т в а р ь

— Заткнись или я тебя изнасилую! Поняла меня? Девочка молча сидит на кровати обхватив колени руками, волосы свисают ей на лицо. Мальчик ходит по палате. Он старше ее на год или пару, тощий, коротко обритый — стригли явно дома. Когда девочка поднимает голову чуть выше, чтобы посмотреть что происходит, он подскакивает и давит ее голову ниже, меж коленей, чтобы она не смела смотреть и повторяет свою угрозу. — Сиди так! В дверь палаты стучатся. Здесь противно. Голые крашеные стены, на окнах решетки как в тюрьме, несколько скрипучих кроватей, из которых заняты только две, столик, а еще большой резной крест на самом видном месте. Стук в дверь повторяется. Занавешенные белым хлопком стекла в двери трясутся, шпингалет ходит ходуном. Мальчик отпирает дверь. — Вы что тут удумали?! — кричит медсестра. — Вы зачем опять заперлись?! — Это все она! — тычет он в девочку, а та выглядывает из-за занавеси волос пустым диким взглядом. — Лила! — медсестра сердится. — Еще раз такое выкинешь и я тебе устрою! Когда медсестра уходит, мальчик снова запирает дверь и вызывающе смотрит на девочку. — Только скажи что-нибудь, и я тебя изнасилую! — угрожает он и ждет, что она действительно скажет. Он явно не вполне понимает значение своих слов, он повторяет чужие. Наверное он думает, что это что-то вроде побоев, когда мужчина хватает женщину и сильно ее мнет. Девочка молчит и смотрит на его уличные кожаные башмаки с ремешком, что стоят под кроватью у стены напротив. *** Гребаные выходные. На кой ляд он подписался на эту поездку? Тут еще и Вик со своим звонком. «Скотина, ты вовремя будешь или как обычно?» — А нам назначено? — огрызается Юджин. — Собирайся. Ждать не буду. — Вик обрубает звонок, Юджин кидает телефон в сторону. Он уже на самом деле на ногах, одетый и стоит с зубной щеткой во рту, ищет шорты. Хер его знает, почему он решил, что ему пригодятся шорты. Да и вообще, он так спешно сваливал из отчего дома, что захватил только самое необходимое. Юджин смотрит на часы, прикидывает, перекатывая щетку. Надо бы к отцу заскочить. Неприятное чувство саднит за грудиной. Хоть бы дома никого не оказалось. На звонок не отвечают, Юджин хмыкает и победно вставляет ключ в замок. Заходит лениво и вдыхает запах дома. Бросает сумку, шарится по кухне. Хотя это в общем-то гиблое дело, Камила кроме яичницы ничего не способна приготовить. Тем не менее Юджин находит чипсы, бутылку шампанского и банку шоколадной пасты. Он кидает добытое в сумку и идет в свою комнату. Удивительно, но внутри все не тронуто, несмотря на заверения отца, что его вещи окажутся на помойке, а из комнаты он сделает спортзал. Спортзал… как же. Об этом приходится только мечтать, да, папа? Юджин стаскивает с полок и вешалок вещи — те, что может забрать сейчас. Ищет в комоде кое-что из нижнего белья, записную книжку, вскрытую пачку презервативов, старые часы — подарок мамы. Незакрытая дверь медленно отъезжает в сторону. — А я думаю, кто это так шумит. — Не знал, что ты дома. — Юджин даже не оборачивается, продолжая рыться в трусах. Где-то у него тут еще сигареты лежали, хорошие, дорогие. — Завтракать будешь? Юджин нервно оглядывается. — Нет, я ухожу. — М-м-м, — это задумчивое «м-м-м» — вариация «Понятно» в исполнении Камилы. Она стоит привалившись к косяку, будто бы только со сна, но при макияже, в коротком шелковом халате. — Ты прям ранняя пташка, — иронично замечает Юджин. Раньше десяти Камила обычно не подымается. — Много дел. — Я так и думал. Дела Камилы это шопинг и салоны красоты. Юджин бегло осматривает комнату, соображая, что еще ему может понадобится. однако в плотно набитой сумке уже нет места. — Все, я пошел, — сообщает он отстраненно. Камила так и не двигается, только слегка поворачивается, и ему приходится протискиваться мимо нее со своей поклажей. — Стой, — она останавливает его жестом. — У тебя тут… Она слюнявит палец и прикасается к внешнему уголку губ, чтобы что-то оттереть. Будто она действительно мать, а он ребенок. Юджин тут же одергивает голову. — У тебя здесь зубная паста. — Ага, благодарю. Он спешит в прихожую, надеясь что она отвяла, но Камила идет за ним. — Заглядывай иногда, отец скучает. — А ты немного на себя берешь? — Я его жена и твоя мачеха. Юджин неприкрыто издевательски смеется. — Мы ровесники, ты ж помнишь? — Я тебя старше. — На два года. — В любом случае, он не заслуживает такого отношения. Камила явно пытается строить из себя ту, кем не является и что откровенно не потянет. Ему настолько срать на ее мнение, что ее слова не могут вызвать у него ничего кроме смеха. — Ну не болей, — бросает он ей и хлопает дверью. Долбанная Камила. *** Лила спускается к ним. На ней — вот нелепость — мужская рубашка с коротким рукавом, широкие шорты выше колена, туго затянутые ремнем на тонкой талии, чтоб не свалиться, и тяжелые горные ботинки, обутые на толстый желтый носок. Довершает образ шляпа для сафари и ее вечные очки. А, ну еще и жвачка. Это самое дурацкое, в чем Вик ее видел. Он смотрит на ее острые как у мальчика коленки и думает, почему она не надела что-нибудь женственное. Он за рулем, она может отдыхать и вообще ни о чем не думать. На худой конец почему эти шорты ей настолько велики, почему рубашка опять мужская, а ботинки как для долгого пешего путешествия? Она закидывает сумку на заднее сиденье и сама устраивается там же, что вполне устраивает Юджина, который не хотел делиться передним сиденьем, хоть и чувствовал, что его выгонят. Лила обнимает Вика сзади и горячо целует в щеку, а Юджина треплет по волосам, как собаку, и тот дергает головой, чтоб отстала. — Что ты делаешь? — спрашивает Вик, глядя в зеркало заднего вида, едва они выезжают за город. Лила стягивает огромные наушники — огромные розовые наушники, — и смотрит вопросительно. Ему приходится повторить вопрос. — О… Я думала послушать музыку. Думала, неудобно будет разговаривать. Ты же не против? Ты ведь составишь ему компанию? — спрашивает она у Юджина. — Я планировал поспать, — отвечает тот, но сна у него на самом деле ни в одном глазу. Вик видит. Просто Юджин всегда делает противоположное тому, что от него ждут. — Тогда можем поменяться, — охотно предлагает Лила. — Садись назад. Юджин оборачивается, он не в восторге. — Нет уж сиди. — Ага. — Лила водружает наушники обратно, посылает воздушный поцелуй Вику через зеркало заднего вида. Вик просто смотрит, он все в общем-то понимает. Поездка и не намечалась как что-то уединенное. Юджин же и так здесь. — Давай кофе возьмем, — говорит тот через пару километров. Вик тормозит у придорожной кафешки. Юджин берет кофе себе и Лиле, а ему чай на кокосовом молоке. Судя по навигатору ехать часов пять. — А далеко твои предки забрались, — замечает Юджин. С заднего сиденья нет ответа. Юджин оглядывается, делает знак. — А? — громко подает голос Лила. Окна открыты и шум дороги перекрывает все прочие. — Говорю, далеко твои предки забрались! — Юджин кричит, но спокойно. Вик наблюдае, т как дорога идет вниз, потом вверх — бесконечные горки. Желтая полоса ведет вперед. Вокруг лес, впереди, еще слишком далеко, маячат горы. — Мы всегда там жили! — Родовое местечко, выходит? — Нет, родители родителей жили не там. А мои выбрали горы. — О. — Только и отвечает Юджин. — Дом в горах? Уж извиняй, но на ум ничего не приходит. Не представляю, что нас там ждет. Какая-то хибара? — Кому как. — Лила равнодушно пожимает плечами. Вику плевать, что там в конце их дороги, лишь бы покормили. Горы приближаются, медленно, но неумалимо, и когда открываются взгляду во всей величине, захватывает дух — каждый раз. Вздымающиеся горные хребты вдали покрыты вечным снегом, что сверкает в солнечных лучах. Иногда, когда дорога поднимается выше по склону и взору открываются долины, то видно, что ни черта глаз не понимает, все кажется не таким уж огромным: ни сами долины, ни озера в них, ни горы позади, но вот тени облаков, что как титаны скользят над головами, — тени эти что лоскутки на ярко-зеленом полотне, несутся вслед за странниками. Вика утомляет долгое путешествие за рулем, ему это непривычно. Он быстро начинает клевать носом. — Может за руль? — предлагает он Юджину, который как понял, что Лила слушает, так больше не закрывал варежку. — Не, — отговаривается тот. Лицо Лилы тут же показывается между сиденьями. — Ты водишь? — Он ссыт, — хохочет Вик. — Ниче не ссу, — ворчит Юджин. — Лицензия есть. Просто не нравится. — Плохо получается? — участливо интересуется Лила. — Не нравится, сказал же. А сама? Перевел, значит, стрелки. Лила зависает на мгновение, точно сверяется с внутренним банком памяти. Вик бросает на нее взгляды в зеркало заднего вида. — Вожу, — отвечает уверенно. — Да что ты? — ехидничает Юджин. — Может тогда за руль? — Можно, — подумав Лила кивает. — Вик, пусти даму за руль. — Не. — Вик поводит плечом, у него под ухом течет капля пота и он как бык в поле, который только и может что трясти башкой, да бить себя хвостом по