т в а р ь

Необычно это все. Вик смотрит, как Лила спит, дышит размеренно; ее лицо расслабленно, темные гладкие пряди обрамляют его равно с обеих сторон — и в этом тоже разлито спокойствие. Вик хочет знать, что в ее в голове, раз ей так спокойно спится. Какой бы ни был день, какие бы новости он ни принес, что бы ни случилось, она спит, как самый праведный на свете человек. Эти выходные они провели вместе, занимаясь самой повседневной ерундой. Гуляли, ели, ходили за покупками, готовили. Ну как. Лила готовила, а он больше на подхвате был. Готовит она вкусно, но почему-то Вик так для себя понял, что если б не он, она этого не делала бы. Такое у него сложилось впечатление. Лила часто сверялась с рецептом, хоть и не придерживалась строго. К примеру, его мать готовит, как поет, может и между делом чего-нибудь постряпать. Она даже не думает, оно у нее само выходит: того на глаз отмерит, одно на другое заменит, посолит-поперчит непременно по вкусу и всегда получается. Оттого Вик сделал вывод, что старается Лила специально для него. Он-то сам по себе нетребовательный, да и сам в состоянии приготовить, ему вообще немного в жизни нужно. Но приятно, что Лила делает это для него без громких озвучиваний, а как само собой разумеющееся. Вик не хотел бы иметь дело с женщиной, рассуждающей о том, что она делать обязана, а чего — нет. И хоть он пока не сказал бы, что на что-то претендует, но полагает так: если они вместе спят, то и обязательства друг перед другом у них имеются. Он не сторонник новомодных выдумок, вроде отношений без обязательств. Ему нравятся простые и понятные вещи. Если встречаемся, то встречаемся, если нет, то нет. И Лила, вроде как, видит вещи также. Так ему, по крайней мере, кажется. Само собой, Вик не из тех, кто заводит разговоры об отношениях. Он просто делает. И все идет гладко: и с Лилой, и на работе. Вик получил должность, пистолет и постоянного напарника. Ею стала Мирабэль. На что он лишь кивнул согласно и поставил подпись напротив галочки в должностной инструкции. Юджину напарника сменили. А потом, спустя всего неделю, сменили еще раз. Вик молча выслушивал желчные комментарии о каждом из них и не вмешивался с непрошеными советами. Он слишком хорошо знает Юджина. Да и большую часть времени Вик проводит с Лилой, не так уж часто видясь с Юджином без нее. Он и ночует-то у нее, чуть ли не через день. Но не она у него. И вот Вик лежит и смотрит на Лилу, уже уснувшую и ни о чем не беспокоящуюся: ни о работе, ни о новостях, ни о Юджине с его бесконечными проблемами, ни о том, что мужчина, которого она знает всего ничего, остается в ее доме на ночь и смотрит на нее спящую. Она с охотой отдается ему, шутит, увлеченно обсуждает его день и свои планы, спрашивает, достаточно ли соли во фриттате, лукаво щурится на его неумелые попытки быть галантным. Она — все и даже больше. Но в эти минуты перед сном, — в эти долгие тихие, сводящие с ума минуты… …в такие минуты Вик думает, что совсем ее не знает. Он засыпает, и его с ног до головы окутывает глухая ревность… — Вик, Вик! Он открывает обезумевшие глаза, — сон преследует его наяву, — и поначалу дико таращится в ее встревоженное лицо. Потом соображает, и его отпускает. Вик садится и зевает что есть мочи, трет глаза, смотрит на часы. Не понимает. — Проспали? Лила обхватывает его сзади, ногами, руками, прижимается губами к голой спине, он чувствует кожей ее улыбку. — Нет, еще рано. Ты громко мычал. Тебе снился кошмар? Вик оглядывается на нее через плечо. — Ничего такого, — ворчит он. — Мне ничего не снится. — Совсем ничего? — подтрунивает она. — Совсем. Его снова одолевает зевота, он свешивает голову и месит бритый затылок. Сквозь балконное окно видно, что над городом едва-едва светлеет. Еще спать бы, на часах — напольных, старинных — и пяти нет. Лила позади него голая. Вик стряхивает остатки сна, оборачивается и опрокидывает ее на спину. Под ними скрипят пружины старой кровати, Лила борется с азартом, как котенок, кусает его за руки, но затем затихает и Вик стонет ей в шею. Играется с грудью, позволяет себе быть медленным — торопиться некуда. Лила гладит его по спине, прикрывает глаза, улыбается блаженно, и Вик по капле выдавливает из себя отравляющие ночные видения. Он забывается. В следующий раз его будит стук в дверь. Долбят сильно, настойчиво. Лила зарывается под одеяло, давая понять, что разбираться с этим ему придется самому. Вик находит штаны и идет открывать. — Это я! — бесцеремонно кричат с той стороны, хотя он еще даже не дошел. Вик открывает, и внутрь как к себе домой врывается Юджин. — Еще спите? — бросает он, отринув все условности. Квартирка у Лилы небольшая, часть стен снесена и дверей нигде нет, поэтому все как на ладони. Лила приподнимается на локтях, прикрываясь одеялом, и Вик тоже хочет прикрыть ее хоть чем-то, потому что даже так очевидно, что под тонким покрывалом она совершенно голая. Но Юджину нет дела до наготы Лилы — он сразу шагает на кухню, где начинает шарить в буфете в поисках кофе. Достает пакет с зернами, находит ручную кофемолку (Вик за это время успевает одеться, а Лила так и лежит, будто ждет чего-то) и появляется в проеме с кофемолкой и глумливой ухмылкой на губах. — Пахнет сексом. — Может ты, блять, отвернешься? — Вик раздраженно кивает на Лилу, которой должно быть ужасно неловко. Это не первый раз, когда Юджин врывается к ней, но первый, когда выдергивает их из постели. Юджин продолжает ухмыляться, но отворачивается. Вообще это в привычке Юджина — бесцеремонность и наплевательское отношение к чужому пространству: спальням, ванным, холодильникам и прочему, что по общепринятым понятиям считается личным. Самому Вику это никогда не было в тягость, поэтому в его доме Юджин хозяйничает почище самого Вика, спрашиваясь только у его матери. Но подобное отношение к жилищу Лилы невольно