают вино, поздравляют. Мать все причитает над ним, но больше не заикается о том, чтоб он бросил начатое. Однако крестит чаще прежнего. И Юджина она крестит, он ведь тоже приглашен и его поздравляют, как члена семьи. Мать даже приносит альбом с детскими фотографиями, и на каждой второй, начиная с младшей школы, они оказываются рядышком: переросток Вик и насупившийся Юджин так и глядят на гостей со всех детских снимков. Юджин пытается сделать вид, что он тут ненадолго и вообще его затащили силой, но остается до позднего вечера и даже заночевывает на диване. Только утром за завтраком Вик узнает, что Юджина все-таки выставили из дома и он живет в мотеле. Мать ахает и предлагает ему остаться, пока он не найдет себе подходящее жилье. Юджин упирается и его еще долго приходится уговаривать. Даже сам Вик уговаривает, пока они добираются до участка. Но позже соображает, что дело не в гордости. Просто Юджин очень хочет иметь собственный угол, куда может кого-нибудь привести. Значит, он в ком-то заинтересован. Взволнованный этим открытием Вик отступается. Юджин не в восторге ни от работы, ни от коллег. Ему не нравится начальник, не нравится приставучая секретарша в приемной, бумажная волокита, несуразность задач и даже вода в кулере. Но конечно же больше всего его бесит наставник. Тот каждый раз доводит его до белого каления. Хотя зная Юджина, Вик бы сказал, что дело обстоит с точностью до наоборот. Он советует другу потерпеть и не нарываться. Юджин язвит и продолжает отравлять жизнь себе и окружающим. А Вика все устраивает. Устраивает оклад, график, размеренность работы, еда в кафетерии, даже наставница — и та устраивает. Наконец у него есть дело, которым он планирует заниматься до старости, никуда не торопясь и ничего не придумывая. Это его: ему нравится, когда говорят, что делать, что будет завтра и что он будет есть на ужин. Теперь когда у него есть стабильность, не за горами и семья. Вик человек простой и мыслит простыми категориями. Так проходит месяц. *** Город тонет в лиловых сумерках. У них тут вообще красок хоть отбавляй. Днем все чистое, как на открытке: небо синее, деревья зеленые, а дома цветные — как будто на них опрокинули по ведру краски. На закате сам город тускнеет, блекнет в тенях, а вот небо простирается дальше, больше. То светится тревожным малиновым, то обагряется будто кровью, то пылает огнем — оно становится больше, чем суша и море вместе взятые. Но после этой войны наступает тихое время между днем и ночью, и вот его Вик любит больше всего. Если бы ему сказали, что время остановится, то он без раздумий выбрал бы этот короткий отрезок для вечного существования… Вик трет вспотевшую шею. Как бы ни хотелось стянуть рубашку и залезть в воду, а случится этому не суждено. Во-первых, еще час до конца смены. А во-вторых, город, в котором протяженность береговой линии составляет пятнадцать километров, не имеет ни одного пляжа. Так что если не хочешь резаться о битое стекло или ищешь воду почище, то нужно выбираться загород или искать подходящий остров. Юджин вон зовет на выходные. Неплохо бы выбраться… — Умаялся? — окликает наставница. Мирабель отхлебывает горячего шоколада и сообщает по рации, что с предыдущим вызовом они разобрались. Пока все идет довольно ровно. Скрутили пару дебоширов, выезжали по адресу по факту громкой супружеской ссоры, задержали и доставили в участок одного вандала с сумкой, полной балончиков, съездили на ложный вызов о драке, о чем составили протокол, пока в круглосуточной кофе-точке поблизости им сварили густой шоколад с чили, остроты которого Вик не ощущает. Мирабель часто угощает его шоколадом. (После того, как выяснила, что он тоже не пьет кофе). Вик принимает шоколад как знак того, что она про него не забывает. В утренние смены он угощает ее завтраком в местной забегаловке. Это понятные и простые условия их мирного сосуществования. — Да не. — Вик снова трет шею, запоздало отвечая на вопрос. — Душно. Он весь подается вперед, когда до него доносятся первые дуновения прохладного морского бриза, что снисходит на город в эти часы. Юджин часто твердит, что он пахнет водорослями и рыбой. Но Вик представляет — что солью и свежестью безбрежной воды. — Я покурю? Вик не возражает, и Мирабель закуривает. Хороший момент, тихий. Надвигающаяся ночь, легкий ветерок, Мирабель делающая одну крепкую затяжку за другой, шелест тлеющей сигареты, и даже мигание одной-другой одинокой звезды, проложившей себе путь через световой шум мегаполиса — все это хорошо. Это успокаивает. Почти. Девочку так и не нашли… Вик не может взять в толк, почему решил, что именно он ее заметит и вернет матери. Наверное, он думал, что это знак свыше. Его первый день и пропавшая девочка… — Чего ты в спорте не остался? — интересуется вдруг Мирабель. Говорит она неловко. Вик дергает плечом. Да он и сам не знает, чего не остался. А уж другому человеку объяснить… Вику тяжело даются объяснения. В боксе хорошо было. Можно было дать себе волю. Иногда он настолько впадал в раж, что не помнил, как его оттаскивали или когда вырубали. Порой ему хочется ощутить это вновь. Потерять контроль. Но это разрушает. — Да я это… надоело. — И он снова поводит плечом, словно пытается стряхнуть вопрос. — А чего решил в полицию пойти? — Я это… — Вик ловит себя на предательском косноязычии и решает исправиться. — Дело хорошее, зарплата стабильная. Все по-людски. Мирабель хмыкает и чего-то про себя о нем думает, но не делится. — А ты чего в полиции? — бестолково спрашивает он, чтобы и она что-нибудь сказала. Мирабель курит и молчит, но взгляд при этом имеет такой, что понятно: скоро ответит. — А чего мне? — она пожимает плечами. — Мне подходит. И опять же, ни мужа, ни детей. Десять лет в борьбе. Ну что мне, крестиком вышивать? Вик угукает глухо и кивает как болванчик в машине, пьет из стаканчика