бокам, чтобы избавиться от гнуса. — Дорога пустая, — настаивает Юджин. — Дай девчонке прокатиться. А мы отдохнем. — Ты и так отдыхаешь. Вик опять поводит плечом. Пот щекочет, а Юджин здесь самый главный кровосос. Лила молчит и с отсуствующим видом рассматривает пейзажи за окном. Она позволяет решать за себя. Вик не может взять в толк, почему не хочет, чтобы она вела. То ли потому что Юджин настаивает, то ли потому что она не просит напрямую и ему кажется, что поддаться просьбе Юджина усадить ее за руль это как-то не по-джентельменски… — Эй, — он зовет ее тихонько, глядя в зеркало, потом поймав ее взгляд, кивает на руль. — Хочешь? — Да, давай, — соглашается она, и с тяжелым сердцем Вик съезжает на обочину. Лила занимает его место и тут же начинает копошитьсся, подстраивая кресло под себя. Вик обходит машину спереди и открывает дверь пассажирского места. — Свалил, — указывает он Юджину. Тот скалится, довольный выходкой, и, легкий на подъем, выскакивает из машины. Наконец все усаживаются. Вик прилично так откатывает кресло назад, чтобы ему было комфортно там, где сидел Юджин. Юджин устраивает морду между передними сиденьями, предвкушая поездку. Лила опускает на глаза очки и снимает машину с ручника. — Должна предупредить, уважаемые господа полицеские, — сообщает она с виноватой улыбкой, поглядывая в боковые зеркала на предмет проезжающих машин. — Прав у меня нет. И с визгом шин стартует с места. Непрестигнувшегося Юджина кидает в сторону и он пропадает из виду. Вик конечно сидит достаточно плотно в своем кресле, но даже он хватается за панель впереди, чтобы его не мотануло. — Охренела?! — орет Юджин, но Лила уже сменила несколько скоростей и выжимает из двигателя все силы, никого кругом не замечая. — Нормально все! — говорит она. — По дому соскучилась. Домчу с ветерком! А потом улыбается всем присутствующим, оторвавшись от дороги. В этот момент у Вика все холодеет. — На дорогу смотри! — орет побелевший Юджин, снова показавшись между кресел. Он крепко держится за них обеими руками. Вик поглядев на него, ухмыляется и отворачивается. Его скорость не парит. Дорога прямая, а машин и впрямь тут мало. Да и Лила все-таки постоянно смотрит по зеркалам, видно, что проверяет. — Не ссы, — басит он, — Не разобьемся. — Ага, сколько ставишь? — язвительно замечает друг, потом исчезает. Сзади слышится звук расползающейся молнии. — Если уж мы сходим с ума… — и вдруг громкий хлопок. — Ты ж не застрелися? — Лила добродушно смеется. Но Юджин показывается вновь, у него в руках бутылка шампанского. Он делает большой глоток и протягивает Вику, тот качает головой отрицательно. Какое-то время они едут молча; двигатель ревет, Лила занята дорогой, Вик наслаждается видами, а Юджин прикладывается к бутылке. — Короче, — выдает он чуть захмелев. — Хотите кое-что узнать? — Смотря что, — с опаской отвечает Вик. Знает он эти «кое-что» Юджина и не хочет чтобы тот при Лиле вываливал подобное. — Камила меня хочет. — Иди ты! — Не шучу. — Кто такая Камила? — живо интересуется Лила. — Жена отца. — Сколько ей? — Не знаю, лет двадцать восемь. — А. Лила как будто теряет интерес к новости. Юджин замечает: — Что А-а-а? — Ничего, — поспешно отвечает она. Вик внимательно смотрит на друга. И у него вдруг возникает это — предчувствие, его шестое чувство, которое уже настроено на Юджина и дерьмо, в которое он умудряется влипать. Это чувство мигает красным. — Ты ж не собираешься?.. — Нет, упаси Боже! — Юджин усмехается и делает еще один большой глоток. Однако предчувствие не покидает Вика. Они подъезжают к участку серпантинной дороги, медленно, но неуклонно взбирающейся на перевал. Лила сбрасывает скорость и плавно, точно скользя, укладывает движение машины в повороты — туда-сюда. Это даже укачивает. — Почему у тебя лицензии нет? Юджин все прикладывается к бутылке и думает, кого бы еще заебать в столь ограниченном пространстве. Иногда Вик думает, что для него хуже всего — камера одиночка. Он бы в таком месте кончился в считанные дни, сведя самого себя с ума. Но Лила отвечает невозмутимо. — Она мне не нужна. — Почему? Лила пожимает плечами, мол, действительно никогда не думала. — Погоди, — Юджин щурится, — а как ты обычно до своих добираешься, если не на машине? — Ловлю попутку. — Серьезно? Так еще кто-то делает? — Я делаю. — А что тебя в лесу прикопанной найдут, не боишься? — А что могут? — Лила искренне удивляется. — Дальнобойщикам некогда девчонок по лесам прикапывать, у них груз и сроки. — Ну то есть реально? — Юджин подается вперед. — Не боишься? На дороге ж всякое может случиться. — Может, — подтверждает Лила невозмутимо. — Что-то случалось? — Вдруг спрашивает Вик, внимательно прислушивавшийся к разговору. Лила бросает на него короткий взгляд, не различимый за стекламм очков. — Ничего, — ее тон максимально безмятежен, но не легкомысленен. — Вы думаете, не приставал ли кто ко мне? — А приставал? — Нет. — Опасения обоснованные, — взвешенно, но все так же беспечно отвечает она. — Но в дороге желание беспокоит мужчин гораздо реже скуки. — И что это значит? — Это значит что они любят поболтать. А последние пару раз я вообще ездила домой с Мигелем, на его машине. — С кем? — Не понимает вик. — Это мой руководитель. — Почему? — Вик чувствует, что его начинает распирать какая-то неуместная жадность. — У вас с ним что-то было? — спрашивает Юджин то, что Вик спросить не решается и боится. Тут он Юджину благодарен. Лила смеется, заливисто, по-детски. — Это самое глупое предположение из всех возможных. Мигель навещает моего отца. У него с ним научный дискурс. Они спорят. — О чем можно так спорить, что приходится переться в такую даль? — О насекомых, — Лила усмехается, но с теплотой. — Они оба одержимы ими. Горная дорога трудная, каменистая. Это даже не гравий, порой встречаются вполне себе булыжники, машину трясет, и если бы Вик знал, куда они в итоге заберутся, то арендовал бы внедорожник. — Мы проедем, — говорит Лила. Она снова на заднем сиденье и выглядит безмятежной, тряска ей вроде бы не докучает, хотя у Вика мозги уже всмятку, а ползут они с черепашьей скоростью. — Нормальное жилье себе не могли найти? — ворчит Юджин. — Нахуя в такую даль забираться? — Папа искал уединения. — Ну он блять его нашел, — продолжает комментировать Юджин. Вик видит в зеркале заднего вида, как Лила загадочно улыбается. Машина ползет вверх извилистым путем. Слава Богу, им никто не попадается навстречу — Вик в душе не ебет, как тут разъежаться. — Тут редко кто ездит, — будто прочитав его мысли говорит Лила. — Я чет не понимаю, а как тут жить? Как с провизией? С врачами? — Юджин поворачивается и повисает на кресле, чтобы видить ее. — Все необходимое привозят из ближайших городов. Ну и не совсем тут глухо. Рядом есть еще несколько горных домов и небольшой поселок. — А как ты в школу добиралась? — Я училась на дому. Папа выписывал учителей. Юджин присвистывает. — Такой поеботы даже у меня не было, прости господи. Вик подавляет глухое раздражение на этого богохульника. — Вот здесь сворачивай. — Лила указывает на ответвление дороги. Этот участок резко уходит вверх, Вик переключает передачу на пониженную. — Давай малышка, — вполголоса подбадривает он свою старушку, пока та ползет, а ей в окна со всех сторон бьют ветви и широкие мясистые листья. Местность путь и гористая, но влажная и усеянная густой растительностью. Тут оказывается недалеко — пять минут и их встречает выравненная площадка, выложенная камнем, довольно просторная — на ней пара-тройка машин может уместиться, да еще и места для маневра хватит. А над площадкой возвышаются резные деревянные ворота гораздо выше человеческого роста со всех сторон окруженные пышной зеленью. Все выходят из машины, выгружают пожитки. — Ба! — говорит Юджин, задрав голову. — Это ж сколько за такие двери отвалили… Дерево дорогое, очень. Даже не само дерево, а сложная резьба, яркий цветной узор и прожилки перламутра — все это складывается в символы, среди которых Вик чаще всего угадывает знак солнца. — Папа ценитель старины, ворота раньше стояли в другом доме, в другом городе, но он их выкупил, хозяевам они были уже ни к чему. Наследники продавали имущество. — А давно ученые стали такие деньги заколачивать? — интересуется Юджин. Он всегда интересуется деньгами. — Деньги мамины. У нее трастовый фонд. Вик ничего такого не знал, и одновременно испытывает благодарность и обиду. Благодарность за то, что она не предала значение разнице в состоянии их семей и обиду за то, что все-таки почувствовал себя недостаточно осведомленным о ней. Сколько еще ему предстоит узнать вот так — походя, благодаря вопросам Юджина? Ворота отворяются до того, как они их достигнут — видать, слышно было как машина подъехала, и встречает их внутри дом, похожий одновременно и на город, и на пещеру. На иной мир. Построен он привычным местным способом — квадратом с прорубью открытого двора по центру — этакая маленькая крепость. Все в нем