Взмах крыльев*

Нырять ужасно не хотелось. Настроение было вовсе не праздничное, хоть и холода совсем не чувствовалось, и костры по всему берегу разгорелись. И волхвы уже стояли в ритуальных одеждах подле буфетной стойки. Слышно было, как к берегу подтаскивают треноги фотографических аппаратов. Их обутые в железо ножки скрипели по льду зловеще. Фотографы больше походили числом и видом на армию механизированных чудовищ, чем на людей. Войско это, будто окружая юного царя, подталкивало его к замерзшей реке, понуждая окунуться в обжигающе ледяную воду. Или утопить. Для газетчиков освободили два первых ряда у воды, прямо на заледеневших гранитных ступенях. Оставшийся в меньшинстве, царевич отступал к берегу. Разумом понимая, что он более не принадлежит себе. Не может правитель огромной державы болтаться до самого утра по питейным заведениям. Толкаться по магазинам, посещать синематограф. Ночевать, где вздумается. И в то же время представлял, что протянется из толпы рука, утащит в спасительную темень. Но среди зрителей не было ни одного знакомого лица. Ожидать помощи не приходилось. Напротив, у проруби уже было не протолкнуться от знакомых ему людей. Суетились лакеи. Присутствующие бояре покручивали усы, теребили бороды, потирали блестящие лысины. Посматривали по сторонам. По случаю приближающейся полуночи помощник дворецкого тихо материализовался возле проруби, одной рукой прижимая к груди меховое одеяло, другой вцепившись в хрустальную стопку чего-то белесого и непрозрачного. Во всех взглядах читалось ожидание. Никому не было жалко юношу. А может спьяну ему так подумалось. В голове неприятно шумело, мир немного покачивался вокруг. Хотелось встать у проруби в числе зрителей. Как раньше когда он был ещё мальчиком. В той прошлой жизни, когда он порою мечтал окунуться, да не по чину было. Яромиру на миг почудилось, что не было никакой катастрофы. Все дорогие ему люди его живы и отец уже нырнул в чернеющий квадрат, обрамленный льдом. Но тут же вспомнил, что некому больше нырять. Он совсем один. Такая тоска навалилась, такая невероятная слабость, что сил не осталось своими ногами до воды дойти. Как же он окунаться будет? Певчие что-то торжественное тянули низкими голосами. То тут, то там вспыхивал магний на полочках у фотографов. И снова царевич подивился способности прислуги оставаться невидимой. Скользкий берег будто бы сам отнял туго зашнурованные ботинки, безликое нечто всосало в себя теплую куртку, рубашку и штаны. Часы на башне отбивали удары. И с каждым из них вода сама собой становилась все ближе. На какое-то ничтожное мгновение им овладела паника и страх сцены. А он точно должен был подойти сюда? Достаточно ли царственно он сейчас глядит на воду? Похож ли на отца? А на брата? Что завтра напишут в газетах? Можно ли изъять у фотографов пластины, чтобы неудачные снимки не попали в первые полосы? Заметно же, что он еле держится на ногах, топчется на подтаивающем льду. А ведь должен уже прыгнуть. Вот смеху будет, если он промахнется. Разве может вода так медленно плескаться? Так отражать свет ночных костров? Да это же расплавленный металл! Он не понял, толкнули его, или сам справился. Одного шага в тягучую черную воду оказалось достаточно, чтобы протрезветь полностью. Обжигающая, она захватила Яромира, сжала ему рёбра. Вонзилась в кожу тысячами иголок. Сбила с ног. Речное течение подхватило его, оттягивая куда-то на глубину. И хотя ноги тут ж вновь уперлись в каменистое дно, а все же удержаться на месте было трудно. Ритуал омовения предусматривал одно красивое сдержанное погружение. И, наверное, раньше так и проходил. Юноша ростом был немного выше миниатюрной Имилии. Отцу было достаточно присесть в воде. Его младшему сыну на той же глубине оказалось по грудь. Он инстинктивно схватился за деревянную ручку, служившую ему якорем. На церемонии бывали несчастные случаи, когда людей уносило течением. Сам не видел, но читал в газетах. Только сейчас он понял, как рисковал, придя сюда пьяным. Ведь мог и промахнуться, не сообразить. И вообще всю церемонию испортить. Омовение, оно ведь не просто так существует, чтобы царя в реку