и пялится на темное море. — А я хочу семью, — делится он под настроение. — Ну там дом, жена, дети. Вот, на службу поступил. Теперь можно и об этом подумать. — Да ты, я смотрю, времени зря не теряешь. — Мирабель усмехается неловко. Видно, ей все это дается непросто, да и непривычно. — И сколько у тебя на этот план лет отмерено? — Ну год-два. — Вик не знает точно, но чего тянуть? — О как. А девушка-то твоя в курсе? — А девушки пока нет. Мирабель хохочет как мужик. — А кого ж ты замуж звать собрался? Но Вик совершенно не обижается. Возможно постороннему человеку все это может показаться то ли несовременным, то ли расчетливым. Но разве это так сложно? У него есть серьезное намерение. Наверняка, где-то существует и девушка с такими же, как у него, взглядами. — Да кого-нибудь позову, — он усмехается. — Мало что ли таких? — Не мало, — соглашается Мирабель. — Ну так, надо думать, ты не без разбора брать будешь, лишь бы согласилась? Или ты из тех, кому брак по расчету подавай? — Да почему по расчету? Мои мать с отцом, вон, любят друг друга, но их родители сосватали. — Вик смущается, делясь размышлениями с женщиной, хоть Мирабель и далека от того, что принято женщиной называть. Но ему все равно не по себе, поэтому он добавляет в оправдание: — Любовь в браке рождается из уважения. Так говорит священник на воскресных мессах, и Вику, которому настоящая страсть знакома исключительно на ринге, это утверждение кажется очень правдоподобным. Удобным. — Это тоже верно, — соглашается наставница, но он чувствует, что она просто не хочет спорить. Девушек у Вика было ровно две. Одна еще в старших классах, проблемная: они расстались, когда он узнал про ее историю с наркотиками. А вторая после армии: экзотическая красавица Катя, которая вошла в его жизнь и вышла с ошеломляющей скоростью. Катя сразу же поселилась в их доме и принялась «создавать уют» — так она это называла. Он в ту пору боксировал, и приходили неплохие деньги. Но как-то раз в доме случился грандиозный скандал между Катей и матерью, а на следующее утро Кати и след простыл. Мать сказала, что она искала легких денег, поэтому Вик не расстроился, а просто посмотрел вслед исчезнувшим из-под дверей босоножкам на головокружительной платформе и продолжил жить дальше. Еще были проститутки, немного. Ему проще заплатить за секс, чем пытаться склеить девушку. Для него в последнем нет никакого азарта — сплошное мучение, поэтому несколько раз Вик платил. Но это были совершенно невнятные, скомканные встречи. Он не умеет пользоваться людьми и все время испытывал чувство стыда, и пытался сделать все побыстрее, едва ли не бормоча извинения за себя, такого большого и неловкого. Обретя же намерение обзавестись семьей, Вик почувствовал утешение надеждой и перестал искать подобных встреч… — Эй! Э-э-эй! Стоять! Мирабель кричит тем командирским тоном, который у нее прорезается исключительно в работе, потом принимается свистеть и устремляется на противоположную от пирса сторону — Вик за ней, на ходу выкидывая стаканчик. — Хватай его! — кричит она, указывая на уносящегося как кролик доходягу, успевающего скидывать что-то из карманов. Наркотики. Вик догоняет и скручивает его, не задумываясь. Да и вообще до конца смены уже ни о чем не думает… На следующее утро Вик с Юджином являются в участок: не для дежурства, а чтобы наконец сдать тест на ношение оружия. Дело важное, и хоть Вик все пункты знает наизусть, а все равно потеет как грешник в аду. Они толкутся в коридоре у двери кабинета вместе с другими новичками, ждут приглашения от инспектора по стрельбе. — Нашли?! — крик раздается в офисе, и они оба выглядывают наружу. Кричала женщина-офицер. Она стоит посреди зала, где все лица, оторвавшись от своих столов и мониторов, смотрят в напряженном ожидании на мрачного капитана, выбравшегося из своего кабинета с новостями. Вику досадно, что он не слышал начала разговора. — Жива? — спрашивает кто-то, и он сразу понимает о чем… о ком речь. Он чувствует, как у и него самого тот же вопрос застревает в горле и мешает дышать. Даже сердце останавливается — оно надеется на простое, необъяснимое чудо. Капитан качает головой. — Мертва. Кажется, что сейчас его завалят вопросами, но полицейские лишь подавленно молчат. Некоторые даже отворачивается. Ее все искали, все надеялись… Поверх их уныния капитан сам докладывает, сухо и устало: — Нашли неподалеку от порта. На месте застрелен один из похитителей. Второму удалось скрыться. Ориентировку составили. Капитан еще какое-то время стоит с упертыми в бока руками, хочет что-то добавить, но потом неторопливо разворачивается и уходит. Юджин бросает беглый взгляд на Вика, проверяет как он, потом хлопает по плечу и зовет в глубь коридора, где уж отворилась дверь кабинета инспектора. Тест Вик сдает с первого раза: ответы отскакивают от зубов, он нигде не мешкается. Он вообще не думает о том, что говорит. В его голове крутятся только скупые подробности похищения и то, что скрыто между строк. «… Неподалеку от порта». Это там, где ютятся кварталы трущоб. «…Один из похитителей…» Значит, именно похитили. «…Второму удалось скрыться…» Их было двое. Двое и одна пятилетняя девочка. Вик тащит свое бесполезное тело в кафетерий вслед за Юджином, пока тот плюется ядом в адрес инспектора, дотошно спрашивавшего его обо всем на свете. — Это место прогнило, — желчно замечает он, накладывая еду на поднос. Вик хранит гробовое молчание. — Ты чего? — Юджин оглядывается, но не дожидается ответа, расплачивается и идет к столам. Вик со своим подносом — за ним. — Давай туда! — Юджин кивает на пустой столик, за которым в полном одиночестве, несмотря на переполненный кафетерий сидит Лила. Вик оживляется. Он частенько усердно размышлял над предлогом увидеться с ней снова. Его не покидает чувство, что в их разговоре все могло пойти иначе и что