тяжелое, деревянное и цветное. Все в каком-то полустретом узоре, и посреди этого узора, устремленного на полу в мозаику, посреди бесконечных горшков с пальмами и еще черти чем, их встречают улыбающиеся люди. Высокая тучная женщина с яркими красивыми чертами лица, с массивной оплывшей шеей, с пухлыми губами, вся в черном бархате и крупных драгоценностях, тянет к Лиле руки и привлекает ее в объятья. — Душа моя! — утробно вздыхает она над своей дочерью. Ее темные тяжелые веки прикрывают опаловые глаза, руки гладят Лилу по спине. — Как я счастлива тебя видеть! Как дорога? Ты устала? — Да, мам, мы весело провели время, но нам не помешает отдохнуть. Давай я вас познакомлю. Мама, это Вик… Вик подваливает ближе и, бестолково перекладывая сумки из руки в руку, делает жест, как для рукопожатия. Потом соображает, прочищает горло и произносит направив взгляд куда-то на мозаику под ногами: — Добрый вечер, госпожа Перес. Рад познакомиться. — Ох, а я-то как рада! Госпожа Перес обнимает его, от нее веет размаривающей теплотой и приторными духами, как дурманом. Еще она кажется, слегка навеселе. — А это его друг, Юджин. Юджин же галантно целует ей руку. — Сражен вашей красотой! Госпожа Перес, искренне тронутая, прикладывает руку к полной груди, прикрывает глаза. Из-за нее показывается мужчина, без году старик, сухонький, улыбающийся, с живым искрящимся взглядом. Его приятное, подтянутое лицо все в мелких морщинах, как старинный пергамент. Его нос с завораживающей горбинкой — такой, которая на переносице создает залом, отчего даже небольшого наклона бровей хватает для того, чтобы казалось, что человек этот зол. Но по губам и глазам видно, что он рад, он выражает это и в порывистых движениях навстречу гостям и в словах: — Что за люди пожаловали в нашу скромную обитель! Какая это радость — не передать словами! Свежая кровь! Лила, что за молодчиков ты к нам привела! Вы прямо Самсон! — говорит он Вику и энергично жмет ему руку. Вик бестолково улыбается. — Ух какое крепкое рукопожатие! — замечает он Юджину. — Вы явно не тот, кем кажетесь! Затем его обнимает Лила и это объятие господин Перес принимает посмеиваясь и чуть растеряно, как все старики принимают искреннюю ласку от детей. Разница в возрасте между отцом Лилы и ее матерью бросается в глаза и исчисляется не одним десятком лет. Угрюмый мужчина и молчаливая женщина из прислуги забирают их вещи. — Вас проводят в гостевые комнаты, — сообщает госпожа Перес. — Отдохните с дороги, привидите себя в порядок. А через пару часов соберемся за столом. *** Мать приезжает вечером, навещает ее пышно, радостно, с книжками и сладостями. Подобно морской пене, обдав дитя щедрыми брызгами, мать выслушав доклады врачей об ее ангине, уезжает. Это ближайшая к ним больница, хорошее место. Когда палату снова покидают все взрослые, мальчик сидит насупленно. Его зовут Айвор. На следующий день приезжает его отец. Он сосед родителей Лилы, поэтому берет обоих детей погулять. При нем мальчик ведет себя образцово, у него появляется выправка и будто даже какая-то напускная взрослость. К Лиле его отец проявляет внимания не больше, чем к своему сыну, он просто выпускает их погулять, пока курит на скамейке. Айвор уходит в кусты заниматься своими делами, игнорируя Лилу. Лила остается предоставлена самой себе. Она бродит по бортику старого разбитого фонтана. Вскоре ей на глаза попадается ракушка. Она белая с фиолетовыми прожилками, завита идеально. Лила трепетно берет ее в руки, разглядывает, нюхает, даже касается кончиком языка, чтобы узнать, остался ли на ней вкус моря. Убирает находку в сумочку с бахрамой. Следующей находкой оказывается камешек с золотыми прожилками. Это не золото, она знает, папа объяснял. Но выглядит прекрасно, его она тоже прячет. Потом ей попадается на глаза старая затертая монетка, и ее она прибирает. В поисках новых сокровищ Лила покидает русло фонтана и углубляется в заросли орешника. Среди сумрака и прохлады, она долго неспешно бродит, обходя отхожие места и места, что видимо служат местным для ночных попоек. Хотя на одно такое место она все же сворачивает. Что-то манит ее, какой-то блеск в давно остывшей золе. — Чего тут? — Айвор подскакивает будто все это время следил за ней. Лила не вздрагивает, она даже не оборачивается, она завороженно глядит в угли. Да, точно блестит. Айвор успевает первым. — Ты погляди-ка, а, золотой зуб! — Он выхватывает находку из золы. Говорит он впрочем не ей, а самому себе. Он оглядывает зуб, оттирает от сажи, поднимает, чтобы разглядеть на солнце. — Повезло же, черт возьми! Лила молча смотрит на то, как мальчик самозабвенно наслаждается своей находкой. Ее он будто бы не замечает. Лила обходит костровище и смотрит, что тут было. Зуб валялся в костре. Вокруг костровища лежит два старых поваленных дерева, вернее какие-то их обрубки. Одно бревно отчасти прогнило внутри, Лила заглядывает внутрь, но не обнаруживает ничего кроме толстого мохнатого паука, устроившего там засаду. Она лезет внутрь рукой и тащит его. Но он не ядовитый, а как сделать, чтобы не укусил, ее папа научил. Паук сначала принимает оборонительную позицию. Поднимает вверх передние лапки, пытается цапнуть мощными хилицерами. Но Лила обманным маневром подхватывает его сзади и вот он обезоружен. Айвора ее возня привлекает и он оказывается за ее спиной, когда она разгибается, отдувая с волос паутину. Айвор ничего не говорит, не просит подержать, не приказывает выкинуть, не ужасается, не радуется. Он оценивающе косится на паука. Лила усаживает того на руку, приглашая прогуляться. Рукая голая до плеча. Паук глядит на нее блестящими как бусины глазами, ползет вверх — щекочет, ползет вниз — щекочет. Лила обожает как они это делают. Пауки перебирают ножками, а бабочки машут бархатными крыльями. Это всегда будит в ней что-то тревожащее, предчувствие наслаждения, заставляет внутренне сладко сжиматься. После того, как папа познакомил ее с пауками и их щекочущими, чуть цепкими прикосновениями, Лила представляет перед сном, что пауки ползают по ней всей. Сверху вниз, снизу наверх. А бабочки трепетно касаются лица. — Ты с ним разговариваешь? — с какой-то неясной угрозой спрашивает вдруг Айвор. Лила вспоминает, что она здесь не одна. — Нет. — Чего он тогда тебя не кусает? — Пауки не кусают то, по чему ползают. — Чего? — Он не станет кусать землю. Не станет и руку. Он нападает на то, что приближается к нему. Какое-то время Айвор молчит. Но смотрит теперь как-то враждебно. То ли на паука, то ли на нее. Лила знает, что сейчас что-то произойдет, поэтому опускает паука обратно, в его логово. Ей совсем не хочется, чтобы Айвор в отместку ей сделал что-нибудь с ним. А сам он за ним не полезет. — Да знаю я, что он не станет кусать землю, — вдруг произносит Айвор. Он берет палку и начинает копаться в костровище. Куда он дел зуб, Лила не видела. — Ты смотри-ка! — теперь его восклицание вполне точно обращено к ней. Лила подходит и тоже заглядывает в золу. Там лежит палец. Обоженный с одного края, почерневший от сажи, с безобразным ногтем. — Кажись, что-то они тут не поделили. — Айвори присвистывает. Он вытаскивает палец и чуть прищурено разглявает его, словно действительно может сказать что-то о случившемся по пальцу. На эту находку Лила смотрит с куда большим любопытством. Она хочет рассмотреть палец ближе, смыть с него сажу, узнать, каким именно образом он был отнят. Почему-то сейчас в ее воображении его отгрызли. — Он тебе нужен? — спрашивает она и тут же понимает, что нельзя было задавать этот вопрос. Айвор весь наполняется внутренним превосходством. — Может и нужен, — говорит он неопределенно, травя. — Тебе-то что? Лила ничего не отвечает. Беда, в том, что ее не учили претворяться. Она либо говорит правду, либо не говорит ничего. Закрываться подобно раковине — это пожалуй единственное доступное ей средство. Но закрываться так, что потом ничем не вскроешь. Айвор же успевает протиснуть в створки палец мертвеца. — А на кой он тебе? — вдруг спрашивает он пытливо. Точно она на скамье, и он будет судить ее по ответу. Лила не знает, на кой он ей. На кой ей этот обрубок чужого тела, грязный и вонючий. Она только знает, что обладание им сделало бы ее наполненнее, счастливее. Что тогда у нее было бы что-то такое, чего нет у целого мира. — Я бы хотела его изучить, — говорит она, не зная, правильный ли это ответ и понравится ли он Айвору. — Чего в нем изучать? — враждебно восклицает Айвор. — Это мертвечина! С мертвичиной только колдуны в горах возятся. Лила понуро молчит. — Признавайся, ты собираешься делать с ним какие-то обряды? Айвор не подходит, но его глаза горят. Лила мотает головой, волосы хлещут ее по щекам. — Я хочу его изучить, — повторяет она. — Кто так делает? Только колдуны! — Так делают ученые, — возражает она. — Ученые изобетают машины и лекарства. Они не возятся с мертвичиной. — Мой папа изучает мертвых насекомых. — Насекомых! — вдруг восклицает Айвор немного безумно. — А