Помечтаешь?

      Каморкой в глубине студии никто не пользовался — туда, по идее, нужно было сворачивать инструменты после репетиций, но всем было откровенно лень. Инструменты стояли в студии, провода вились по полу клубками тонких-тонких и очень длинных змей, зато в каморке размером всего-то с комод и двуспальный диван было уютно. Комод и диван там с помойки — честно утащили и тихо ушли; Гониль, когда вспоминает об этом, думает, что они вдвоём с помойки тоже.       Ему уже за тридцать — в этом возрасте обычно перебираются в тёплые кабинеты и обзаводятся кучей проблем в виде семьи и дома. Ему за тридцать, а он ни разу не вхож в офисы, красит прядки в циановый неон и на выступления натягивает перчатки-сеточку, чтобы руки с палочками привлекали больше внимания. Учит Хёнджуна только плохому — делать густой-густой смоки айс (получается у малого отменно), жить в каморке на студии, где нет даже душа и туалета, а ещё спать у него на плече, пока они едут в метро. Хёнджун высокий, и ему неудобно — вообще, он должен быть выше всего этого, но почему-то раз за разом опускается к Гонилю, особенно к нему на плечо.       Хёнджуну едва девятнадцать, у него золотые руки гитариста и золотой блеск в рыжих волосах — мягких и вьющихся где-то вокруг пальцев Гониля, пока он гладит по голове. Золотой ребёнок — особенно когда кроет Джуёна матом вместо него, но хотя в принципе золотой. Умный очень, внимательный и для своих девятнадцати серьёзный — настолько, чтобы платить счета пополам и во сне не боязливо обнимать, а сгребать к себе и под собой на долгие четыре-пять часов хоронить. На его плече спать удобнее — банально потому, что оно немного шире, — но Гонилю не достаётся. Ему, в принципе, достался весь Хёнджун, чем-то одним можно было и поступиться.       Гордостью, например, и пойти работать на скучную пятидневку. Хёнджун заслуживал большего, чем каморка на студии, и Гониль (чисто в теории) мог его из этой дыры вытащить, но… Хёнджуну нравилось, что они постоянно друг с другом сталкиваются и что куда ни глянь, так под рукой сразу стена, в которую можно вжать и закусать до синяков на шее. У Хёнджуна достаточно широкие плечи, а у Гониля сильно костлявые руки — вместе смотрелось странно, но сродни эстетике отвратительного красиво. И — честно? — нравилось им обоим.       Нравилось ютиться в этой грёбаной каморке всего-то на двуспальный диван и комод с помойки. Нравилось запинаться об разбросанные по полу провода и сочно материться. Нравилось у каждой-каждой стены — когда сильно тёмной ночью накрывает — заниматься истошно громким сексом, а после лежать головами друг у друга на плечах и долго, вязко думать. На месте Гониля надо было думать о том, как золотого ребёнка вытаскивать в люди, а не тянуть за собой на дно, но думал он только о том, как издевательски Хёнджун шепчет у него над ухом какой-то очередной куплет. На немецком — с агрессивной, сексуальной хрипотцой. Вставало от этого моментально.       Барабаны спасали — и тем, что за выступления в пропитых барах мало-мальски платили, и когда на очередной репетиции надо было срочно спрятать стояк. Чонсу специально местами поменялся и встал подальше, чтобы Хёнджуна не загораживать — видно его из-за установки и правда было шикарно, особенно когда он запрокидывал голову и лезущую в глаза чёлку откидывал, давая взгляду порезаться об контур кадыка. Гонилю повезло с тем, что в его сторону особенно никто не смотрел; смотрел он сам — потому что в ответ на каждый его взгляд у Хёнджуна находился свой, наглый, распалённый и самоуверенный. Он знал, что золото, потому и красился в рыжий, потому и красил глаза потемнее, потому и стягивал шею шипастыми чокерами.       И ему всё правда нравится.       Туалета на студии всё ещё нет, и потому торопливо отсасывать, пока все ушли курить, приходится во всё той же каморке, обставленной по-помоечному. Гониль давится, хрипит ни разу не сексуально, пока Хёнджун над ним матерится на чёртовом немецком так сочно, что в штанах моментально мокнет. По его обвитой чокером шее течёт мелкая капля пота, но вытереть её языком не получится — рот занят другим; сплюнуть в каморке, естественно, некуда, и самый распалённый из всех взглядов Гониль получает, когда звонко глотает. Хёнджуну нравится, и он хвалит его очередной мудрёной фразой, перевести которую рука не поднимется. Зато член поднимается прекрасно — как по команде.       После репетиции тяжело — хотя бы потому, что всё тело ноет и гудит от вибрации инструментов. Понимать, что далеко на этом не уедешь, тяжело тоже — Гониль оседает всем собой на один из барабанов и почему-то смеётся оттого, что депрессовать начинает сразу после того, как кончит. Поправляет на руке перчатку-сеточку, но вытереть губы так и не пробует — слишком вульгарно; как будто всё остальное — нет.       — Помечтал бы о чём-нибудь хорошем, — вместо гитары Хёнджун укладывает руки на плечи Гониля, маленькие и неудобные. Наклоняется над ним и шепчет на всё тем же грёбаном немецком что-то такое, что звучит как «я люблю тебя» и «оттрахаю до дрожи в коленках, когда все уйдут» одновременно. Гониль в его руках мягкий и послушный — лепи, что хочешь, и гни в любую сторону тот стержень, который должен, вообще-то, их обоих из этой относительной ямы вытащить. Хёнджун и гнёт — так, чтобы Гониль думал в своё удовольствие о том, о чём хочет, но никаких решительных действий, дабы всё изменить, не предпринимал. Потому что Хёнджуну всё нравится — и ютиться в маленькой каморке, и запинаться об провода, и у каждой-каждой стены заниматься сексом.       Он запрокидывает Гонилю голову, гладит его по щекам, а губы облизывает. И — пока никто не видит — улыбается так ярко и по-ребячески, что хочется ему в ладонях принести весь мир. Но Гониль в очередной раз приносит себя — пусть берёт, сколько хочет, только губы с его губ не убирает, даже когда дверь студии открывает кто-то вернувшийся с перекура.       — Ну фу, блять! — видя их, возмущается Джуён, и Хёнджун идёт крыть его матом. На родном корейском — свой немецкий (да и всего себя тоже) он оставляет Гонилю на подобранном с помойки двуспальном диване. Потому что именно это снится ему в самых сладких мечтах.