нужно попробовать заново. К сожалению, у патрульных дел с судебным медиком — почти никаких. Они подсаживаются. Это их первая встреча после знакомства, но как оказывается Юджин, вопреки его ожиданиям, все это время общался с ней. — Привет! — бросает он. — Опять курица? И видимо частенько с ней обедает. Все эти наблюдения не оставляют Вика равнодушным. То ли потому что Юджин ничего ему не говорил, то ли потому что он опять чувствует себя лишним. Лила в задумчивости, она не сразу их замечает, но кивает в ответ на вопрос и смотрит пустым взглядом на Вика. — Привет, здоровяк. — Она мягко улыбается, хоть мысли ее все еще далеко. — Привет, — отзывается Вик и начинает молча есть. Он зачем-то навалил себе акульего фарша и теперь грубо его пережевывает. Юджин акулий фарш терпеть не может, говорит он как помои, но Вик, у которого с запахами проблемы, вкус еды ощущает иначе. Он не различает нюансов, а только соленое ли оно или кислое, сладкое или острое. — Дуван всегда был такой залупой? — спрашивает Юджин без расшаркиваний, как у хорошей знакомой или подруги. Лила сначала издает короткий, все такой же отстраненный смешок, адресованный то ли собственным мыслям, то ли колкости Юджина, но потом оживает: — Что ты имеешь ввиду? — Эта его манера цепляться к любой мелочи. Пришел сдавать тест, а он придрался к форме. Хотя ему вообще какое дело? За это и так начальник дерет на каждом разводе. — Дуван очень педантичный. Ему нравится порядок. Если заметил, у него статуэтки слонов на столе, от маленькой к большой — всегда ровно стоят. — Юджин пожимает плечами и строит мину: мол, кому какое дело. — Так вы сдавали тест? — Ага, — мычит Вик. — Как сдали? — Сдали, — резюмирует Юджин. — Теперь нам оружие положено, представляешь? Но новость эта оставляет Лилу равнодушной, она лишь приподнимает брови в знак легкого интереса, выслушивая Юджина явно вполуха. — Ты с дежурства или на дежурство? — интересуется он. — С дежурства. — Подзадержалась, — он цокает. — Опять заключение не успела составить? То, как много он о ней знает, не дает Вику спокойно есть. Лила качает головой и отпивает лимонада. — Начальник попросил задержаться. — Капитан? Она снова качает головой. — Мой начальник. — А, который лысый? У меня от него мурашки по коже. Юджина передергивает, что почему-то вызывает у Лилы веселую, даже ласковую ухмылку. Вик набивает рот фаршем и заливает все лимонадом. Он сидит напротив Лилы и в какой-то момент понимает, что она перепутала стаканы и пила из его. Он ничего не говорит на этот счет и, отпив, ставит свой стакан туда, где она его до этого оставила. — Мигель хороший человек и прекрасный специалист. Он многому меня научил. Он мне очень нравится. Юджин с удовольствием обнаруживает предмет для спора. — И чего он тебя задерживает после работы, раз он такой хороший? — Мигель попросил меня остаться, потому что знал, что случай будет мне интересен. — Что за случай такой? — Девочка, которую сегодня нашли. Вик прикусывает язык, но жевать не перестает. Челюсти ходят так, что желваки выступают. Юджин мельком глядит на него, точно проверяет как он, затем снова обращается к Лиле: — А ты что-нибудь знаешь? Как именно ее нашли? На ее лице ничего не отражается, только легкая задумчивость. Она даже склоняет голову. — Я слышала, что случайно. Говорят, соседи начали жаловаться на трупный запах, причем жаловались давно. Вызвали наряд полиции, никто не ответил. Дом вскрыли и нашли тело. Оно было спрятано в спортивной сумке, похитители собирались выбросить его, но затянули с этим. А может забыли. — Она безразлично пожимает плечами, ей действительно неинтересны их мотивы. — Одного же поймали? — Пристрелили, — уточняет Лила. — А второй умудрился бежать через окно. Виктор с грохотом опускает свой — то есть Лилы — стакан на стол, лимонад расплескивается, и не глядя ни на кого, продолжает жевать, кукурузной лепешкой собирая остатки фарша и овощей с тарелки. — Надеюсь, и второго при задержании пристрелят, — Юджин ухмыляется. — Думаешь? — Лила смотрит на него внимательно. Он кивает, не отрываясь от еды. — Таких только отстреливать. Они даже суда не заслуживают. Пулю в лоб и все дела. Не говоря уж о следствии, адвокате и тюрьме. Лила продолжает внимательно наблюдать за Юджином, словно ждет, что он разовьет мысль. — Я считаю, это неправильно, — Вик говорит, зычно, весомо. Он и сам чувствует, как печет в груди, как тесно становится в свежей, наглаженной рубашке, что жмет в плечах, как тяжело проглатывается пища, но не сказать не может. То, что говорит Юджин, вызывает в нем яростный протест. — Люди должны жить по законам. Каждому положен справедливый суд. Казнить или нет, должен решать судья. А все остальное — язычество и варварство. Хотя ему самому кажется, что в гневе он мог бы разорвать человека голыми руками. Если бы позволял себе гневиться. Но Вик старается не пускать грех в свою жизнь. Теперь внимание Лилы полностью приковано к нему. В этот момент она вдруг представляется ему бесстрастным наблюдателем, ученым, который делает пометки, но не дает комментариев. — То есть принцип «око за око» тебе не близок? — уточняет она, чуть сузив глаза. — Нет, — жестко отрезает Вик. Может он иногда и немногословен, и туго соображает, и многое другим прощает, но в собственном видении мира не сомневается никогда. — А ты? — вдруг спрашивает у нее Юджин. — Ты как считаешь? Пулю в лоб или справедливый суд? Лила смотрит на одного, потом на другого. Потом опускает взгляд в тарелку и продолжает есть. — Конечно же, его должны судить, — и улыбается курице с овощами, прежде чем пережевать их своими аккуратными жемчужными зубками. — Я вот что подумал. — Юджин меняет тему и переглядывается с Виком. — Месяц мы отработали, считай, что успех. Можно и развлечься. Он ждет, что они что-нибудь ответят, но Вик и Лила молчат. — Как насчет