это человек! Он дитя Божие! Лила чувствует, что он как будто призвал в свои слова, в себя самого какую-то собственную правоту и теперь ощущает себя больше, чем вся эта поляна. В нем всколыхнулась праведность, которая хочет заставить ее чувствовать себя меньше, ничтожнее. Все ее существо наливается враждебностью к этой праведности и к самому Айвору. Папа называет верующих фанатиков самыми большими невеждами на свете, называет с доброй улыбкой. Хотя и сам верит в Бога. Лила пожимает плечами и отворачивается. Она начинает смотреть по сторонам, ища на что бы еще направить свой интерес. Ладно, пускай у нее не будет пальца. Она нашла паука, найдет еще что-нибудь. И нужно отделаться от Айвора, а то, он будет травить ей душу пальцем и опять что-нибудь подберет вперед нее. Лила обходит поваленные стволы, присаживается за одним из них и начинает рассматривать мох. Это еще одно ее любимое занятие. Поросль мха скрывает сотни маленьких миров и все разного цвета, несмотря на то, что вместе кажутся сплошным зеленым ковром. — Я могу отдать тебе палец, если ты кое-что сделаешь, — говорит вдруг Айвор, хотя Лила так погрузилась в разглядывание мха, что его голос изумляет ее также, как изумило бы появление любого другого человека поблизости. Но вокруг глухо и пусто. Она поднимает на него взгляд и поднимается сама. Оказывается, Айвор все это время стоял на месте, и палец по-прежнему зажат в его руке. Лила выжидательно глядит, не торопясь выбираться из-за бревна. — Ты ж видела, как взрослые целуются? Лила видела гораздо больше. В их доме двери не запираются. К тому же ее отец ученый и в свои девять она уже знает, как спариваются виды. Знает, как спаривается человек. Это не так волнующе, как лапки пауков на теле. Как трепет крыльев бабочек на лице. Лила кивает. Айвор стоит посреди поляны у костровища, перепачканный сажей, с этим обрубком в руке. — Давай… ну также давай сделаем, как взрослые делают, — говорит он вызывающе. И даже будто бы приказывая. Лила молчит. Она хочет палец. Она не понимает, что именно ей нужно сделать, чтобы его получить. Чего именно он от нее хочет? — Я не умею, — признается она затравлено. — Я покажу, — тут же говорит Айвор. — Ты должна подойти. Лила неохотно, с ощутимым волнением выбирается из-за бревна, бредет к нему. На ней юбка-комбинезон, туфли с белым носком похожим на гриб из-за кружевной окантовки. Голые коленки в коростах от старых ссадин. — Встань ближе, — приказывает Айвор. Он глядит на нее во все глаза, словно пытается приказывать еще и взглядом, или будто сам боится грядущего. Лила встает напротив него. Ее взгляд опускается на палец. — Сначала давай поцелуемся, потом отдам палец. Так честно. Лила сосредоточено смотрит ему в лицо. Сейчас уже ближе, чем когда-либо. — Закрой глаза. — Зачем? — спрашивает она с недоверием и испугом. — Так всегда делают. Чтобы мы не пялились друг на друга. Я тоже закрою. Лила закрывает, но не до конца. Она умеет прикрыть глаза так, чтобы все выглядело правдиво, но сама при это продолжает наблюдать из-за завесы ресниц. Айвор торопливо прижимается своими шершавыми тонкими губами к ее губам. Но вместо того, чтобы тут же убрать их, стоит и чего-то ждет. — Открой рот, — бормочет он. Лила неохотно приоткрывает рот и чувствует навстречу его приоткрытый рот, их слизистые соприкасаются. Ей странно, что она прикасается к изнанке другого человека таким образом. Это скорее приятно, чем противно. По крайне мере не отвратительно, не отталкивающе. Даже в чем-то затягивающе. В ней всколыхивается то же волнение, как с пауком. Айвор двигается как неживой. Заторможено, чем вызывает в Лиле досаду. Зачем было просить ее, если ему как будто бы ничего этого и не надо. Она видела как мать облизывала губы отца, замечала сквозь не плотно прижатые друг к другу рты как двигался ее язык. Язык Лилы как змея устремляется в рот Айвора. Он отскакивает с ужасом. — Что ты делаешь?! — Так взрослые делают, — твердо сообщает Лила, глядя на Айвора уничижающе. Он смотрит недоверчиво. — Я не видел. — Они так делают. Айвор охвачен еще большим волнением. Кажется, готов уйти. Он все сжимает вожделенный ею палец. — Ну смотри, если ты врешь… — угрожает он. И Лила ждет, что он опять заикнется про таинственное для него изнасилование. Но Айвор замолкает. — Покажи еще раз, как ты это сделала, — просит он как бы с неохотой. Лила стоит на месте, и Айвор тащится к ней. Его кожаные башмаки с ремешком довольно избитые, Лила смотрит как они подходят почти вплотную к ее лакированным туфелькам. — Нужно двигать языком, — говорит она. Вообще-то в ней нет уверенности, что так делают все взрослые. Она всего лишь видела, как это делают ее родители. Те редкие киноленты, что она смотрит на домашнем проекторе, демонстрируют поцелуи куда более сдержанные. — Как двигать? — Как хочется. Айвор сглатывает. — Ага. Они снова прижимаются друг к другу ртами. Открывают их. Их языки встречаются как два гигантских слизня. И хоть наверное выглядит внутри это просто отвратительно, Лила чувствует сто крат умноженное волнение, беспойство, трепет перед этим моментом, но не перед Айвором. Айвор мычит. Он тоже захвачен моментом, тоже переживает мучительное, но если Лилу оно приглашает погрузиться в себя глубже, то его напротив выталкивает на поверхность. Айвор начинает проявлять беспокойство. Сначала он пытается прижаться к ней, его рука задевает ее юбку, поднимается, потом опускается, язык ищет как бы пробраться глубже, как бы стать ближе. А потом он отрывается, точно обжегшись. — Ах ты тварь! Ты соврала! — он отворачивается и начинает отплевываться. — Ты меня надула! Они так не делают! Это погано! Лила не понимает, что не так. Ведь было же хорошо. Она бы повторила это, даже если бы ей вовсе не обещали за это палец. — Ты все это придумала, чтобы посмеяться надо мной! — Нет, я правда видела, так делают! — Кто? — Мои родители. — Они наверное какие-то извращенцы! — он злится. У него покрасневший рот и красные глаза. Лила мотает головой. Айвор с размаху запускает палец куда-то в заросли. Лила ахает. — Все, идем обратно, — приказывает он. Но Лила бросается искать палец. А он выбирается обратно на аллею. Но она не думает, что он скажет что-то своему отцу. Так и есть. Когда Лила снова оказывается около фонтана, ввиду той скамейки, его отец все еще там, все еще курит, обращая на детей внимания не больше, чем на голубей, что курлычат у его ног. Айвор слоняется в отдалении и к Лиле не приближается. *** Небо заволакивает низкими облаками, будто бы грозиться пойти дождь, и Вик гадает как у них тут устроена система отведения воды со двора. А ведь если затяжные ливни… Лила остается внизу с родителями, а Вика с Юджином препроважают по одной из лестниц на второй этаж, который представляет собой опоясывающую галерею со множеством одинаковых на первый взгляд дверей. — Ваша комната, — говорит служанка Юджину и указывает на ближайшую дверь. — Недалеко я забрался, — шутит Юджин, берет свои вещи и останавливается, чтобы посмотреть, куда ведут Вика. Комната для Вика оказывается на другой стороне галереи. Юджин салютует ему с той стороны и скрывается за дверью, Вик благодорит служанку и идет к себе. То, что комната гостевая, никому конкретно не принадлежащая, становится понятно по отсуствию какого-либо стойкого присутствия. Ничего, что могло бы навести на мысль хоть о каком-то хозяине. Ничего личного. Но в комнате царит дух самого дома и его хозяев. Видно, что мебель и даже всякие мелочи подбирали не просто так, что пространство наполняли. В комнате имеется камин, выложенный камнем и зарешеченный изогнутой чугунной лозой. Над камином массивная деревянная полка, над полкой зеркало в тяжелой раме, письменный стол, кровать — Вик сказал бы, что полуторка, но ему сойдет за односпальную, — кушетка, чтобы шмотки бросить, кресло под торшером в виде огромного листа, стеллаж забитый книгами и ковер почти во всю комнату. Но самое примечательное — слоны. Всюду, куда падает его взор, он находит изображение слонов: статуэтки на каминной полке, вышивка на покрывале, узор на ковре, ручки ящиков стола в виде слоновьих голов с изогнутыми хоботами — слоны везде. Тематическая выходит комната. Вик ухмыляется и любопытствует, что досталось Юджину. Странное чувство посещает его, пока он неспеша разглядывает все эти диковинные вещи, словно привезенные с разных концов света, коими заставлена его временная комната. Вроде бы и находится он Бог знает где, в дыре, куда еще надо постараться забраться, вдали от цивилизации, чуть ли не в дикой местности, а все ж кажется ему, что попал он в дом людей, которые владеют всем миром. Не деньгами — нет, а именно миром. Из окна открывается вид на лес. … Вик и впрямь отдыхает. Он не ждет, что Лила прибежит его развлекать, ей наверняка нужно многое обсудить с родными. Ванную Вик находит дальше по коридору, освежается с дороги, переодевается в чистое. И идет к Юджину. Тот так и стоит в дорожной одежде перед