коробит, хотя сама она вроде и не против. Вик каждый раз переживает внутреннее смятение, когда Юджин заваливается к ней, как бездомная собака, и начинает есть прямо с плиты или щелкать каналами на маленьком телевизоре, пристроенном над холодильником. Еще он в прошлый раз пошел и помылся, пока Лила готовила, а Вик нервно толкался на кухне, хватаясь то за нее, то за овощи, которые ему выдали почистить. Он сам не понимает своего смятения и за кого ему стыдно больше: за друга или за Лилу, которая так легко соглашается на вмешательство? Стыдится он и своих собственнических порывов. Ведь Юджин ему как брат. — Добавь гвоздику! — кричит Лила. Она поднимается и накидывает халат на голое тело. Халат в ее доме мужской, что тоже не дает Вику покоя. Он все порывается спросить, откуда он у нее, как и тот мужской пиджак, но они встречаются всего три недели и он даже не представил ее родителям. Каких ответов он может требовать? — Где гвоздика?.. — Юджин хлопает дверцами буфета. — А это что?! Они все оказываются на кухне. Вик ставит на плиту чайник (потому что, блять, он не пьет кофе в отличие от этих двоих), Лила достает чашки и бросает взгляд на открытую жестяную коробку в руках Юджина. — А ты сам не видишь? Юджин поднимает повыше туго скрученную пачку. Одну из нескольких. — Ты хранишь деньги в коробке на кухне? — спрашивает он с подозрительным недоверием. — Храню, — подтверждает Лила. — Может ты не в курсе, — он убирает находку обратно, — но есть такие штуки — банки. Берешь деньги, относишь их туда и там они… ну, знаешь… в надежном месте. Вик Юджина хорошо знает: издевка в его голосе ненастоящая, в ней больше плохо скрываемого изумления, чем желания задеть. Но Лила и не задета. — Если деньги понадобятся мне ночью, вряд ли банк мне поможет. — Тебе поможет банкомат. — И если бы банкомат стоял у меня на кухне, быть может, правда была твоя, — мирно произносит она, поливая цветы за окном. С улицы доносится гром посуды из кафешки за углом и стрекотня торговок. — Подвинься. — Вик смещает Юджина от плиты; тот проворный, как ласка, — тут же оказывается по другую руку. Вик режет томаты к болтунье, и их алые внутренности смотрят на него сотней маленьких глазок. Он никогда не обращал внимания на то, какие томаты внутри… Он сметает их в миску. Мерещится ему всякое; Вик хмурится, усилием воли развеивая наваждение. Над только что приготовленной пищей поднимается пар. Лила всегда ставит на стол дополнительное блюдо с зеленью, лепешки рвет руками. Перец измельчает в ступке. Смешивает размягченное масло с пряностями и макает туда кусочки хлеба и свежие овощи. И если очень вкусно, может облизать тарелку с таким наслаждением, что на это можно засмотреться. И Вик насладился бы завтраком вместе с ней, если бы мог, но напротив него сидит Юджин, Лила посередине, а стол у нее маленький, квадратный, и все они то и дело задевают друг друга коленями. Почему он у нее такой маленький? Едят молча, непринужденность им только снится. Вик видит, что Лила наблюдает: то за Юджином, то за ним. Может быть ждет, что он что-то сделает, поставит того на место. Вик молчит. Это ж ее квартира. Зато у Юджина находится новость. — Меня увольняют. — Чего? — Вик мычит с набитым ртом, ошметки еды вылетают из него вместе с тупым изумлением. Юджин доволен произведенным эффектом: закладывает руки за голову и смотрит на Вика с чувством превосходства того, кто первым преставится. — А чему тут удивляться? — ухмыляется он. — Я вот удивлен, что так долго продержался. Вик прожевывается наспех, утирает рот и басит: — Всего месяц. Он-то уже как-то привык жить с мыслью, что они будут служить вместе. — Месяц и двадцать дней. С меня хватит. — А за что? — Лила отпивает из стакана, лед постукивает, по запотевшему стеклу скользят капли. Ставит стакан с характерным звуком, когда плотное стекло стукается о смягченную временем и долгим пользованием деревянную поверхность. — Долго рассказывать. — Юджин не хочет говорить, но Вик видит: не хочет говорить при ней. Опасается ее непредсказуемых комментариев. — Жаль, — замечает она, коротко и равнодушно, и продолжает есть. — Так что все, братишка, скоро пойду я на все четыре стороны, — издевательски тянет свое Юджин. — Ага, валяй… — И что? И ни одного доброго слова на прощание? — В задницу! — Вик вроде и не бросает вилку — просто опускает, но та все равно летит на середину стола. — Сложно было не обгадить хотя бы это?! Юджина пробирает отчаянное веселье, он скалится. — Ооо, началось! Пришел в ярость! Но он не прав, это не ярость, это досада. Если бы это была ярость, возможно Вик не чувствовал бы себя наивным идиотом. — Иди в жопу, ты знаешь, что я прав! — Да че ты завелся? Ты даже всей ситуации не знаешь. Но Вику до звезды. Ситуацию знать необязательно, главное он Юджина знает. — На днях будут аттестовать, — неохотно поясняет тот, и в Вике поднимаются раздражение и надежда. — А сразу сказать не мог? Аттестовать — не значит увольнять. — В моем случае значит. — И какой случай? — Такой. — Юджин делает выразительный жест. — Сучий случай. Вик выпячивает челюсть, закипая. — Может прямо уже скажешь?! — Какая разница? Там косяк… Не мой! — тут же упреждающе заявляет Юджин и смотрит на Вика в упор, чтобы, не приведи Господь, и мысли не могло возникнуть. — Реально не мой, — поясняет брезгливо. — Натан, сука безграмотная, выставил все так, что теперь я крайний. Возмущение Юджина искреннее, неподдельное, а вот Вик нихера не удивлен. Ему грустно. — Любопытно. — Лила жует энергично и прихлебывает с удовольствием. Глаза горят, точно к завтраку ей подали свежую сплетню. — Я закурю? — Нет. Юджин уже мусолит в губах сигарету, но потом послушно откладывает. Бросает полный мнимого раздражения взгляд на Лилу, а на Вика не глядит и неохотно поясняет: — Да там… Сегодня ночью применил оружие. — Как это было? — Лила закатывает