клуба? Вик смотрит на Лилу, Лила кивает не отрываясь от еды. — Братишка? — А? — Ты ж пойдешь? — Ну я могу, — Вик отвечает неопределенно и дергает плечом. Клубы — это как бы не его. Вик это дело не любит. Не любит шум и переменчивый свет, не любит пьяных и обдолбанных. И хоть он не так набожен, каким был в детском христианском лагере, где они вместо дискотек читали истории из жизни святых у костра, но вид беснующихся под музыку людей его отталкивает. Хотя конечно же он как-то бывал в клубах, с подачи Юджина. Но в этот раз часть его рвется оказаться там: где шумно, людно, где все неясно и пропитано похотью. То ли потому что настроение у него ни к черту, то ли потому что Юджин настойчиво ждет от ответа. То ли потому что Лила тоже будет там. — Пойду. *** «Упокой Господь ее душу», — причитает мать, слушая по телевизору на кухне репортаж про мертвую девочку. Дом у них небольшой, а громкость выкручена на максимум, и Вик нигде не может скрыться от подробностей про ванну и пищевую пленку. Он закрывается в своей комнате и перебирает чистые рубашки. Зависнув перед шкафом на мгновение, хватает с вешалки темно-бордовую, так что вешалка качнувшись бьется о стенки. Надевает поверх майки и застегивает не до конца. Рукава у рубашки короткие, но Вик привык носить их подкатанными. Перед зеркалом он проводит ладонью по волосам. Приглаживать там нечего — мать стрижет его под машинку, — он проверяет, не сильно ли отросли. Однако Вик все равно задерживается, глядя в отражение. Он никогда не парился насчет собственной внешности. Ну да, смотреть особо не на что, да ведь и не это в мужчине ценят. «Ты у меня красавец», — так говорит мать, а отец всегда приговаривает: «Мужчина должен быть некрасивее обезьяны». Вик может и посимпатичнее вышел бы, если б не получал так часто по лицу. Но себя он никогда не жалел и за годы в боксе его лицо стало точно резиновое. Словно его расплавили как воск, а потом попытались предать прежнюю форму, только вышло скверно. Но Вику это всегда было ни по чем. Ну подумаешь, рожей не вышел? Зато много чем другим хорош, да и за себя и близких постоять может. Никогда Вик не парился о внешности. До настоящего момента. Они с Юджином приезжают к старому заброшенному складу. Ну как. Это раньше он был старым и заброшенным. А нынче это модное место для всевозможных тусовок: по пятницам и субботам музыка гремит на всю промзону. Над городом к этому времени поднимается огромная красная луна. — Видал? — Юджин с детским восторгом бьет Вика в плечо и указывает на небо. — Сегодня ж суперлуние! — Чего? — Клянусь, тебе нужно иногда интересоваться чем-то кроме жрачки и работы… Но при взгляде на красную луну Вика не пронзает удивление, не охватывает восхищение, а наполняет чувство потусторонности происходящего. Небо, озаренное сверху ее красным светом, и здание перед ними, опаленное вспышками зеленого и фиолетового, так противоестественны по сути, что кажется, будто они перенеслись сюда из иного мира. Вик с Юджином какое-то время сидят на капоте и смотрят в небо, не обращая внимания на то, сколько кругом машин и людей, не слыша грохота музыки. — О чем мечтаешь, братишка? — вдруг спрашивает Юджин. Вик думает, двигает челюстью. — О том, чтоб все хорошо было. — Не, — Юджин ухмыляется и обхватывает его шею локтем, заключает в замок. — Давай признавайся. Есть же у тебя какая-нибудь конкретная мечта. Для себя. Беда в том, что ее у него действительно нет. Или он просто не знает, что сказать. — Море, — говорит неожиданно. — Я хотел бы узнать, как пахнет море. — Вот, во-о-от. — Юджин довольно улыбается. Он такой щуплый, нос острый, весь в веснушках, глаза и волосы светлые, но когда искренне улыбается, то прям глаз не отвести. — А ты о чем? — А я? — Юджин отпускает его шею и обхватывает руками колени, глядя в небо. — Мечтаю, чтобы все закончилось. — А на вопросительный взгляд Вика поясняет. — Рвану однажды в горы, к монахам. Буду курить траву целыми днями и поклоняться их толстозадым богам. Трусы носить перестану. Вик смотрит исподлобья. — И чо, надолго тебя хватит? — Дней на десять. Потом я по твоей роже соскучусь и вернусь. Вик хмыкает. — А ты к этому времени обзаведешься женушкой и спиногрызами, и станешь лысым как твой папаня. — Можно подумать, ты не облысеешь? — Нет, я буду крутым дядей Юджином и буду учить твоих спиногрызов плохому. — Достал болтать, пошли. — Вик хлопает его по плечу и первым соскакивает на землю. С Лилой они договорились встретиться внутри, у бара, но там ее нет. И бар так-то большой, неплохо бы обойти… Но тут Юджин кивает, и Вик замечает ее. Лила выбирается к ним из толпы. На ней вопреки ожиданиям Вика, что-то нелепое. Она в полосатых штанах-трубочках, спортивном топе, обнажающем живот, и в безразмерном пиджаке, что висит на ней как на вешалке. Фигуристой Лилу не назовешь. В ней все вполне женственное, но не большое, подержаться там не за что… А единственное что открывается взору это живот. Он у нее аккуратный и пупок правильной формы. А еще на Лиле очки. Не те, что солнцезащитные, а с узкими прорезями, но суть одна: глаз невидно и оттого лицо ее совершенно непроницаемо, а если уголки губ и приподнимаются, то непонятно насколько искренне. Вик терпеть не может очки. Лила приветствует их отмашкой двумя пальцами от козырька и хлопает розовой жвачкой. Они идут к столику, который Юджин, ненавидящий толкотню среди «плебеев» (его слова), забронировал. Он пока еще не привык жить по средствам. Они поднимаются на второй этаж по винтовой чугунной лестнице, здесь второй танцпол, но нет давки и напитки разносят. — Что будешь? — спрашивает у Лилы Юджин, когда они падают на полукруглый диванчик. Отныне они обречены кричать. Лила улыбается, ее очки остаются бесстрастными. Она сообщает как шутку. — Кровавую Мэри! — Ну конечно! — Юджин закатывает глаза, дергает кадыком и изображает