стеллажом с книгами — видать такой в каждой комнате здесь есть, — и хмуро вглядывается в открытую книгу в руках. — Че нашел? — Кузину Рейчел. — Че за Рейчел? — Какой же ты темный человек, Вик. Рейчел — это баба, которая мужей травила. Вик шугает Юджина, и тот чуть не падает на стеллаж. Вскакивает и пытается схватить Вика, но получается у него только подержаться за его бычью шею. Какое-то время они беззвучно борются, пока Юджин не оказывается на ковре, поверженный. — Ну все, все! — пытхтит он, пока его морда вжимается в пестрый ворс. — Я понял! Свали, а! — Тебе не в первой! — смеется Вик, навалившись сверху. Отпустив Юджина, Вик осматривается. — У тебя цапли, — замечает он дрогнувшим от смеха от голосом. — Цапли и что? — сварливо уточняет Юджин, поправляя на себе рубашку. Вик падает на его кровать, закидывает руки за голову. Юджин подбирает книгу и садится в кресло. — Интересно, как тут зовут к ужину? Вик не прочь увидеть комнату Лилы. Посмотреть что там да как. — Бьюсь об заклад, у них есть гонг, — отзывается Юджин из-за книги. Минут пять, а то и десять тихо. — Давай прошвырнемся, — предлагает Юджин. — Куда? Вик не знает, куда здесь можно прошвырнуться. — Дом посмотрим. — Юджин ухмыляется. Вик жмется. Он бы предпочел, чтобы родители Лилы сами все им показали. Оно как-то невежливо что ли. Эти опасения он с неохотой сообщает Юджину. Тот уговаривает: — Так мы ж ничего такого — мы ж осмотримся — и всего-то! — У Юджина горят глаза, он подбивает его, как часто бывало в школе. Да и шампанское из него еще не выветрилось. Вик понимает, что если сейчас не согласится, Юджин скорее всего пойдет сам и это еще хуже — краснеть за такую свинью. — Ладно. Но только посмотрим! — Он пригвождает Юджина остерегающим взглядом. Юджин кидает книгу в кресло, подпрыгивает, легким шагом скользит к двери. — Расслабься, мы ж в гостях и нам рады. Но Вик хорошо осведомлен, что если даже Юджина в начале кто рад видеть, то зачастую к концу встречи его хотят скорее послать, чем пригласить еще раз. Покинув комнату, Вик следует за Юджином, который осматривает галерею. Их окружает массивное темное дерево, с белым налетом на особенно старых истертых трещинах. Оно скрипит, оно словно бы даже потрескивает изнутри, когда вся конструкция этого дома-крепости, дома-оплота приходит в незримое движение — то ли от порыва горного ветра, что разбивается о мощный опалубок, то ли от сдвига тектонических плит — и вот ничто не выдает перемену и только треск, какой случается иногда в костре раздается подобно оглушительному щелчку. По такому дереву хочется ступать, за перила такого дерева хочется держатся даже без необходимости, это дерево кажется даже не творением рук человека, а чем-то что появилось здесь вместе с горной породой, вместе с лесом снаружи, вместе с той самой мозаикой внизу. Сверху Вик оглядывает ее узор и разбирает наконец что же там изображено. Узор похож на игру в змейку — запутаннное нечто, не имеющее начала и конца — по крайней мере Вик не видит. А между уложенными в квадратообразные кольца телами растений ли или змей прячутся крошечные человечки и животные, некоторые бегут, некоторые молятся, а другие лежат поверженные. И животные как люди, а люди как животные, голые и безликие. А некоторые соединяют несколько частей, и вот уже несется человек с бычьей головой или летит птица с головой женщины. А посреди всего этого квохчут как-то забравшиеся в центр двора куры. Куры успокаивают Вика, их присуствие все делает обыденным (топчись они посреди выженной Концом Света пустыни, и то бы привнесли в эту картину спокойствие), он отрывается от разглядывания мозаики. Видать, родители Лилы любят собирать всякое необычное. Типа коллекционеры. Дверей вокруг предостаточно. Юджин дергает ручки, двери отворяются. Ясно, что закрывать двери тут непринято. — Не будь свиньей! — одергивает Вик Юджина, когда тот сует нос в одну из комнат. — Тут жилые. — И что? Будь тут какая-то тайна, они может бы заперли их, как думаешь? — Сказал, не лезь, — ворчит Вик и оттягивает Юджина за шиворот. Из того что Вик успевает заметить — обстановка остальных комнат здесь такая же пестрая, как и гостевых. Но вот взляд его застывает на очередной двери, она у поворота галереи, угловая комната. Хоть двери тут все одиноково темного дерева, вроде бы и разные по резьбе и ручкам — но как будто бы одиноковые в этом своем разнообразии, эта дверь чем-то увлекает Вика, он даже сам не сразу соображает в чем дело. А потом присматривается и видит вырезанного над ручкой мотылька. Он небольшой и приглаженный временем, но все-таки заметный. Вик сразу понимает, чья это комната. Юджин замечает его промедление. Прослеживает взгляд и поскольку дураком по части башковитости Юджин никогда не был — тоже соображает. — Так вот где пташка обитает, ага? Но Юджин еще и не дурак по части его, Вика, реакций, своих людей он хорошо чувствует. А потому не суется без приглашения, а только подбивает. — Хочешь заглянуть? Вик мотает головой и уже готов двинуться дальше. — Да ну ладно, ну что такого? Неужели неинтересно? — Неинтересно. — Вик делает несколько шагов в сторону. — Брехня! — кидает в спину Юджин. — Ничего незаконного, не нужно делать такую мину. Мы просто посмотрим. Уверяю, если б Лила переживала, она бы дверку-то заперла. Тут же и прислуга есть и мало ли кто бывает… — Ага, ты, например. — И я тоже, — охотно соглашается Юджин. — И потом, мы ж не можем знать наверняка, что это именно ее комната. — Я знаю, — говорит Вик, сложив руки на груди. Он против того, чтобы вот так беззастенчиво шпионить. Но ему очень хочется увидеть… что-то. Что-то, что как он думает даст ему подсказку. — Зайдем и выйдем, — продолжает горячо убеждать Юджин, взяв его за плечи. — Ну подумаешь, а? Что мы как дети малые? — Зайдем и выйдем, — все-таки хватается за мысль Вик. Он сам поворачивает тяжелую ручку — та, предсказуемо поддается, — и они оказываются в темной комнате. Комната вовсе не мрачна, хоть и полна мрака, просто плотные шторы почти полностью прикрыты, и только несколько полос света сияют белым меж плотной ткани. Вик гадал, узрит ли он какое-нибудь животное, как символ комнаты, но вокруг царят цветы. Крупные белые и розовые на темно-сером на стенах, разной величины гербарии в вазах, цветочный орнамент на ковре, ручная (и немного кривоватая) вышивка на подушках, роспись над камином — все в цветах, но поскольку многие из них неявные, теряются в сумраке или не выделяются цветом, комната полна, но не кричит о своем цветочном предназначении. А среди цветов кроются как некие тайные послания, одиночные и неприметные, насекомые. Засушенная стрекоза на каминной полке. Украшение в виде скоробея на подставке для подвесок. Игольница в виде гусеницы. Брошка-шмель на деревянном блюде. И миниатюра, написанная маслом, с пляшущими вокруг ночного огня мотыльками. Это первое, что замечает Вик, пока Юджин осматривает содержимое стола, которое в общем-то скудно на подробности и дает о маленькой Лиле представление, как о слегка чудной, но в целом обычной девочке. То, что комната была обставлена еще в детстве, выдает наличие немногочисленных игрушек, довольно старомодных. Деревянные фигурки да тряпичные куклы — вот что замечает Вик на одной из полок стеллажа. Хотя пожалуй он бы больше удивился, найди он в этой комнате Барби. Да и вышивка с росписью на стенах кажется принадлежат детской руке. В отличие от детей его среды, которым не полагалось портить стены и вещи своим представлением о красивом и прочей наскальной живописью, Лиле по всей видимости не отказывали в возможности самовыражаться. Это вызывает в Вике странное неудобство — так человек одного племени теряется встречая кого-то, чьи обычаи так сильно отличны от его, и теперь он тревожится, насколько в сохранности его боги и переживут ли они эту встречу. Юджин просматривает корешки книг, не комментируя впрочем; отчего-то и он притих. Вик замечает на комоде что-то навроде алтаря. Ну это он так называет то место, куда люди обычно несут все самое ценное или же памятное. Ставят фотографии (кто-то иконы), зажигают свечи, возможно снимают на ночь обручальные кольца, куда кладут случайно сорванный по дороге домой цветок или какой любопытный камень вдруг попавшийся им на побережье, раковину там, дорогие или памятные наручные часы. Иные присовокупляют к подобному месту молитвенник, другие томик любимых стихов, третьи пачку презервативов. И все это обычно лежит на салфетке или коврике, или же расписном блюде, подносе. Или вовсе навалено кучей. Если вообще имеется. Многие предпочитают прятать свои алтари в прикроватные тумбочки. У Вика там кроме презервативов и часов только семейное фото. Он в этом плане парень односложный. У Лилы на древнем-древнем комоде, на кружевной салфетке стоит черно-белая бабочка в рамке, лежит камень с золотыми прожилками, красивая белоснежная ракушка с нежной розовой внутрянкой, гладкая и помещаяющаяся в зажатой руке, лежат кучкой