рукава и по-деловому пододвигается к столу, складывает руки. Как только Юджин приоткрыл завесу тайны, она вся обратилась в слух. — Задерживали воришек: так, пустяк, автоматы обнесли. Натан закричал «Стреляй, стреляй!» и я стрелял-стрелял. — Театральная пауза. Вздох (Вика). — А оснований не было. — Кто-то пострадал? — это снова Лила, она первая находится, что спросить. — Да нет. Только тачку продырявил. Вик что-то не понимает. — Это ведь ты стрелял. Натан тут причем? — Притом!.. — Юджин раздраженно всплескивает руками. — Откуда мне вообще было знать, можно стрелять или нет?! Он старший по званию, он сказал — я сделал. — Вы напарники по патрулю, ты не обязан делать все, что он говорит! Есть закон и нужно ему следовать. — Блять, ценный совет! Вик кручинит голову и опять трет затылок, прям как отец постоянно делает. Ну что за раздолбай! Юджин встает, устраивается за его спиной на подоконнике и, высунувшись наполовину, закуривает. — Не понимаю, что за драма. Ты же не ждал, что я и впрямь задержусь в полиции. — И что ты собираешься делать? — угрюмо интересуется Вик. Он не оборачивается, но даже по той тишине и тихому выдоху, что следует за ней, догадывается, что Юджин медленно пускает дым с характерным циничным прищуром. — Есть у меня один дружок… — А знаешь что? — Вик поднимается и составляет посуду в мойку, потом оборачивается и награждает Юджина тяжелым взглядом. — Мне насрать. Жизнь твоя — живи как хочешь. Он выходит из кухни и идет умываться, — он обещал подвезти Лилу до работы, — и слышит краем уха, как Юджин без обиняков спрашивает у нее: — А че он, не с той ноги встал? — Плохо спал, — отвечает она, будто сообщает прогноз погоды. Вик еще долго приходит в себя. Он ведет на автомате, реагирует кратким «Угу» на прощальный поцелуй Лилы, когда та выходит из машины возле участка, и также, в черном раздумье, колесит домой. Куда после завтрака свалил Юджин, его не интересует. А дома мать, заваливает вопросами. Точнее не вопросами, а наставлениями. — Не понимаю, что за тайну ты из нее делаешь. Если это хорошая девушка, из хорошей семьи, почему бы не познакомить нас с ней? Вик завтракает (второй раз за день, но отказаться от материнской стряпни не может) и ничего не отвечает. — Или может быть ты нас стесняешься? — мать отворачивается от плиты и смотрит на него с вызовом, какой присущ только полным крепким женщинам в фартуках и с деревянной ложкой в руках. — Да ну! — Вик крутит головой, отмахиваясь от предположения, как от сущей глупости. Дело-то конечно не в этом. Уж чего-чего, а собственной семьи Вик никогда не стыдился. — Когда надо будет, тогда и познакомлю, — сообщает он, доев. — Нечисто тут что-то, Виктор. — Сам разберусь. Но ему не нравится материнское замечание. Не нравится по сути. Вик не знает, почему не приводит Лилу в дом, почему предпочитает проводить время с ней в ее квартире или в городе, но не у себя. Поначалу он все объясняет себе серьезностью собственных намерений. Оно и впрямь все иначе с ней. Не так как было раньше, с другими. Да честно говоря, он вообще не думает, что может с кем-то ее сравнить. А вот почему — не понимает. Лила кажется нетребовательной, довольно умной в житейском смысле и в меру покладистой, возможно немного странной, ну да Вика ее причуды не беспокоят. Женщина имеет право немного сходить с ума: завести себе хобби какое или плакать над картинами в галерее — это не делает ее хуже. И все же Вик чувствует, что есть второе дно. Как лошадь, забредшая в глухой лес на незнакомую тропу, и почуявшая измену. Потому Вик делает то, что ему несвойственно — начинает копаться в себе. В собственном сознании, в мыслях. Если реальных оснований для его смутной тревоги нет, то наверняка причина кроется в нем самом. Иначе откуда эти сны? Но Вик не привычен к подобного рода труду — его это изнуряет и даже вызывает нарастающее, как приливная волна, раздражение. Это для пустомель и бездельников — перегонять из пустого в порожнее, а у него все в жизни просто и понятно. Не найдя причины в себе, Вик совершает, что в его силах и власти — исповедуется. (Давненько он этого не делал. Последний раз наверное когда еще с боксом не завязал). Исповедуется и наконец-то чувствует, как обретает прежнее равновесие. Выговориться, не таясь, прямо, о постыдном — вот хороший способ избавиться от всего того дерьма, что засело в голове, и крутится, как заевшая пластинка. Навязчивые мысли отступают. В воскресенье вместе с родителями Вик идет в церковь. Он и забыл, какое спокойствие дарит воскресная месса… А ведь он кстати так и не спросил у Лилы, как она относится к вере. Вик решает поинтересоваться. Он конечно не ортодоксальный фанатик, да и время сейчас такое, мало кто верит в Бога… и не то что бы он был принципиален в вопросе ее веры. Но все же лучше уж заранее обозначить свою позицию и узнать ее, чтобы это не стало камнем преткновения в будущем. Не любит он таких сюрпризов. И вот обычный вечер, они оба после работы, уставшие, проводят время в постели перед сном. Лила читает, а Вик уже устроился поудобнее на скрипучем матрасе, обхватил ее за бедро и пристроил щеку на груди, с закрытыми глазами отвечая на редкие вопросы между страницами. — Чем вчера занимался? — Да так, ничем особым. С родителями в церковь ходили. — О, и как все прошло? В ее голосе ни удивления, ни скепсиса — лишь вежливый интерес. Что ж, возможно, все-таки атеистка. — Да как обычно. — Вик так хочет провалиться в сон, что еле держится ради этого разговора. — Это ж церковь, там ничего не меняется. — Точно. — В голосе Лилы невесомый смешок. Она листает медицинский журнал. Один из тех, что выписывает. — А как у тебя с этим? — Вик побеждает дремоту и открывает глаза. Приподнимается, чтобы видеть ее. — С чем? — Лила оглядывается на него с легким недоумением. — С верой. — Тебе придется уточнить, здоровяк. — Мягкий