смертельную усталость от ее шуток. — Нет, правда! — Улыбка сходит с губ, теперь она серьезна. Наверное. — Кровавую Мэри! И можно сразу ведро! Я планирую наебениться! — Очень оптимистично! Если напьешься, я с тобой возиться не буду! Она хлопает жвачкой. — Я сама о себе позабочусь! Вик уже запутался в их отношениях и в своей роли в происходящем. Он думал, что будет кем-то вроде второго пилота, но теперь кажется, что Юджин изображает заносчивого старшего брата. И все равно это не исключает того, что он ее хочет. — Ведро Кровавой Мэри для сеньориты! — заказывает Юджин. А себе берет джин с тоником. Вик обычно ничего крепче пива не употребляет. Да и то не больше бокала-двух. Ему не нравится вязкость алкогольного опьянения, не нравится терять над собой контроль. Таким большим людям нужно контролировать положение своего тела в пространстве и его действия. А сегодня он вообще пить не планировал… — Белый русский! — заказывает он. Юджин делает вид, что ничего особенного не происходит, но потом улучив момент шепчет в самое ухо, чтоб было слышно: «Братишка, все в порядке?» Вик жмет плечами, отвечает: «Нормально» и опрокидывает в себя напиток. Все в вспышках туманно фиолетового с налетом фосфоресцирующего света. Ни на миг не останавливается мерцание, из-за чего даже те фигуры, что не двигаются, приходят в движение. Вспышка… вспышка… вспышка… Способность говорить пропадает по мере того, как все погружается в это фиолетовое мерцание, где кадры предельной четкости и ясности чередуются с размытыми, скрытыми тенями. Музыка бьет по ушам, слова становятся лишними. Да и говорить не хочется. Юджин какое-то время цедит джин, оглядывая компании поблизости: нет ли подходящих девчонок. Он всегда внимательно выбирает, никогда не пытается подкатить к кому попало. Вик откидывает голову на мягкую спинку дивана и позволяет свету и музыке разматывать все его нервы, иногда поглядывая на Лилу. А она сразу же отрывается от них. Она сама по себе, со своим огромным бокалом Кровавой Мэри, в своих полосатых штанах и огромном пиджаке. Ей даже люди поблизости не нужны, достаточно напористого, точного барабанного ритма. Сначала она танцует неподалеку от стола, потом все дальше и дальше. Она допивает один стакан, возвращается, ставит его и снова уходит. Ее подносит вверх музыкой и также незаметно опускает на землю, она раскидывает руки как рэпер и непонятно, как она вообще что-то видит в своих очках. А может она их и надела, чтобы не видеть. Юджин замечает кого-то, хлопает Вика по колену, кивает в сторону, поднимается и уходит. Вик провожает его ленивым взглядом из-под полуопущенных ресниц. Ему приносят еще выпивки, хотя он вроде и не заказывал, и он не придумывает ничего, кроме как выпить снова. И снова тяжело валится назад, закрывает глаза. Под веками пульсирует. На самом деле, он хочет спать. Но спать ему не дают. Иногда Лила возвращается к столику чтобы выпить. Она цедит коктейль через трубочку, но он быстро убавляется. Иногда рядом вьется Юджин, будто возвращается что-то проверить. Поэтому Вик то и дело открывает глаза, опять пьет и снова закрывает. Он никогда не накидывался так быстро. Вскоре с закрытыми глазами и откинутой головой становится тяжело: его мутит и голова плывет. Вик подается вперед, чтобы чуть свесить голову, и старается держать глаза открытыми. Он уже порядком нажрался и чувствует себя в связи с этим как кусок говна. Его руки безвольно лежат по сторонам. Лила возвращается за очередной порцией выпивки (Вик сбился какой по счету) и хорошенько присосавшись к стакану смотрит на Вика. Да она и стоит-то прямо перед ним, аккурат своим пупком напротив его лица. Вик представляет, как измеряет его глубину языком, и это так грязно и приятно, что аж дрожь берет. — Ты чего, не танцуешь?! — она кричит, ее отлично слышно. Ее покачивает: то ли от алкоголя, то ли она не может остановиться. — Не, не хочу… У него обе ноги левые. Все что он может делать танцуя — это неловко переступать, ну и еще наступить кому-нибудь на ногу. Он в курсе, что нынче танцы это не про грациозность и всякие правила, но он даже ритм поймать не может. Не чувствует. Но очки Лилы не слышат его возражений, они остаются непроницаемыми, зато губы усмехаются. — Пойдем! — она зовет, протягивая руку, а во второй все также держит стакан. Она прикладывается и цедит. Красный поднимается вверх как кровь по трубке, когда сдаешь анализы. Вик качает головой упрямо, теперь он еще больше не хочет… Лила наклоняется, ее острое каре задевает его с обеих сторон. — Ну же, здоровяк. Побудь со мной. Она снимает очки, так что он, наконец, видит ее глаза, встречает ее улыбающийся взгляд. Очки Лила кидает на диван, потом вынимает жвачку и бросает в недопитый коктейль. — Пошли! Он не может больше сопротивляться. Вик дает ей свою руку и с трудом, не без ее помощи, поднимается. А все, что дальше — нарезка кадров между вспышками. Вспышка! Они танцуют. Лила то с ним, то ее нет… Вспышка. Границы довольно размыты. Лила трется об него, Вик складывает на нее свои тяжелые руки, чтобы хоть иногда удерживать на месте. Музыка слишком быстрая, он за ней не поспевает. Лила обходит его, прижимается к спине и оглаживает по животу. Вик не знает, что между ними происходит, но все так, как должно быть. Вспышка. Вик целует ее с жадностью. Они все еще танцуют и ритм старается забрать ее у него, оторвать ее губы от его. Вик набрасывается сильнее, убирает с ее лица волосы… Вспышка. В этом мельтешении он замечает и Юджина. В какой-то момент ему даже кажется, что они танцуют втроем, что Юджин склоняется к шее Лилы, обнимая сзади. Но потом туман рассеивается. Вспышка. Они садятся в такси вдвоем. Лила у него на коленях, горячим языком обводит мочку уха, забирается внутрь, щекочет. Возбуждает. У нее под пиджаком так много места. Вик мнет ее тело. Вспышка! Звякают ключи. Ее