монеты — неизвестно каких стран и времен. И в качестве самого странного артефакта стоит явно детский башмак, кожаный, с ремешком. Вик пялится на обувку. Неизвестно почему, то ли потому что башмачок один, то ли потому что водружен на комод, вид башмака притягивает. — Тут только поэты и анатомия. Скучно, доложу я тебе, — прерывает Юджин его раздумья. Комод он окидывает каким-то чересчур торопливым взглядом. — Пошли? Вроде ничего ужасного. Вик кивает и покидает комнату Лилы. Комната произвела на него впечатление чего-то застывшего. Что узкая, явно детская кровать, что низкий платяной шкаф, что гербарии и тот башмачок. Лила явно ничего не меняла в ней с тех пор как выросла. Вик догадывается, что она в отличие от него, до сих пор живущего под кровлей отчего дома, довольно рано покинула свой. И вновь это пробуждает в нем какую-то тревогу. Молодая девушка, которая живет самостоятельно среди чужих людей, в большом городе. Как будто в этом есть что-то неправильное, хоть Вик и не считает себя старомодным. Он и Юджин выходят одинаково задумчивыми из комнаты Лилы, но по разным причинам. — Признаюсь, я даже как-то разочарован, — сообщает Юджин. — Ни тебе черепов, ни чучела ворона у этой «девчонки в стиле Эдгара Алана По». — Че? Какого По? — Не бери в голову Вик, — Юджин закидывает ему руку на шею, — не бери в голову. Айда вниз, наверное все живые там. Они спускаются во двор, Юджин мог бы обойти, но он разгоняет кур и те, подкудахчивая, разбегаются за горшки. Вик приманивает одну и гладит. — Пахнет деревней, — замечает Юджин принюхиваясь. — Тебе-то откуда знать? — рассеянно спрашивает Вик. Со двора уходят под свод дома переходы, кое-какие закрытые, иные манят темнотой, другие мерцают светом, намекая, что там выход на другую сторону дома. — Я ж работал на ферме, забыл? Вик вспоминает, что было в жизни Юджина это временное помешательство, когда его поперли с универа в Барселоне и он перебрался в Италию. Сказал, что год на винодельне должен его вдохновить на поиски себя. Оттуда его выперли быстрее чем с курса философии, за интрижку с женой владельца виноградников. — Пахнет старым деревом, едой и скотным двором, — делится Юджин и снова делает полный вдох. — Очаровательно на самом деле. Вик смотрит по сторонам, пытаясь определить, где искать Лилу и ее родителей. Когда Юджин затыкается, становятся слышны приглушенные голоса. Со двора всего лишь одна ступенька, приподнимающая уровень жилых помещений над уровнем подземной мозаики. Они идут на звук под сень навеса, туда, где повороты и коридоры приводят их в комнату, обставленную старинной резной мебелью, где среди ковров и выцветших гобеленов стоит Лила, примеряя блестящее платье. Оно какое-то не современное, чудное, напоминает Вику немое черно-белое кино. Госпожа Перес сидит тут же, на софе, и вздыхая, оценивает. Лила явно примеряет то, что ей выбрано заботливой материнской рукой и делает сейчас матери приятное. Но делает это безмятежно. С мальчишеским озорством она вертится перед зеркалом, играя в дочки-матери, хваля наряд и вознося благодарность за родительскую опеку. Госпожа Перес утробно охает, прижимает ладонь к своей пышной вздымающейся груди, промакивает глаза и прикладывается к бокалу. — Тебе так идет, дитя мое Какая ты у меня изящная! Как статуэтка! — Только коленки торчат! — смеется Лила. И делает движение ножками: коленки бьют по бахроме и та подлетает каскадом. — Примерь теперь вот это. — Полная рука госпожи Перес тянется к целой куче вещей, что лежит подле нее на софе. В этот момент Вик с Юджином являют себя, и мать с дочерью оглядываются. — Мы тут… — Вик неловко мнется, — ходили мы тут… — Мы разобрали вещи, как примерные мальчики, и решили, что непрочь провести время в компании, — лихо и обольстительно сообщает Юджин, обращаясь к госпоже Перес. Лила прыскает. Затем ласково оглядывает Вика. Вик лыбится в ответ. Ну что он за болван. Приехал в гости к родителям девушки, а сам ходит попятам за Юджином! И тут из дальнего кресла, скрытого в тени пальм, выскакивает как черт из табакерки, господин Перес. — А я как чувствовал, что вы заскучаете! — говорит он, возбужденно потирая руки. — Два часа отдыхать таким крепким ребятам — это ж вздор! Молодая кровь всегда требует поиска, приключений, изучения! Я покажу вам дом прямо сейчас, незачем ждать ужина. — Па, я хотела сама, — говорит Лила, а впрочем Вик не слышит укора. А потом она улыбается. — Доставь радость старику, доченька! Ты же знаешь, как я рад гостям. Позволь поболтать нам о том о сем. — Ну как знаешь, — она отворачивается к зеркалу и забывает о них, и больше женщины на них не смотрят. Вику с Юджином приходится идти за этим сухоньким остролицым мужчиной. *** Ночью в палате тихо и темно. В коридоре, на пункте медсестер горит одна единственная лампа, но ее свет почти не достигает их кроватей. Искривленный прямоугольник окна ползет по полу со скоростью движения луны. Лила ворочается. Она не нашла палец, но в ее руках ракушка. Она прижимает ее к уху и слушает как шумит море. Когда раздается скрип дальней кровати, Лила замирает, закрыв глаза, как она умеет, так, чтобы все видеть. Айвор приближается, тихо шлепая босыми ступнями по твердому линолеуму. Он замирает над ней в одной белой майке и трусах. Она спит в том же. Потом усаживается на колени и приближает свое лицо к ее. Он не знает, что она смотрит прямо на него. Он трогает ее лицо, как будто хочет убедиться, что она жива. Его палец касается ее ресниц, носа, прижимается к губам. Теперь Лила представляет себя окаменелостью, а его ученым. Вот как он трогает ее. Как кто-то, кто расколол камень и обнаружил в его сердцевине древний аммонит. Все ее существо гудит в темноте воспоминаниями о лапках пауков. Айвор тоже может быть таким пауком. Может ползать по ней, касаться ее. Лила сжимает ракушку под одеялом, просунув внутрь большой палец. Но она не смеет открыть глаза, сказать что-нибудь. Вместо этого она как будто бы во сне распахивается. Айвор застывает на какое-то время. Из-под опущенных ресниц Лила видит, что он испугался ее пробуждения. Поэтому она не подает никаких признаков сознания. Айвор снова прикасается к ней. Он трогает ее с той же осторожностью, с какой ребенок трогает покойника или спящее чудовище. Лила не может спрятать улыбки, в животе у нее трепещет пламя. Айвор тоненько вздыхает, его дыхаение касается ее лица. Лила замирает, и дрожащий поцелуй отпечатывается на ее щеке, а затем на губах. Лила делает вид, что целуется не просыпаясь. Теперь выходит еще лучше, чем там, в парке. Айвор двигает языком, свой язык Лила прячет от него. Она хочет, чтобы он поискал. Айвор залезает к ней в кровать. Укрывает их ее одеялом, их ноги переплетаются. Койка узкая и они лежат тесно прижавшись друг к другу. У него холодные ступни, он жмется к ней, Лила оказывается у самой стенки. Никто ничего не говорит, они целуются еще. Спустя время, когда волнение проходит, они засыпают. Утром их находит медсестра и поднимает ужасный шум. Она кричит, бранится, крестится и молится за их грешные души. Угрожает, что расскажет родителям. Но Лила хоть и не чувствует воодушевления по этому поводу, не может представить, чтобы это грозило ей чем-то страшным, роковым. Она понимает, что будет разговор. Что мама густо вздохнет, разволновавшись прижмет руку к груди, выпьет вина и успокоится. И что папа поговорит с ней, что объяснит, чем это плохо, но обязательно добавит, что понимает, почему она так себя повела. А еще спросит, что она при этом чувствовала и чего хотела добиться. Он пояснит ей, сколько еще ждать, чтобы делать свободно. Как с вином например. Он сказал, что не будет ее осуждать, если она выпьет на свое четырнадцатилетие бокал. И если выпьет хоть целую бутылку на шестнадцатилетие. Айвора же разнос медсестры задел сильнее. Он сидит на своей кровати бледный, уставившись в пол. — Вот расскажу твоему отцу, когда завтра за тобой приедет, чем ты занимаешься по ночам, что он скажет? Такой приличный человек, а сынок что устроил! Очевидно Айвора эта участь страшит. Он перестает реагировать на внешний мир. — Это я попросила его, — говорит Лила со своего места. Она сидит поджав под себя ноги, держит в одной руке ракушку. Когда медсестра вперивается в нее бешенным взглядом, Лила поясняет: — Я испугалась темноты, было очень страшно, и я попросила Айвора лечь со мной. Вы не разрешаете включать свет. А мне очень страшно ночью… Мы молились вместе. Не говорите ничего его отцу, пожалуйста. — Ну уж твоим-то я все расскажу! Лила опускает голову, прячет взгляд. Когда медсестра уходит, они делают вид, что ничего не происходило ни вчера днем, ни ночью. Каждый занимается своим. Айвор слоняется у окон, Лила листает атлас насекомых, что ей дал с собой в больницу папа. Ее ангина проходит, зато Айвор начинает покашливать. Их порознь водят на процедуры. *** Он забавный, этот отец Лилы, которого Вик воспринимает скорее как какого-то учителя, нежели папашу. Ей-Богу, он ожидал