свет прикроватной лампы придает ее лицу мистические черты. — Во что ты веришь? — Вик задает вопрос с осторожностью, однако старается звучать непринужденно. Ему бы этому у Юджина поучиться. Лила пожимает плечами и отвечает легкомысленно: — Во что-то наверное верю. — Большой взрыв и прочее? — уточняет Вик. — Ну отрицать его я точно не буду, — Лила посмеивается. — Однако, если угодно, я считаю, что чья-то воля определенно стоит за всем этим. Вещи просто так не случаются. И этого Вику достаточно. Она не против его веры, а сама не верит ни во что конкретное и не будет с пеной у рта что-то ему доказывать. Вдруг Лила откладывает журнал в сторону и смотрит на него внимательно. На ней вместо пижамы вытертая и прохудившаяся кое-где футболка. Мужская. — Как там было? — вдруг спрашивает Лила. — Где? — не понимает он, все еще пялясь на футболку. — В армии. — А, ну… — Вик обдает ее тяжелым взглядом, прикидывая, нормально ли будет спросить про все эти вещи сейчас, когда как не так давно он эту самую футболку с нее стаскивал. — Ровно было. Мне нравилось. Ему и вправду нравилось. Все было понятно, думать не приходилось. Никаких тебе вопросов, никаких подозрений. Мысли в голову всякие не лезли и сны не снились. Он бы даже сказал, что хорошо было. — А тебе приходилось убивать? Огорошенный ее вопросом, Вик какое-то время молчит и даже немного припоминает, а не было ли такого. — Не, — гудит он. — Никого я не убивал. Мы ж так только строем ходили, да автоматы собирали-разбирали. Настоящего боя не видели. — Но это ж хорошо, да? — Да конечно! — Вик усмехается бестолково, а потом добавляет уже серьезно: — Но на ринге я одного зашиб. — Насмерть? — Лила ахает, ее глаза так округляются, рот образует идеальную О, что Вик поражается, как она еще не падает в обморок при виде жмуров в морге. — Так вышло. — Вик пожимает плечами. — Но, когда в таком участвуешь, нужно быть готовым. Ну… что можно так по голове получить, что потом не очухаешься. А у того парня какая-то штука была на сосуде в мозгу, вот она и это… — Вик разводит руками, — лопнула. — И как ты после такого? Вик опять пожимает плечами. — Да как? Нормально. Случай же, не угадаешь. И со мной такое могло случиться. Мы все контракт подписывали, там у всех одно и то же. Умрешь — не жалуйся. Лила подпирает подбородок костяшками и хмыкает, когда он замолкает. — Ты прав, здоровяк. — Она кивает. И вдруг выдает: — Почитаешь мне? — Тянется к тумбочке, берет и протягивает ему потрепанный томик, на тканевой обложке которого давно истерлись золотые буквы. Книжка эта все время там лежит, но сама Лила ее при нем не читала. — Что это? — Стихи. — Не, — Вик пытается отвертеться. — Чего я, просто читать вслух буду? Стихи? — Ну не развалишься же ты, а, здоровяк? Почитай мне немного. Она просит как ребенок, и Вик неохотно, с явным сомнением принимает книгу из ее рук. — На какой странице? — Да на любой. Где откроешь. Глупость какая. Вик со вздохом распахивает посередине, еще несколько страниц сами заваливаются на сторону. Взору открывается одинокий столбец. Ладно. Он прочищает непослушное горло и начинает читать, без выражения, но не спеша и чтобы каждое слово имело вес… Поэзия дело такое — непонятное, но сердце трогает. Почитаешь, почитаешь, и вот уже в голове роятся образы, сознание размягчается и даже в сон проваливаться проще. После третей по счету страницы Вик смотрит на Лилу — она спит. Он откладывает книгу и глядит по сторонам. Во всех углах ее квартирки темно; цветы на обоях, тахта, обтянутая бархатом, деревянный комод, кожаное кресло с наброшенным на подлокотник пледом — все тонет во мраке и все очень старое. Интересно, от кого ей все это досталось? И где ее родители? Есть ли у нее братья и сестры? Вик сам себе дивится — как он до сих пор ничего не спросил. Но рядом с ней как будто растворяются всякие вопросы. Он долго глядит на цветы, напоминающие бордовые подсолнухи, что плетут свой хищный узор на выцветших обоях. У Лилы в комнате нет телека. Зато есть старинные часы, напольные, резные. Стоят и тикают. Засыпаешь они тикают, просыпаешься — тикают. А ночью вообще невыносимо. Ночью все на улице затихает, а часы не затыкаются. Тикают. Вик гасит прикроватный свет и укладывается рядом, притягивая Лилу как можно ближе, крепче. Она что-то лопочет, издает сладкий вздох, но не просыпается. Ему не удается вырвать ее оттуда, где ей так хорошо без него. Захваченная в крепкие объятия она спит все также умиротворенно и даже будто бы довольно. Засыпая Вик слышит, как рокочет под домом земля — это мерное щелканье стрелок плывет по его разбереженному сознанию, проваливаясь вместе с ним в горячечный, беспокойный сон, где ради разнообразия он видит и другие картины. Как всегда Лила и Юджин, но потом приходит тот, у которого что-то в голове лопнуло и он упал как подкошенный — прямо в землю. А в земле все это время продолжает рокотать, набухать… А Вик не хочет видеть снов, он хочет простого, понятного… *** Есть свои плюсы в работе посменно — иногда они могут бродить по городу среди рабочего дня. Идут на рынок. На Лиле платье, легкое, черное в горошек. На плече огромная плетеная сумка, на ногах простые черные сандалии, а на голове соломенная шляпа. И очки — она часто носит очки. А ведь и климат у них такой, что в очках можно круглый год ходить. Вик рынки не любит, никогда не любил: там много народу, всю снуют, чуть ли не под ногами. Ему больше по душе оптовые супермаркеты, где большие тележки и большие проходы, где можно плыть себе не спеша как пароход, ни в кого не врезаясь. А еще в супермаркете с ценами все понятно. Что на ценнике, то и платишь. Другое дело рынок. — Сколько за эти? — спрашивает Лила у торговки. — Сорок. — За тридцать отпустите? — За тридцать! За тридцать семь — еще по-божески. — За тридцать пять. — Тридцать шесть! И Лила покупает морские гребешки