дверь темная, хотя улица должна быть цветная. Молоток в виде змеи. «Юристы», — отстраненно думает Вик: «Тут должны жить юристы…» Вспышка. Они уже наполовину раздеты. У него не осталось никаких тормозов, разум отключается, но тело еще нет. Лила путает слова заплетающимся языком, повторяет «Покажи мне, здоровяк», потом смеется над собственными глупостями, потом показывает ему кровать. Вик располовинен между желанием целовать ее ноги и желанием отыметь без вопросов и извинений, без того чтобы каждый раз вздрагивать потому, что мог сделать что-то не так: не так войти, не за то схватить, не туда кончить. Но оба эти желания волочат его вперед — к ней. Вспышка. Он валит ее на кровать. Он не спрашивает, принимает ли она что-то, он забыл эти услужливые вопросы. Он лижет ее сиськи, хватает их в горсти, мнет, пока она лопочет что-то и закрывает лицо сгибом локтя. Прямо в открытые, незанавешенные окна бьет свет фонаря, а они всего-то на втором этаже. Поэтому Вик переворачивает ее и вжимает лицом в подушку, наваливаясь и по-звериному кусая за шею. И тогда сладкая дрожь пробегает по ее позвоночнику — он чувствует это, — тогда он входит в нее. Все гладко, как надо, без промедлений и без заминки. Его ждали. Лила глухо стонет в подушку, она больше не смеется. Вик трахает ее, не вдупляя что и зачем делает. Просто он всегда хотел ее трахнуть — не Юджин. Может быть, он даже хотел ее трахнуть так: не видя ее лица, только спину и задницу, вжимая ее голову в подушку, не спрашивая о том, как ей нравится. Желтый свет с улицы подсвечивает ему процесс во всех влажных, блестящих подробностях. И она сама в этом свете — как живая статуэтка из желтого индейского золота. Но он все-таки порядком пьян, ему трудно кончить. Он все продолжает и продолжает… Это безумство. Вспышка… Он все еще в ней. Он наклоняется и ведет языком вдоль ее позвоночника, слизывая пот. Его темп из бешеного превратился в резкий, но медленный. Лила что-то бормочет. Вик наклоняется чтобы услышать. Возможно, она хочет, чтобы он уже оставил ее в покое, но он не закончил. Ее глаза сонно закрыты. — Давай в задницу, — хрипит она. Его разум прошивает, как током, даже сквозь весь вылаканный алкоголь. Он останавливается. То, о чем она просит — противоестественная мерзость. Он таким не занимается. Никому не следует таким заниматься. Он даже не знает, как это… Вик плюет на руку, хоть и с трудом, ведь во рту сушняк. Он вынимает и хорошенько трется об ее промежность напоследок, чтобы смазать член, мочит слюной анус, а потом медленно, трясущейся рукой помогает себе. Продирается. Вик не может точно сказать, есть ли разница… Это грязно, это неправильно, но он это делает и, как чертов извращенец, находит в происходящем колоссальное удовольствие. Одна только мысль о том, что он делает, распаляет его еще сильнее, не говорят уже о том, что он на грани. Лила кричит под ним, как животное, но не останавливает, наоборот елозит задницей, заставляя делать эти отвратительные, немыслимые вещи, от которых ему так хорошо… Боже, как ему хорошо! Он надрывно стонет; их крики, наверное, слышит весь город, но ему плевать. В этот момент ему плевать на все. Он кончает ей в задницу. Вспышка — и забытье… Где-то раздается раздражающий птичий свист. Резкий свет — тоже вспышка, но это уже не фонарь за окном, это что-то гораздо сильнее и жарче. Солнце жалит сквозь поросль винограда над открытым окном с балкончиком, туда же залетает приветственный бриз. Рядом раздается хриплый стон. Кто-то возится под боком. Вик мотает головой и пытается спрятать глаза. Единственное, что он помнит, что сегодня у него выходной, а завтра смена вечерняя — значит все в порядке… — Вот черт! Гадство, гадство… Под боком начинается копошение; Вик очухивается и тут же вспоминает, где он. Он открывает глаза, смотреть на свет больно. — Эй, ты куда?.. На звук его голоса Лила вскидывается и замирает посреди комнаты. Она таращится на него ошеломленно, будто впервые увидев. — Вот черт! — произносит она, от осознания распахнув глаза. Вот черт. — Я опаздываю! Мигель вызывает, нужно подменить… — она лишь на минуту заскакивает в ванную, в одном белье. Потом выбегает, хватает первые попавшиеся вещи со стула — глухую водолазку и темные джинсы. Вик замечает, что у нее по телу синяки и засосы. Он молча разглядывает их, пока они не скрываются под тонкой черной тканью, как под завесой тайны. «Что ты помнишь?» — хочет спросить Вик, но не находит звуков в пересохшем горле. И решимости услышать ответ. Лила хватает из вазы с фруктами красное яблоко, надевает огромные солнцезащитные очки, зачем-то берет ярко-розовый зонт, хотя на небе ни облачка и выбегает в прихожую. Оттуда кричит: «Ключ под горшком!» и хлопает дверью. Вик остается наедине с ее квартирой. Все мысли — как после автокатастрофы. Сердце грохочет в глотке. Она же напилась… О чем он думал?! Он растирает заспанное лицо руками и мычит. В голове то и дело бьются как вспышки мгновения ночи. Он не хочет вспоминать, но чем сильнее пытается отодвинуть от себя эти картины, тем четче они становятся. Ему жгуче, убийственно стыдно. Это то, что он хотел бы, как и Лила забыть, но воспоминания возвращаются наполняя его извращенным наслаждением. И он уже не может остановиться, чтобы не прокручивать их снова и снова, сжимая простыни и благодаря Бога за то, что никто не сможет прочесть его мысли и узнать какое удовольствие он испытал. Вик прокручивает в голове все, что помнит по десятому, двадцатому кругу: что он делал, что она говорила и о чем просила, что он чувствовал, каким был. Каким ему позволили быть. Он перестает бороться с собой и дрочит прямо на ее постели, прямо на ее белые мягкие простыни, с таким остервенением, что на шее вздуваются вены и краснеют глаза. Он отвратителен. Он трахнул ее везде кроме рта, пока она вырубалась под ним… Раздается