увидеть серьезного представительного мужчину с сединой на висках, а этот иссушенный то ли годами, то ли собственным духом докторишка, потешный и вдохновленный, совсем не такой. Они вышли за пределы дома через кухню и им открылся, как какое-то потаенное место, небольшой огородик, засаженный всевозможными культурами, от зелени и ягод до бобовых и брюссельской капусты. — Мы любим свежее, — пояснил хозяин дома, потирая руки при виде всего этого изобилия. — Все, что можно вырастить, мы выращиваем. А также держим коз и кур. Яйца, птица, козье молоко и много свежей зелени и овощей — рацион тех, кто хочет долго сохранять тело в бодрости, а ум в ясности. — А вон там, — он показывает на отдаленную полянку за низкой деревянной оградой, ближе к лесу. — Это кладбище Лилы. — Кладбище? — Юджин вытягивает шею. — Какое нахрен кладбище? — О, — старик с теплотой усмехается. — Она была сердобольным ребенком. Если какую птичку или ящерицу подберет захворавшую, то непременно собирается выходить. Но это конечно тяжело ребенку, да и я не доктор. Они у нее все умирали, но как она переживала! Поэтому мы ей решили позволить хоронить их. Вон там она их и закапывала. Возьмет какую-нибудь коробочку, птичку туда, еще цветов нарвет, украсит, какую-нибудь безделушку положит и хоронит. А сверху камень. Юджин не мог отвести взгляда от россыпи больших и маленьких камней, и теперь ему даже чудился какой-то узор, некая последовательность. — А дом вы строили? — спрашивает Вик. Его кладбище не заинтересовало. — Дом отстроили в пятидесятых. Здесь разрабатывали изумрудные прииски и заложили место под кое-какие постройки. Если прогуляетесь к реке обнаружите поселок для рабочих, правда когда шахту закрыли, то и народ почти весь разъехался. А этот дом хозяин прииска строил для себя и своей семьи. Как видите, человек он был обстоятельный, все сделал по уму. Дом чудо как хорош и надежен. Не проходит и дня, чтобы я не восхитился тем, как он все здесь уразумел устроить. — А как так вышло, что дом перешел к вам? — О, видите ли, мы с госпожей Перес как раз находились в поисках семейной пристани. Мы многие годы провели в Европе и Азии, переезжая с места на место. Колесили. Мы по духу были настоящими кочевниками. Но мы не могли скитаться вечно, хоть это и было невероятно увлекательным путешествием. Я в ту пору корпел над докторской, и мог позволить себе месяцами не являться в альма матер. Но когда речь зашла о рождении Лилы и о том, чтобы осесть, мы решили вернуться на родину. Ребенок, ниспосланный нам Всевышним после долгих лет бесплодных надежд, должен был расти в обстановке домашнего уюта, а не съемных вилл и гостиничных номеров. — Ваша жена намного вас моложе, — замечает Юджин с той обаятельностью и непосредственнотью с которой прокатывают даже самые наглые вопросы. Не всегда — но срабатывает. Вик испытывает прилив жгучего стыда. К счастью господин Перес из тех, кто с юмором воспринимает щекотливые вопросы. — Эх, знал, что вы спросите! Я был тот еще плут, признаюсь. Госпожа Перес была моей ученицей. А я был слаб и не устоял перед ее красотой, она меня просто таки развратила. Да и не буду кривить душой, я не пытался устоять. — А Лила ваш единственный ребенок? — Единственный! — со значимостью отвечает господин Перес. — И мы старались быть для нее любящими родителями. Нет ничего желаннее для ребенка, чем руки родителей, сомкнувшиеся над ним с теплотой и безграничной добротой. Безусловной. Вам ведь известно такое слово, сеньор Ортега? И хоть в позе, в выражении лица и голосе господина Переса сквозит только теплота, добродушие и чуточку стариковской лукавости, Юджин испытывает волну ненависти, что нахлынула и схлынула, как непостоянная морская волна. — Моя мать давно умерла, а мой отец солдафон, — произносит он с жесткой улыбкой. — Я не понимаю вещей, о которых вы говорите. И тут господин Перес делает, по меркам Юджина, немыслимое. Он вглядывается в него, подходит и берет за плечи. — Мальчик мой, — произносит он, похлопывая его по плечу. — Мне очень жаль. — Бросьте, — Юджин усмехается. — Я не из тех, кто не смог это пережить. Но господин Перес продолжает вглядываться в его лицо, и как попавшее в капкан животное, Юджин окрысивается в душе, лишь мгновением позже чувствуя, что человек, приблизившийся к нему, охотник, пришел не добивать его, а освободить. — В этом нет ничего постыдного, — говорит с сердечной теплотой господин Перес. — Каждый из нас что-то несет в себе. Береги себя, мой мальчик. Вик за его спиной роняет медную лейку в ведро, пробуждая страшный грохот. Господин Перес по-стариковски смеется его неуклюжести. — Не стесняйтесь быть громким! — восклицает он. — Я вообще считаю полезным порой что-то разгромить. Это помогает не забывать, какой мы, люди, на самом деле породы. — Породы? — переспрашивает Вик. Он достал лейку и водрузил ее на деревянную раму, где она и висела. — Хищной породы, разумеется, — весело замечает хозяин. — Мы всеядные, — бросает Юджин, отходя в сторону. — Вы классифицируете, — погрозив пальцем, говорит господин Перес. — А это другое. Я говорю о нашей натуре. Вот вы, сеньор Ортега, вы можете мне сказать, что есть такое хищник? — Хищник охотится на других. — И так ответят многие. А я считаю, что хищник это тот, кто имеет решимость убить, если понадобится. На что бы вы пошли, сеньор Ортега, ради того, чтобы добиться своего? Вот вы, сеньор Кортес, — тут его удивительно светлый взгляд устремился к Вику, — что бы вы сделали, будь перед вами представитель иного племени, которого вы застали протянувшим руки к вашей добыче? — Ну я бы отобрал, — бурчит Вик. Бля, новые дебильные разговоры. Он и так как на испытании. — Так и он бы отобрал! Представьте… — нет! Представьте, закройте глаза. Оба! Закрыли? Не подглядывайте. Вот замерли вы на каменистой тропе, только что бежали за горным козлом, в которого метнули копье. Он скрылся за поворотом. Вот поворот, и вы замираете. А тут прямо над вашей раненной добычей склонился другой вы. Такой же могучий, такой же охотник. Вот он тянет руки, чтобы забрать то, что пренадлежит вам. Что вы сделаете? — Ну… нападу на него. — Верно. И что же вы сделаете? Оттолкнете его? Вик молчит. Под его веками разворачивается зрелище. Вот он безликий другой, а по сути тот же он. Хочет забрать его добычу. А он голоден. (Вик и вправду голоден, и ему вдруг воображается, что с ужином затянули намеренно, лишь для того, чтобы задавать голодному ему эти всратые вопросы). Он поднимает с земли камень, тяжелый валун, больше собственной башки и со всей силы целит в голову противнику. Попадает, сбивает с ног и тем же камнем дробит голову тому, кто посмел покуситься на его добычу. Вик открывает глаза. В общем-то ничего нового он про себя не узнал. Если он был дикарем, он бы наверное каждый день разбивал кому-нибудь бошку камнем. Ну из других, не из своих, само собой. По крайней мере он не трогал бы тех, кто его слушался, и еще тех, кто хорошо охотился. Все эти мысли холодные как змеиная кожа и струятся по позвоночнику с той же змеиной верткостью. Но он не дикарь. Вик хмыкает. — Интересно, да? — живо интересуется сеньор Перес. — Позволять себе размышлять об этом. Вик смотрит на Юджина, который успел закурить и затянуться. — Вы ж не против? — спрашивает он у хозяина. — Ради бога! Я никогда не вставал на пути у чужих слабостей. Вик замечает, что Юджин избегает его взгляда. Ясно, что случилось: в своей голове Юджин либо не выйграл схватку, либо сделал то, от чего ему теперь тошно. Да, если б они жили в какой-нибудь пещере, то скорее всего Юджину пришлось бы туго. Это вызывает в Вике что-то навроде теплой волны довольства. Нет, ему нет надобности утверждаться за счет Юджина. Он его всегда защищал и делал это искренне. А все ж Юджиин как будто несмотря на это всегда стоял выше его, Вика. Ну то понятно, положение семьи, деньги, возможности. Язык его, который частенько трепался о вещах, которых Вик не понимал, да и понимать не собирался. И ощутить, что оно ничего бы не стоило, уяснить, что в самом человеке стоящее совсем не это, показное, и что в Вике на поверку такого больше — оказалось приятно. Как бы Юджин выживал? Да он бы сдох. — Хороший у вас садик, — басит Вик. Ему реально нравится. Нравится, когда взращивают что-то для стола, а не только цветочки. Сразу чувствуется, что с такими людьми есть о чем потолковать. Его родители тоже огородик держат. Вик печется о собственном брюхе. Приближающийся гул заставляет задрать головы и начать искать его источник. Летит, судя по звуку, вертолет, и летит довольно низко. Сеньор Перес как будто бы и не волнуется, что сейчас вертушка приземлится им на головы, а улыбается благожелательно. Вертолет показывается из-за деревьев, минует садик, взметнув в воздух ветви и мелкий сор, и приземляется на лужке за оградой. Площадка хоть и небольшая, но машине хватает. — А вот и ужин прибыл, — многозначительно сообщает хозяин. — Пора. Вик с Юджином преглядываются. Последний