за тридцать шесть. Они свежие, только со льда. — Понюхай, — она сует ему под нос, и тут же сама хмурится. — Опять забыла. — Да ладно. Вику и впрямь необидно, даже дома у него без таких вот моментов не обходится, а уж родители давным-давно в курсе, что у него с этим проблемы. Только Юджин всегда помнит, что он запахи не чувствует — поэтому подростком стебал без остановки, сыпя шутками в духе «Чем палец пахнет?». Но Лила придумывает вот что: она начинает описывать ему все запахи подряд, а их тут без счету. И поначалу Вик тронут (ведь и впрямь мило), но слушает вполуха, даже не пытаясь представить — а зачем, что он, без запахов не проживет? Потом досадует, потому что Лила никак не сдается. Затем начинает тихо раздражаться, ответы его становятся все односложнее, а взгляд удрученнее. — Ты не пытаешься. Лила останавливается прямо посреди людского потока и всем приходится огибать их. Особенно его. — Да мне и не надо, — со вздохом выдает он и смотрит виновато. Она ж и впрямь старалась. — Если не стараться, то ничего и не выйдет. Вик озадачен. — Чего не выйдет? — Почувствовать. Ну это уж совсем дурость. Не думает же она, что если стараться — то получится? Это ж чистая физиология. Но отвечает он одним простым вопросом: — А мне оно надо? Она приспускает очки и глядит в ответ тем самым странным взглядом, который ему не дано понять: похоже, что думает, взвешивает, а потом словно отрезав часть размышлений и убрав про запас, возвращается в реальность, к нему, становясь прежней. — Ну нет так нет, — легко заключает она и идет за покупками дальше, а Вик за ней — с ее плетенной сумкой, полной всякой снеди. У Лилы на спине неглубокий вырез и кожа в нем поблескивает от испарины. Когда она останавливается у очередной палатки, Вик прикасается к ней, ведя пальцем вниз, собирая влагу. Лила поводит плечами, оглядывается вполоборота, улыбается с поволокой во взгляде… Он хочет ее. Постоянно. *** Про Юджина Вик старается пока что лишний раз не думать. Пока того увольняют, у Вика напрочь отсутствует желание выслушивать его, к тому же злость никуда не ушла, хоть это и бессмысленно. Что толку? Это Юджин, переделать его невозможно, а Вик не из тех, кто выбрасывает людей из жизни за ненадобностью или негодностью. Он скорее из тех, кто будет тащить любые, даже самые плохонькие отношения до конца, пока они еще подают признаки жизни. До последнего вздоха. Юджина он тем не менее не видит в течение следующей недели: то смена, то вечер с Лилой, то дела дома — так и разминулись. — …Слышала, у Юджина проблемы. Вот уже и Мирабель в курсе. Вик кивает, не отрываясь от дороги. Сегодня он за рулем. Патруль окончен, светает. — Жаль. Толковый вроде парень, мог работать. Вик молчит, хотя ему есть что сказать по поводу «толковости» Юджина. — Может еще и не уволят, — размышляет Мирабель. Вик продолжает молчать. В участке он заполняет отчет, разоружается, принимает душ, одевается. И как раз когда собирается уже домой, в раздевалку заявляется Юджин — легок на помине. — Как ночь? — интересуется он с кривой ухмылкой, все такой же наглый, хоть веселья в нем и поубавилось. — Ты чего пришел? — бьет вопросом на вопрос Вик, продолжая ковыряться в шкафчике. — Я ж тут еще служу. — А, ну… — Аттестация сегодня, — сказано уже серьезней. Вик выглядывает из-за дверцы и смотрит на него. Юджин делает вид, что очень занят. Он раздевается. Пожелать что ли удачи засранцу? Так он еще скажет, что только и ждет, когда его уволят. — Ты черкни потом, как прошло. — Ага. Непременно. Вот и поговорили. Вик берет сумку с формой на стирку и направляется к выходу, но вдруг Юджин как очнувшись произносит, довольно громко: — Не верь Лиле. Вик замирает, не веря своим ушам: то ли потому что не ожидал ничего подобного, то ли потому, что именно это он и боялся услышать. Затем медленно оборачивается, охваченный обманчивым спокойствием. Рядом никого и можно говорить прямо. Наверное, поэтому Юджин и открыл варежку. — Что значит — не верь? — Не знаю. — Юджин нервными, порывистыми движениями расправляет на себе рубашку, застегивает, поправляет манжеты. — Чему не верить? — Вик насупливается и подступает ближе. — Не знаю! — Юджин продолжает раздраженно трясти форму. — Не знаю я, что с ней не так! Может она аферистка или в магазинах подворовывает. Или затаскивает таких доверчивых простофиль в постель, чтобы потом что-то с этого поиметь. Или стучит начальству. Я хер его знает! Тут Юджин смотрит на Вика, бескомпромиссно так смотрит, непоколебимо уверенный в собственных предположениях. — Она — подстава, я чувствую. Вик хочет спросить, не потому ли Юджина из ее квартиры не выгонишь, что он за него беспокоится, но сарказм Вику не свойственен. А потому он только коротко кивает в знак прощания и напоминает: — Дай знать, как пройдет. Он оставляет Юджина в раздевалке, а сам идет спать. Но совсем не уверен, что получится. *** Юджин с размаху захлопывает шкафчик, расправляется с формой, приводя себя в порядок. Он предвкушает аттестацию со злорадством. Раз уж ему больше тут не служить, так хоть поглумится напоследок. Поделится, наконец, как их рожи ему надоели. Там и начальники будут, и скотина Натан. Время еще есть, а когда нервяк, всегда курить хочется. Юджин выбирается на улицу, но не в курилку, а к главному входу. Теперь-то уж плевать что скажут, даже если он на машину начальства пепел стряхивать начнет. Он закуривает и выдыхает, но не чувствует, чтобы помогло. Высаживает одну сигарету и тут же достает вторую. Смотрит на часы, время еще есть. Вик… Вик не о том думает. Переживает из-за какой-то работы. «Полиция», — Юджин выпускает дым. Полиция никогда не была чем-то серьезным. Так, попробовать. Можно сказать, небольшое приключение. Это не его. Чего Вик реально не замечает со своей жизненной близорукостью, так это того, что вляпался в отношения с сукой. — Привет. Какая