звонок — это его. Вик тяжело поднимается и на ватных ногах идет на звук. Брюки валяются за софой; из кармана он выуживает почти разрядившийся мобильник. Это Юджин. — Ты куда пропал? — Кхм. — Вик прочищает горло, но все равно вместо голоса выходит хрип и рычание. — Я спал, не слышал. Он идет на кухню, чтобы попить. — Ты не дома? — не скрывая интереса, Юджин задает свой подозрительный вопрос. — Почему ты решил, что я не дома? — Потому что твоя мама звонила, олух. Тебя потеряли, как пятилетку. Такая прелесть. — Ну я… да. — Вик делает жадный глоток ледяной воды. — Я не дома. Тишина. — Ты уехал с Лилой. — Юджин звучит бессердечно. — Да. Вик ничего не добавляет. — Ты ее трахнул? — Да… — отвечает он заторможено. — Мои поздравления, козел. — Ага… Вик физически не способен сейчас озадачиться настроением Юджина, он думает только об одном. — Потом поговорим. — Вик кладет трубку. Хуже всего то, что она — Лила, — ему нравится. Вику нравится смотреть на нее, чувствовать ее, думать о ней. Иметь возможность соприкасаться в жизни. Он представлял, как у них завяжется общение, как пригласит ее куда-нибудь. Из этого могло что-то выйти. Пока он не отымел ее по-пьяни. Вик упирается руками в стол и тяжело выдыхает. И вдруг снова звонок, снова Юджин. — Здарова, козлина, это опять я. — Ну! — Вик рявкает раздраженно, что случается с ним не часто. — О, я понимаю, — язвительно замечает друг. — Покидать эту постель тебе не хочется, но тут такие новости. Они могут тебя заинтересовать. — Что еще? — Второго поймали. Это и впрямь приводит Вика в чувство. Он спрашивает взволнованно: — Взяли живым? — Не. Он сам отъехал. У него там что-то вроде остановки сердца случилось, когда брали — я черт знает. Вот это уже больше похоже на кару Божью. Но Вик почему-то не испытывает облегчения. Словно преступнику удалось избежать наказания, пускай и таким непростым способом. — Все, не смею тебя задерживать. Ныряй обратно в эту пилотку. Теперь Юджин первым заканчивает разговор, оставляя Вика с чувством вины и саднящей неудовлетворенности. *** — Мигель? Лила ищет его сначала в кабинете, но находит в секционном зале. Он изучает документы, стоя у стола, на котором лежит тело в черном мешке. — А, Лила, здравствуй. Мигель высокий, смуглый, с выступающими лбом и темными бровями, отчего всегда кажется насупленным. Еще у него тонкие паучьи пальцы. Он тоже выглядит не выспавшимся. — Что за срочность? — Алекс пришлось уехать ночью, у них пожар случился. — Семья в порядке? — Да, они успели проснуться и выбежать. Но от дома, боюсь, ничего не осталось. Лила качает головой. — Кошмар какой… Надо ей позвонить. Мигель кивает устало. — В общем, Алекс я дам отпуск на неделю, а Рамиро все еще на больничном со своей ногой. Выйдешь сегодня, а я возьму завтрашнюю смену. Но если что, придется обратиться в департамент, чтобы прислали временного сотрудника. — Конечно… Это что? — Лила кивает на тело. — А ты еще не знаешь? — Мигель удивлен. — По делу малышки Софии задержали второго подозреваемого. Лила снимает очки, жмурится на яркие лампы и накидывает халат, который оставила тут же, на спинке стула. — Как он умер? — Это тебе выяснять придется. В него стреляли, но говорят, не попали. А он упал замертво. В общем, так-то бы его конечно по-хорошему в городской морг нужно отправлять. Я лично думаю на сердце. Но начальство переживает, что у них то и дело кто-то гибнет при задержании. Поэтому они рапорт подали и нужно заключение, что это не по вине полицейских случилось. Или же все-таки по вине — пиши как есть. — Кто оформлял? — Не я. Алекс мне только отзвонилась, а я был загородом и не успевал. Поехал дежурный медик с пятого участка. — Эчеверри… — читает Лила, заглянув в документы. — Не знаю такого. — Возможно новенький. — Мигель делает безразличный знак, потом передает ей документы. — Надеюсь, тебя сегодня не побеспокоят, но если нужна будет помощь, звони. Он осматривается напоследок, проверяя все ли в порядке, прощается и уходит. Лила тоненько вздыхает, как может вздыхать только человек, которого выдернули из постели в законный выходной. С другой стороны, она не выглядит несчастной или обреченной, и чтобы поправить свои дела, выходит из отделения в поисках чашечки кофе и завтрака. Потом возвращается с порцией макиато размера гранде, переливает в термосок, чтобы он не остывал, и принимается за работу. Готовит инструменты, диктофон. Ее никто не беспокоит, что приятно: после выпитого прошлой ночью в голове еще висит клочьями туман. Иногда Лила растирает виски и прихлебывает кофе. Но когда приходит время снимать мешок, разум становится чистым и пустым. Она расстегивает молнию и, аккуратно приподнимая тело то с одной, то с другой стороны, вытягивает мешок полностью, комкает и убирает в сторону. Погибший оказывается неприметным мужчиной сорока четырех лет, что стало ей известно из документов, хотя выглядит он старше. Большой нос, скошенный подбородок, выпяченная нижняя губа, впалая грудь. Его зовут Хайме Товар. Склонив голову, Лила разглядывает его. Потом притягивает диктофон и записывает, что видимых повреждений нет. Потом аккуратно срезает неопрятную одежду, едко пахнущую застаревшим потом и мочой. Трупных пятен еще нет, поэтому она откладывает вскрытие и решает подождать час-другой, пока они появятся. А тем временем снимает перчатки и переходит к письменному столу, где начинает потихоньку заполнять заключение: что может пока заполнить. Сидит она с трудом. Больше делать нечего, никакой бумажной работы со вчерашней смены у нее не осталось, и Лила лезет в телефон, чтобы найти музыку по вкусу. Потом думает, не поспать ли в кабинете, куда они в складчину всем отделением купили новую тахту для подобных случаев. В полной камерной тишине секционного зала раздается волнообразный гул потревоженного листового металла. Лила подскакивает