тушит сигарету о подошву и оглядевшись, но не обнаружив какой-нибудь мусорки, к удивлению Вика, сует окурок обратно в пачку. Из дома бежит слуга, чтобы принять некий ценный груз. Что такое могли доставить аж вертолетом — Вик понятия не имеет. Хочется верить, что что-то съедобное. В животе неуютно урчит, после завтрака он ничего кроме паэльи из закусочной не жрал. Да и та давно уж растворилась в его объемном желудке. — В дом! В дом! — командует хозяин. — Время надевать фраки! Теперь Юджин понимает, в какого Лила такая припизднутая. С таким отцом и непросыхающей матерью это неудивительно. А если она еще и росла тут одна, без школ и прочих пускай и не шибко веселых, зато полезных для налаживания связей институтов, то все становится ясно как день. В этом есть даже что-то садистско извращенное, подумал он. Забраться в такую глушь, чтобы ребенок сызмальства общался только со своими чокнутыми родителями, нелюдимыми слугами, да несчастными животными, которых потом хоронил. Отец всегда говорил, что нормальные дети вырастают там, где им дают нормальные условия. Средние, не выше, не ниже обывательского уровня. Не за чем отрываться от массы, пускай масса эта стадо тупых баранов. Но знать как себя в нем вести жизненно необходимо. Юджин к собственному удивлению обнаруживает, что найдя согласие с отцом в этом пустяковом вопросе, преисполняется некой праведностью, словно сам себя хвалит. — У меня нет фрака, — как идиот бухает Вик. Юджин метко бьет его по предплечью двумя пальцами. — Не будь дебилом, это выражение такое. Удивительно, конечно, но Юджин знает, что Вик вечно мается, как бы ему не пришлось краснеть за друга. На деле же Юджин полагает, что краснеть должен он. Краснел бы, но не в его привычке. Такое скорее забавляет. Вик с Юджином, так ни во что не переодевшись, спускаются во двор и видят, как тот преобразился. Небо потемнело, на специальных подставках горят факелы, а в середине выложенного мозаикой пола накрыт огромный стол. А посреди стола, посреди свечей и пышных благоухающих лилий, на больших блюдах, обложенные лимонами и льдом лежат всевозможные морские существа. Мидии, устрицы, осьминоги, крабы, гребешки — так словно сам Посейдон выплеснул это морским прибоем — да прямо к ним на стол. *** Ночью Лила сама прокрадывается к нему. Айвор кричит на нее шепотом. — Не трожь меня! Ну-ка убирайся! Лила стоит перед его койкой, а та как раз под крестом. — Ты боишься отца? — спрашивает она — тоже горячим шепотом. — Не твое дело, поняла?! Не твое дело — мой отец! Я никого не боюсь! Убирайся отсюда! Но Лила продолжает стоять. Это все конечно глупо, она мерзнет в одной майке и трусиках, переступает ногами и ставит одну на другую, чтобы погреть. В горной местности ночью холодно. Ей бы лучше и впрямь уйти, но тут ее берет какой-то странный азарт. — Ты боишься меня? Айвор вдруг затихает. — Чего мне тебя боятся? Я с тобой на раз два справлюсь. — Но ты боишься. — Нет. — Раз ты никого не боишься, то почему ты не хочешь делать то, что мы делали прошлой ночью? Тебе ведь нравилось. — Потому что это все гадко, ясно? — В этом нет ничего гадкого. Это все делают. Птицы так делают и насекомые так делают. Рыбы в море, все делают это как умеют. Айвор приподнимается, прижавшись к металлическому изголовью, словно Лила готовится на него напасть. Но она стоит все там же и все так же трет ногу о ногу. — Мы никому не навредим. — Медсестра… — Она не узнает. Лила следует к двери и запирает ту на шпингалет. — Она будет стучаться утром, и я скажу ей, что это была я. — Это и так ты, — упрекает Айвор со злобой и беззащитностью. Он даже подтягивает к себе одеяло. — Если ты не хочешь, я лягу к себе и все. Все его существо выражает недоверие и сомнение. Лила могла бы вернуться на свою койку. В конце концов он пришел бы сам — это она чувствует. Но ей очень хочется на его. — Мы можем просто полежать вместе, — предлагает она. — Ты знаешь какие-нибудь молитвы? Я не знаю. Но если ты знаешь, то мог бы прочитать что-нибудь, и если утром медсестра нас заподозрит, мы скажем, что ты молился со мной, и это будет правда. Айвор облизывает пересохшие губы. — Я знаю Отче Наш. — Отче Наш! — восклицает Лила. — А ты знаешь, что текст молитвы был переведен не верно? Его переводили с греческого — и вышло неправильно. А если переводить с арамейского — ведь Иисус говорил на арамейском, — то вышло бы совсем другое. Или почти другое, — она хмурится, вспоминая из того, что зачитывал ей отец. — Там нужно говорить не «избавь от лукавого», там на самом деле «не предавай себя». — Я ничего такого не знаю, — говорит Айвор отгораживаясь от нового знания. — Хорошо, читай как знаешь, — поддается Лила. — Пустишь меня к себе? Не сразу, но Айвор двигается и даже поддергивает одеяло. Лила осторожно присаживается, подтягивает ноги, полуложиться, прижимается плечом, кладет голову ему на грудь — так родители часто отдыхают по вечерам. Отец читает вслух, а мать дремлет. — Теперь читай, — говорит Лила. Айвор начинает глухо. — Ты должен обнять меня. Руки Айвора сначала несмело, но затем довольно крепко обнимают ее. Завороженная, теперь уже Лила изучает его лицо, пока он так хорошо читает ей молитву. Такое оно несчастное, брови хмурые, глаза все время щурятся от подозрительности, а губы пытаются сжаться. Большую часть времени Айвор ходит насупленным. А если радуется, то непременно гадости. Вот только вчера, когда он пришел к ней в темноте и водил пальцем по ее лицу, он как будто был беззаботен. Лила рисует на его лице что-то счастливое, пока Айвор, обняв ее, продолжает произность что-то возвышенное. Ее впечатляет, какой он в это время далекий от нее, точно звезда на небе. Но она все равно рядом, и его жесткая рука крепко прижимает ее к нему. Она трогает его за гортань, когда та двигается, производя на свет слова, проводит подушечками пальцев по грудной клетке, по плечам, даже по животу. Ей хочется показать, каково это, когда по тебе бежит паук. Голос Айвора затихает, но он все еще лежит подобно бревну, выражая свою волю лишь в руках, что обнимают Лилу. — Если ты знаешь что-нибудь еще, прочти, — просит она. — Не знаю, — ворчит он в ответ. — Тогда расскажи что-нибудь. — Что? — Что угодно. Что захочешь. Я буду гладить тебя, тебе будет приятно. А ты говори мне что-нибудь. Айвор начинает говорить не сразу, Лила гладит его по лицу, шее и груди. — Меня отец недавно брал в шахту… Ты ж знаешь про шахту, где изумруды добывают, ага? — так вот мы туда ходили, он показывал, как там все устроено. Говорит, что это хорошая работа, трудная, но платят достаточно. Это почетно, добывать изумруды. Ты ж знаешь, как выглядят изумруды? — Они зеленые, знаю. У мамы такие в сережках. Очень красивые. Айвор кивает. — И отец мне показывал изумруд, еще не ограненный, какой только еще из земли достали. Лила в тихом восторге от этого момента, от его приглушенного голоса, от рассказа про жизнь шахтеров и не ограненные изумруды. Они в почти полной темноте, их не касается луч луны, застрявший где-то посреди палаты. Айвор держит ее крепко, разрешает ее пальцам касаться, а над ними висит тяжелый резной крест. Ее выписали через два дня. Айвор умер через месяц. Еще долго Лила думала, что заразила его своей ангиной и поэтому он скончался. А пока он был в больнице, она просила маму привозить ее туда. Мама привозила ее к зданию, но единственное, что можно было сделать — это подобраться к окну, постучаться и посмотреть на Айвора за решеткой. На его хмурое, с каждым днем все больше бледнеющее лицо. На то, как он сидит на подоконнике, прижавшись лбом к стеклу и смотрит вниз на цветы, посаженные у фундамента. Она оставила ему на наружном подоконнике ту самую ракушку, чтобы ему не было так скучно — новых детей к нему, к сожалению, не подселяли. Лила тогда еще не знала, что очень скоро он освободит палату, но домой не вернется. Он обещал показать ей шахту и еще много всякого в округе. Лила не училась в школе, ей приглашали учителей, дом их стоял обособленно, других детей не было даже у прислуги, а потому друзей у нее никогда не водилось, если не считать случайных знакомств. Она сама с трепетом думала о том, как откроет ему все, что до той поры ей некому было открыть. Познакомит со своим миром, полным тихих незаметных для окружающих секретов. Она что-нибудь сделает с его злостью и недоверчивостью. Она запомнила его торжественность, когда он читал молитву, значит он может быть другим. Строгим, исполненным священного момента, наблюдательным и чувствующим. Лила была согласна на любого друга, а уж на такого — и подавно. А еще они могли бы продолжать целоваться — в темноте ее комнаты или шахты. Или любого другого укромного уголка. Она чувствовала, что они могли бы очень многое открыть вместе… Но Айвора больше не было. Койка стояла пустая, над ней висел крест. Вещи все тоже куда-то делись. Но через стекло и решетку Лила разглядела, что под кроватью валяется одинокий кожаный ботинок с ремешком.