уже по счету? Юджин вздрагивает и опускает взгляд. Лила подкралась незаметно. Стоит, улыбается, как всегда, вся из себя милая и любопытная. — И чего? Уж ты-то не будешь меня поучать? — Переживаешь? — интересуется она участливо. «Ну да, ну да, продолжай прикидываться». Юджин жестко улыбается между затяжками. — Все это брехня, — он указывает сигаретой на вход в участок. Но Лила опять прикидывается дурочкой, уточняя: — Что именно? — Это. Всё. Работа. Стабильность. И то, как все вы суетитесь ради нее. — Не любишь суетиться? — уточняет она спокойно, но с интересом. — Не хочу быть как все вы. Он очень надеется, что вот сейчас наконец маска ее напускной безмятежности спадет и если она наивна, то огорчится, если все-таки лицемерна, то ее личико впервые за их знакомство исказится. Но Лила смотрит в упор, но не на него, а куда-то дальше, глубже. Смотрит, смотрит и не мигает. За эти долгие секунды Юджин мысленно доходит до третьего варианта, что она все-таки наглухо улетевшая. А потом она выдает, да так, точно он слабоумный, раз сам не додумался: — Так не будь. Смотрит и улыбается, словно это только их секрет. Юджин отворачивается и затягивается. Тянет как-то обгадить ее слова, ввинтить что-нибудь такое, после чего она наконец покажет, где у нее слабое место. Вывести ее на чистую воду, выбесить, заставить кричать как последнюю истеричку. Он снова оглядывается на нее. Лила улыбается уголками губ, мягко, загадочно. И он больше не уверен, что у него получится. Скорее всего, она так и продолжит улыбаться, потом сморозит очередную чушь и уйдет. У нее мозги набекрень, как Вик хотя бы этого не замечает? — Не быть, говоришь? — он затягивается, прищуривается, проверяет. Лила оценивает его долгим взглядом. Ей совсем не в тягость торчать тут с ним, пока он курит и делает вид, что они не вместе. — Скажи, чего тебе хочется? — Вряд ли я могу озвучить вслух. Она не реагирует на шутку и взгляд у нее вдруг совершенно пустой. — Ты наверное не понял меня. Чего тебе хочется. Ты правда хочешь, чтобы тебя выставили? — Мне насрать. — Неправда. — Беззаботно отметает она. — Чего ты хочешь? — А чего ты хочешь? — он то ли язвит, то ли желает, чтобы за откровенность она заплатила откровенностью. — Хочу чтобы Вик был за тебя спокоен. — Вау, как завернула-то! — Юджин наигранно изображает, что впечатлен. — И мне ты «мозги вправляешь», стало быть, ради него? — Да. Она даже не моргает. Настораживают его ее эти прямые ответы, Юджин им не доверяет. — Ну ничего, переживет твой «здоровяк» мое увольнение. Его таким не пробрать. — Хватит думать о нем, обо мне… — Много на себя берешь! — … И обо всем остальном! Ответь, чего ты хочешь. Хочешь позволить им выкинуть себя, как мусор? — Заткнись, а? — Или все-таки хочешь задержаться здесь, даже если хвататься придется зубами? Дослужишься, займешь должность повыше, а потом еще выше? — говорит она вкрадчиво. — Может попутно столкнешь с доски парочку местных фигур, возможно Натана или Дувана, да кого душе угодно. А? — Столкну с доски? — Юджин фыркает пренебрежительно. Это единственное что он может сделать. Потому что иначе пришлось бы признать, что в ее словах есть не только смысл. В них пылает страсть, предвкушение, как будто она и впрямь верит, что он способен все это осуществить. — Ну так что? — Хорошо говоришь. Складно. Только уже без разницы. Дело-то решенное, кто бы что ни говорил. Закон нарушать нельзя, правила ведь для всех одинаковые, не так ли? — Думаешь? — Лила хитро улыбается. — Мне так сказали. — Юджин скашивает злую ухмылку. Хоть в чем-то они сошлись. — Так что ничего не поделаешь… — Позвони отцу. Юджин огорошен ее наглостью. — Нет. — Какая разница, каким способом добиваться своего? — Разница такая, что я лучше сдохну, чем попрошу у него помощи. Пауза. Окей, наконец-то она свалит. Но нет, Лила открывает рот и промеж ее цветущих губ слова текут как смола: — Тогда ты сдохнешь. Лила улыбается, вынимает из его оцепеневших пальцев тлеющую сигарету, блаженно затягивается и выпускает дым прямо ему в лицо. — Нет ничего постыдного в том, чтобы пользоваться тем, что предлагает тебе жизнь. — А, вот как ты выживаешь, да? — он забирает то, что осталось от сигареты, приканчивая ее до самого фильтра. На нем ягодный вкус ее помады. — Ты не понимаешь. — Нет, Юджин. — Лила качает головой. — Это ты не понимаешь. — Мой «отец», — (Да, он изображает кавычки). — Он… — Твой отец мудак, я слышала. А это важно? Единственное что сейчас важно, сделает ли он это для тебя. Юджин медлит. Потом кивает. — Сделает. Крови попьет, но сделает. — Так почему нет? Тебе не нужно притворяться, что ты его любишь. Но он может тебе помочь, безвозмездно. Долг родителей — помогать своим детям. — Если я попрошу… — начал было он срывающимся голосом, разозленный тем, куда она лезет. — Он что? Будет разочарован? — саркастически замечает Лила. — Завали, а? Если я попрошу помощи, значит я проиграл! — А если он обнаружит тебя безработным, перебивающимся случайными заработками и живущим в трейлерном парке, но гордым и независимым — то ты, стало быть, выиграл? — Плевать я хотел на то, что он думает! — А раз так, то почему бы не попросить? — Не думай, что я куплюсь на это, дорогуша! — Юджин наставляет на нее пальцы с зажатым фильтром. Он зол, взвинчен. Он взбешен. Если она думает, что раз спит с Виком, то может лезть и к нему в душу, то сильно заблуждается. — Не понимаю о чем ты. — Лила следит за его пальцами, как кошка, раздумывающая, а не поиграться ли. — Ты можешь строить из себя сколько угодно милую подружку, но я вижу, что это не так. — И что же ты видишь? — Что ты маленькая грязная шлюшка, позволившая отодрать себя после пары коктейлей. Но одной постели тебе мало, поэтому ты к каждому пытаешься забраться в голову. И ко мне в том числе. Ты думаешь, что это со всеми прокатывает. С такими как Вик — возможно, но не со мной. Так что не лезь, ясно? — Ясно. А дальше что? — Что? — Что дальше, Юджин. Ты меня раскусил. Что дальше? — Дальше? — Он морщится презрительно. — Держись от Вика подальше. — Хм. — Ее необъяснимо радуют его слова. Она находит в них что-то драгоценное, тогда как Юджин чувствует себя обокраденным. — Ты меня слышала. — Слышала. Ее расслабленная благожелательность бесит до дрожи. — Но ты не исчезнешь? — Нет. К черту! Была не была, Юджин спрашивает прямо: — Что тебе от него нужно? — Ничего. И ни одного намека на то, что она врет. Как и на то, что говорит искренне. Лила непроницаема, за исключением того, что очень увлечена беседой. — Ничего такого, за что ты мог бы меня осудить. Он мне нравится и я буду рада, если у нас что-то получится. Юджин присматривается к ней внимательнее. Лила держится прямо, но без вызова, не закрывается руками, не пытается отвернуться. Шмотки у нее либо все темные, закрытые, либо нелепые. Однажды он видел ее в гавайской рубашке. Сегодня она в черном платье ниже колена. — То есть, у вас все серьезно? Лила мечтательно улыбается. — Может быть. К участку подъезжает белая машина, паркуется неподалеку, дверь открывается и показывается человек, от вида которого Юджина аж скручивает в приступе злобы. Натан проходит мимо и даже умудряется ухмыльнуться, приветствуя его. Лила оглядывается вслед его бывшему напарнику. Затем переводит взгляд обратно на Юджина. — Сегодня он победит? Или ты? Он чувствует, как в нем что-то растет и крепнет от этих слов, злоба отходит на второй план, на первый же выходит внезапно проснувшийся здравый смысл. Лила, совершенно не смущаясь, молча ждет ответа. Молчит, смотрит долго, в упор и молчит. Потом издает детский смешок. — Забавный ты. — Свали, а? — О, уже ухожу! Удачи! Когда она оставляет его в покое, Юджин достает еще одну сигарету и вот она — она залетает как надо. Он курит, сосредоточенно смотрит на дорогу, потом на припаркованные машины, думает об их владельцах. Затем оглядывается на вход в участок. Проверяет время на часах. У него есть еще пять минут. Докуривает, вместе с дымом выдыхая все сомнения. Достает телефон. *** Никуда Вик конечно же не уехал, он знал, что все равно не уснет и даже не дойдя до холла, остановился, потоптался и направился в спортзал. Это у него рефлекс такой: не знаешь, что делать — тренируйся. Вик сгоняет с себя семь потов, делает сколько может и еще немного сверху. Пыхтит, рычит, мычит, стонет, вымокает до нитки — хоть выжимай. Убивается часа два. А потом обессиленный снова идет в душ и поливает себя ледяной водой. Вот сейчас бы точно в кровать, только бы голову до подушки донести. Но вместо этого Вик оказывается в коридоре у отдела кадров. Он проходил мимо и по закрытой двери сообразил, что с Юджином еще не закончили. И если разбираются так долго, то может есть шанс, что все решится без крайних мер. Вик просто стоит и ждет, как на часах. Юджин показывается спустя минут десять. Выходит, выдыхает, качает головой, пристроив руки на бедра — в целом производит впечатление отмаявшегося человека. А когда замечает Вика, начинает лыбиться. Вик крепко сжимает ремень сумки, когда спрашивает: — Как прошло? Юджин лыбится шире. — А ты уж меня хоронить собрался? Ничего! Служу пока! И вопреки тому, что заявлял о полиции, выглядит он как человек, одержавший свою первую победу. — Да ну?! — изумляется Вик, а сам уже улыбается во все тридцать два зуба. — Живем, братишка! — Юджин хлопает его по плечу. — А что сказали? — Сказали, выговором отделаюсь. Вик расценивает случившееся как чудо и как хороший знак. Видать, все-таки суждено Юджину здесь задержаться. Юджин вроде как и сам рад, делает конечно вид, что ему плевать, и бахвалится. А когда Лила присоединяется к ним за ужином в кафешке на набережной, то и вовсе откровенно глумится над теми, кто его грозился да не уволил. Вику все мерещится, что Юджин этим самым хочет что-то сказать Лиле. Место меж тем хорошее, уютное. Они заняли мягкую кабинку прямо у воды. Кругом беленое дерево и цветы, свисающие с низких потолочных балок. И свет приятный: теплый, приглушенный, будто сидишь на кухне с самыми близкими. Да в общем-то так для Вика и есть. — Хотел бы я сегодня проставиться, но у меня по нулям. Так что обойдетесь, — сообщив это, Юджин проверяет деньги на карточке и вдруг присвистывает. — Что за!.. Он еще какое-то время смотрит напряженно в экран телефона, будто тот может на него накинуться. — Старый ублюдок! «Старый ублюдок» — это понятно о ком. — Что он сделал? Юджин поднимает взгляд, вид у него ошалевший. — Он перевел мне деньги. И вот, написал еще: «Рад, что ты взялся за дело всерьез. Это на месяц». — Так это ж хорошо, да? — Осторожно уточняет Вик (когда дело доходит до отца, то реакцию Юджина предсказать невозможно) и поглядывает на Лилу, а та, подперев щеку рукой, наблюдает за ними, как из зрительного зала. — А погоди, за какое дело ты взялся? Юджин бросает взгляд на Лилу и тут же переводит на Вика. Вик не понимает, чего это они. Точно секретничают. — Ты наверное удивлен, что меня не уволили, — начинает Юджин издалека. — Ну есть такое. — А секрет в том, — выразительный взгляд, — что я отцу позвонил, попросил, чтобы он за меня в главном департаменте договорился. — И он согласился? — Ага. — Юджин как будто сам настолько в это не верит, что улыбка его говорит: «Безумие, скажи же!» — Ну дела. — Вик качает головой с не верящей улыбкой. — А что ты ему сказал? Осклабившись, Юджин заваливается назад, располагаясь с комфортом, и смотрит на Вика с выражением крайнего довольства. — Сказал, что для начала собираюсь стать начальником этого участка. А для этого мне нужно дослужиться до капитана, а для этого стать детективом. А чтобы стать детективом, нужно продержаться полгода. Поэтому мне нельзя, чтобы какие-то крысы слили меня сейчас. — А он