ошарашено, как кошка с выпученными глазами, и смотрит на стол с телом. То по-прежнему лежит неподвижно, но… Лила не сводит с него напряженного взгляда. Она стоит, стоит. Потом подходит крадучись. Играючи, по-кошачьи задевает его за предплечье и тут же отступает. Тело теплое. Ее любопытство возрастает. Она проверяет другие признаки жизни. Пульс едва прощупывается, бьется на самых кончиках ее пальцев, но зрачки реагируют на свет. Подумав, она находит в шкафчике бутылку нашатырного спирта, смачивает им ватку и подносит к лицу «трупа». Какое-то время кажется, что он так и не очнется без помощи реанимационной бригады. Но спустя минуту его веки трепещут и еле приподнимаются. Глаза тускло смотрят на нее; он слаб и не понимает, где находится. — Это морг, — поясняет она без лишних описаний, которые его только запутают. Лила присаживается на высокий табурет и смотрит. Удерживаясь за края табурета, она подается вперед, склоняя голову то на одну, то на другую сторону, ожидая, когда его сознание прояснится. Голое тело, лежащее перед ней, пытается что-то сказать. Приоткрывает губы, но оттуда вырывается только тонкий хриплый свист. — М-да, — протягивает она в ответ. — Ты очень неудачно умер. Пора. Она надевает перчатки и притягивает к себе диктофон, снова включает запись. — Трупные пятна образовались через два часа тринадцать минут после поступления… Она смотрит ему в глаза, потом бормочет, остановив запись: — Надо бы музыку включить. Лила идет к телефону, включает то, что попалось ей недавно — рваный ритм и обилие аккордеона, — и возвращается к столу и инструментам. Работа спорится, ей никто не мешает. *** Вик все утро промаялся и решил ехать прямиком в участок. Да, оно конечно может быть неудобно, все-таки Лила на дежурстве. Но уж лучше поговорить сразу. И лучше до того, как она сама все вспомнит. Он по гражданке (успел заехать домой и переодеться); идет, неловко здоровается с коллегами, прокручивает в голове, что собирается сказать. Пока спускается вниз, успевает вспотеть, так что свежая рубашка — насмарку. «Ага, привет… Я тут хотел спросить… Ты помнишь, что ночью было? Ага… Ну в общем, мы…» — все это даже в мыслях звучит скверно. Вик думает, в каких словах все описать и чем в итоге закончить. Вместо оправданий, выбирает самую честную формулировку: «Я напился и не думал о тебе». Если она потребует что-нибудь в качестве компенсации, он готов дать что угодно, но сам решает ничего не предлагать, чтобы не было похоже, что он пытается заплатить за секс или за ее молчание. Он слышит музыку и не понимает, как к этому отнестись. Зато он знает, что ему нужно сразу в секционный зал. Дверь, как и в прошлый раз тугая, скрипучая — открывается медленно, с ужасным протяжным звуком. Лила тут же оглядывается на него. Но потом возвращается к работе. Она сидит на высоком табурете возле стола, на котором лежит труп. Она зашивает. — Привет! — Привет… Вик к такому не готовился. Он стоит и смотрит, размышляя, не подождать ли вообще в коридоре. — Подожди чуть-чуть. — Лила останавливает его и Вик остается, разглядывая скупую на детали обстановку. — Много крови, — замечает он, указывая на лужу под столом. — Да-а-а… — Лила мягко улыбается, одаривает его теплым взглядом, точно хваля за наблюдательность, и качает головой. — Иногда бывает. Ее перчатки все тоже в крови. В такие моменты Вик рад не слышать запахов. Наверняка ж воняет, хоть она и не сознается. — Я тут… — Вик начинает, но хмурится на источник музыки — на телефон. — Можно выключить? Лила кивает. Он выключает музыку движением поверх блокировки и кладет телефон обратно. — Ты помнишь, что было вчера? — А что вчера было? — тут же интересуется она. Чуть-чуть поворачивает склоненную над трупом голову и внимательно смотрит на распотрошенного виной Вика. — Мы переспали. — Я помню, — ее ответ спокойный, но в глазах искрится веселье. — Хотя с утра конечно удивилась. Она посмеивается: мол, такая глупость! — Хорошо, — произносит он тупо, не зная, как сказать про остальное. — Мы с тобой здорово перебрали, здоровяк, — Лила усмехается без затей. — То есть ты все помнишь, ага? — О, — на ее лице растерянность. — Ну наверное не все. — Я тебя там… — Господи, здоровяк, ты знал, что ты само очарование? Лила смеется, но говорит искренне, и Вик затыкается. — Все было отлично, если ты об этом, — заверяет она и снова принимается за кропотливый труд. Вик даже удивляется тому, как все хорошо закончилось, и уже собирается идти (она явно занята, ему здесь делать нечего), но затем вдруг осознает, что у него все еще есть шанс. — Давай поужинаем завтра? — слова вылетают гулом, на одном дыхании. Теперь на губах у Лилы довольная улыбка человека, который надеялся на подобное предложение. — Давай… Но Вик вдруг чертыхается. — Нет, не завтра, завтра вечером мне на смену! Сообразить бы еще, когда их графики совпадают!.. — Меня устроит и завтрак, — она помогает ему найти выход из положения. — Давай завтра утром? Можешь забрать меня сразу после дежурства. В восемь — не рано? — Не-не, не рано, — тут же соглашается он. — Тогда завтра в восемь? Лила почти торжественно кивает. Вдруг Вик вспоминает еще кое о чем: — Я постирал белье. Это заявление тут же меняет ее настрой, и в уголках губ притаивается улыбка, которой она не дает повода. — Какое? — Постельное. Бля, какой же он дебил с этими новостями. — Что же мы такого делали? — подшучивает она, но не ждет ответа, а дает понять, что приняла к сведению. Вик коротко кивнув, разворачивается, открывает непослушную дверь и выбирается наружу. Сердце у него так и колотится, ладони потеют. Он бормочет себе под нос: «Я постирал белье», фыркает и качает головой. Только этажом выше Вик понимает, что так и не отдал ей ключ. Он останавливается и нашаривает его в кармане. Надо бы вернуть сейчас… Но ладонь сжимается с жадностью. Ладно, отдаст завтра.