окунать. Это в его лице все государство от скверны очищается. Что, если Боги все видят? Вот приплывет сейчас русалка и на глубину утащит. По нему и плакать-то некому. Быстренько найдут внучатого дядюшку из захудалого боярского рода да на трон посадят. А ведь так и правда можно было. Как он сразу не подумал от престола отречься? Сейчас бы вместе со всеми с берега любовался, как другой мужчина перед Богами и народом позорится. Зачем он вообще за край проруби ухватился? Маленький, слабый. Совершенно не готовый к царской жизни. Ничего не смыслящий в государственных делах. Кому он нужен такой на троне? Отпустил бы деревяшку, и дело с концом. Как-то само подумалось. Никогда мыслей о самоубийстве не было. И так сразу на душе спокойно стало. Времени лучше уже не будет. Сейчас надо, пока ледяная вода ему кипятком кажется. Интересно, а каково это тонуть? Больно ли умирать? Страшно ли? А может он уже умер? Плыл в лодке по огненной реке, да и свалился*. Но тут откуда-то сверху, из горящего дымящегося черного неба над головой его чья-то рука потянула. Тут же под одобрительный гул и выкрики набросили ему на плечи белое меховое одеяло, сунули в руки стопку первача. Когда-то в прошлой вольной жизни, такой готовила жена отцовского денщика. И часто Яромир тем самогоном угощался. Тепло мигом разлилось по всему телу. Нахлынули воспоминания. Жизнь обретала постепенно свою прежнюю притягательность. Утром в проруби, где так удачно окунался правитель, нашли утопленницу. Тело за ночь вмерзло в тонкий лед. Насилу выудили. Сперва думали, что от прачек принесло. Осмотрели все ближайшие полоскалки, провели дознание. И уже к полудню в некоторых газетах вышла коротенькая заметка. Утопла, мол, девица. Возрасту около двадцати годов, по всем приметам родом из ближайшего села. Имя неизвестно. Всплыла в проруби возле дворца. Соболезнования семье и близким. Гордей эту новость глазами пробежал, поплевал через плечо. Плохая примета, утопленница, да ещё в праздник. Сам он газету купил, чтобы мальчишка газетчик отвязался. Пришлось взять столик в ближайшем кафе, чтобы не сразу на улице ворох печатной бумаги выбросить, а хоть какую-то пользу извлечь. Оглядел листки с рекламой чугунных радиаторов и компактных светильников для игры на рояле. Пролистал не глядя выходивший в газете детективный роман с продолжением. Из-за соседнего стола ему подмигнул было усатый пухлый старичок с пенсне. Продемонстрировал генералу свою газету, открытую на месте очередной загадочной главы. Он явно разгадал кто убийца и желал обсуждения. Но увидав сурово сдвинутые брови, поспешно собрался и пересел в самый дальний угол заведения. А Гордей, бросив на стол купюру и две монетки чаевых, накрыл их статьей об удачном завершении ритуала. С огромной фотографии первой полосы ему вслед самодовольно ухмылялся полуобнаженный царь. Какие там детективные романы при такой жизни? На второй день после купания его величество свалился в постель с ужасающей пневмонией. Ещё бы! Таскался весь день в расстегнутой куртке, а под вечер ещё и в реку на морозе нырял. То, что для Гордея было в порядке вещей, оказалось слишком сильным ударом по не слишком богатырскому здоровью правителя. Солдаты, армейские повара, парикмахеры, шофера, денщики и он сам жили в продуваемых палатках, плохо отапливаемых казармах, а то и вовсе в окопах почти всю свою жизнь. Сушили шинели на себе, ботинки на плохоньких кострах в любой дождь. А однажды после штурма переправы сам генерал проспал мертвым сном почти сутки, упавши в койку в том, в чем вышел из реки. И даже не чихнул, позвольте заметить! К Яромиру приставили молчаливого смазливого санитара, лейб-медик перестал уезжать из зимней резиденции. Но министры своего напора не сбавляли. Пользуясь слабостью и полуобморочным состоянием царя, ему несли прожекты, которые трудно было подсунуть здоровому человеку. Почти сразу стало заметно, что из дворца исчезают фрейлины. Их заменяли на свежих и не слишком юношей из пажеского корпуса. Было видно, что вокруг мальчишки строят мир, полностью отвечающий его специфическим вкусам и наклонностям. Кто-то рыл носом землю в поисках выгоды. Кто-то зубами