поверил? — Братишка, — Юджин подается вперед и произносит доверительно, — а кто сказал, что это неправда? Вик усмехается, качает головой и снова смотрит на Лилу, мол: «Видала, каков наглец». А она занята меню и даже не слушает. — Хорошо, что ты остался, — только и говорит Вик другу. — В смысле, мы ж всегда вместе держались. — Так а то! Как и не было ничего. — Кстати, — как только между ними снова мир, Лила выглядывает из-за меню, — я в конце месяца собираюсь навестить родителей. Может поедем вместе? Вопрос адресован Вику, но Юджин тут же встревает. — А где они живут? — В горах, к северу. — Это какой город? — О, они не городские. — Какая-то горная деревня? — Нет. — Лиле нравится игра, на ее губах тут же расцветает загадочная улыбка. — Шалаш? — Не-а. — Надо посмотреть, что по графику у меня. — Вик вклинивается, переводя разговор в прагматичное русло. — Мы можем выбрать любые удобные дни. Ехать все равно на машине. Так ты не против? — Я только за, — басит Вик, польщенный. — С радостью с ними познакомлюсь. А они знают про нас? Ну что мы… — Конечно! — В горах, говоришь? — Юджин прищуривается. — Красиво там? — Очень! — теплота и нежность в голосе Лилы неподдельны. — Тогда я с вами. — А тебя приглашали? — Вик опять огорошен бесцеремонностью Юджина, хотя пора уж привыкнуть. — Да ладно! Не оставите же вы меня одного, а сами покатите смотреть на горы, да и еще неизвестно куда. Я тоже хочу посмотреть, что там за родовое гнездо. Должно быть, родня у тебя занятная, а? Лила на провокацию не ведется. — Можешь поехать, если хочешь. Папа любит гостей. — Почему мне не нравится твое «Папа любит гостей»? — Юджин усмехается, он на кураже. — Звучит жутко. «Папа любит гостей» — и после этого их никто не видел. Лила заливается смехом, да и Вик смеется, снимая напряжение. — Так ты серьезно хочешь поехать с нами? — Ага. Почему нет? Ладно, пускай едет, думает Вик. Они пьют и едят с удовольствием, шутят, смеются, и задерживаются допоздна. Раздоры и подозрения наконец оставлены позади — вот они все сидят здесь и никого лишнего. Вик ощущает покой во всем, начиная от покачивающихся на ветру ламп-фонариков, заканчивая тем, как Лила укладывает голову ему на плечо и как Юджин в очередной раз поднимает бокал и предлагает им чокнуться по любому придуманному поводу. Он сегодня само добродушие и все-таки, не принимая возражений, в конце оплачивает счет. Вик из них единственный не пил, он же за рулем. Поэтому он сначала завозит Лилу на квартиру, а потом чалит нажравшегося Юджина к себе. От машины того приходится волочь, потому что ноги он переставляет с трудом. — А она ничего… — пьяно бормочет Юджин, пока Вик отворяет дверь. Он старается не шуметь: на дворе-то уж давно ночь, все спят. Только цикады стрекочут, да на соседней улице лает собака. — Ты про кого? — Про Лилу… Ничего она, пойдет… Забавная бывает. Говорит он и что-то еще, но уже неразборчиво. Запрокидывает голову Вику на плечо, пока тот тащит его по коридору. — Улетевшая конечно… но ничего, нормальная… Ты только будет осторожен, ага?.. Вик сваливает Юджина на диван и в темноте наблюдает, как тот ерзает, устраиваясь, и как мгновенно засыпает. Вик бредет к себе. — Вик, ты чего еще ходишь? — встречает его недоуменным вопросом сонный отец, проснувшийся сходить по нужде. — Да я уже спать иду. Там Юджин на диване сегодня. — Ладно, предупрежу мать… Вик падает на кровать как есть, не раздевается. Сграбастав подушку, он засыпает на животе. Все же, вроде, хорошо… Он трахает ее, но так, будто цели нет — есть только процесс, само действие. Толчок, толчок, толчок и то, как ее бедра перенимают импульс движения и продолжают его. Вперед и вверх, вперед и вниз. Это не возбуждение, это ритмика, транс. И он — не он. Это чужое тело, чужие руки, и по мере того как оформляется осознание, меняется и угол обзора. И вот он уже не глядит на нее сверху вниз, а видит обоих. Выражение на лице Лилы сосредоточенное и в то же время очень естественное, даже звериное: как у кошки перед броском. Лицо Юджина — а это именно он имеет ее — как когда он в очередной раз доказывает, что прав. Вик уже доходит до той точки, когда понимает, что это сон, но подробности так точны, так хорошо узнаваемы, что каждый раз обманывается и начинает впадать в черную бездну предательства. Причем каждый раз он еще и успевает изумиться, как так: случилось ровно то, что ему снилось. Лила стонет и неясно, насколько она этого хочет, а Юджин ускоряется, как загнанный. Темная глянцевая поверхность под ними кажется то ли зеркалом, то ли водной гладью. До тех пор, пока не становится ясно, что это густая венозная кровь. Как только Вик это понимает, их тела начинают пачкаться, но никто не останавливается. Почему-то именно об этом Вик и решает им сообщить — о крови. «Посмотрите, в чем вы!» — хочется закричать ему, но и себя он обнаруживает полностью обнаженным, поскальзывающимся на темно-вишневом глянце и падающим вниз… Вик приоткрывает глаза и стонет. Как же ему хочется выбить самому себе мозги вместе с подобным дерьмом! Занимается утро и по дороге вдоль дома начинают сновать первые машины. Их рев напоминает ему, еще не проснувшемуся толком, что-то другое, наверное зарождающийся рев вулкана. Тут сон находит себе иное русло. Вик следует за ним. Глыбы смыкаются и размыкаются, рокочет земля, порождая чудовищные землетрясения. В корчах и муках ее появляется расписанный огнем колосс, с пламенеющим взглядом, извергающий магму. Он карабкается наверх, разгребает руками глину, камни и песок, бороздит собой, точно плугом, свою и без того выдохшуюся мать. Если потребуется, он прогрызет путь наружу. И когда он поднимается на поверхность вместе с потеками лавы и языками пламени, то взрывает все, на что обрушивается его сокрушительная мощь. Полыхают леса, кипят озера и перемешиваются с грязью золото и изумруды, голые тела и кровь.