держался за место, которому не соответствовал. Все царедворцы как трутни, цеплялись за медоносный улей. И только про надвигающуюся военную угрозу никто не говорил и, похоже, не думал. Чтобы бежать вровень с этим табуном, нужно было его возглавить. Гордей, вскочил в ближайший автомобильчик, предназначенный для перевозки пассажиров, поднял воротник и указал водителю на крошечный дворец в конце длиннющего проспекта. ─ Отчего вы думаете, что это невеста? ─ прищурился на него недовольный министр образования. Во дворце тоже все разговоры вертелись около покойницы. Даже царь, укутанный в меховое одеяло, румяный и полусонный от лекарств, поднял голову и прислушивался. Только что свой доклад зачитывал обер полицмейстер. Посчитав дело завершенным за малой значимостью погибшей, его уже списали в архив. Тело утопленницы вместе с одеждой выставили в морге для всеобщего ознакомления и поиска родственников. Фотографии рубахи покойной в первый же день разослали по ближайшим деревням, где поселковые полицейские особо не усердствовали. Но обсуждать продолжали. ─ Платье свадебное, ─ буркнул Гордей. ─ Платье, как платье, ─ пожал плечами министр легкой промышленности, ─ уже лет сто в таких не женится. ─ И правда что, ─ поддержал его глава географического общества, ─ нацепила, что почище, да пошла корову доить. ─ А коровник прямо на льду построила? ─ генерал недовольно фыркнул и отвернулся ─ Сама утопилась. С женихом что-то не срослось. Вышивки все свадебные. ─ Что за жутчайшее средневековье? ─ разозлился Яромир, ─ у нас все ещё топятся невесты? А что у нас с попечением семьи и брака? ─ Я об этом ничего не слышал, ─ министр поджал губу и ссутулился. ─Обычно родственники договариваются, ─ вместо него отозвался Гордей, ─ но тут проморгали. С перепою наверное. И правда, кто на Илью Муромца свадьбу играет? Небось, и девица эта, и жених еёйный оба на игрищах перепили. Он не смог, она разобиделась. Ну и сиганула в прорубь у ближайшей полоскалки. Жених под утро протрезвел, а теперь боится, что его в убийстве обвинят. И сам, и роняя егошняя. Вот и притаились. ─ Да разве в школах не учат, что топиться незаконно? ─ удивился царь. ─ Учат, ещё как, ─ затараторил министр просвещения, ─ но по статистике половина деревенских девочек в школе не учатся. От скудоумия. ─ Приданое шьют, ─ вступился за необразованных девочек Гордей, стремительно багровея, ─ когда девка в семье одна, тут и на базаре купить можно. А когда их семеро? И родня утопленницы молчит в тряпочку, что невеста жениху не глянулась, потому что сестры на выданье! ─ И раз такой случай выпал, ─ тут же перебил его министр просвещения, ─ позвольте внести на исправление проект о сельских школах? И о маломестных городских. Учителей туда надобно, как в обычное заведение. А учащихся там всегда в недостатке. Да и выход готового продукта из деревни, уж извините, как с козла молока. Сократить бы половину. Это сэкономит нам бюджет на хорошие городские гимназии. Деньги можно пустить на электрификацию зданий, например. ─ А детей куда? ─ хрипло поинтересовался Гордей. ─ В соседнюю деревню сбегают, ─ пожал плечами министр, ─ если же далеко, то можно транспорт организовать. Телегу там, или небольшое авто. Велосипеды пусть покупают. Это и для здоровья полезно, и для промышленности. ─ Ты дурной что ли? ─ вскинулся было Гордей, но тут же замолчал. ─ Никакого сокращения школ я одобрять не стану, ─ вяло процедил царь, ─ проект был подписан моим отцом. И до сих пор худо-бедно работал. Об его эффективности можно будет судить лет через пятьдесят. Вот тогда и приносите. Генерал взглянул на него и удивился. Такой маленький, слабый. Да к тому же больной. Яромир сидел, укутавшись в своем одеяле, как воробей после дождя. И все же он слушал своих министров. Вникал в обсуждения, как мог. Кто его знает, может и не случайно мальчишка его на щитах переиграл. Выйдет из него в будущем сносный правитель. Гордей всю дорогу до гостинице об этом думал. А потом зачем-то купил у миловидной девушки из газетного ларька твердую, пахнущую типографией, фотокарточку с молодым царем в проруби. Сунул ее в дорожный чемодан, да и позабыл о ней.