Макрозарисовки

Глава 1, в которой герои едут в Кантерлот, а Бараш Крэксон успешно портит им настроение Поезд мерно покачивался, за окном проплывали зелёные холмы, кое-где перемежающиеся аккуратными фермерскими домиками, и Лирсон чувствовала себя почти счастливой. Почти — потому что рядом с ней на сиденье, развалясь с наглостью уличного кота, сидела Пинкстрейд и не закрывала рта ни на секунду. — А я слыхала, что в Кантерлоте теперь есть автоматы с кексами! Представляете, Бонс, кидаешь монетку, дёргаешь за рычаг, и тебе выпадает кекс! Если повезёт. А если не повезёт — то подгоревшая вафля, но это же тоже почти кекс, правда? А ещё я слыхала, что там на главной площади поставили новый фонтан, и из него брызгают не просто водой, а лимонадом! Но это, наверное, врут, потому что лимонад сладкий и к нему бы муравьи сбежались, а муравьи в Кантерлоте, говорят, только в зоопарке водятся, такие специальные, дрессированные, которые умеют салфетки изо рта у принцессы выхватывать... Бонс, невозмутимо набивавшая трубку пенкой, даже бровью не повела. Она давно привыкла к обществу Пинкстрейд и знала, что лучший способ выжить в разговоре с ней — это пропускать её болтовню мимо ушей, изредка кивая в такт собственным мыслям. Лирсон так не умела. У неё от этого непрерывного потока сознания начинало мелко подёргиваться ухо, и к исходу второго часа пути она уже готова была выпрыгнуть на ходу, лишь бы обрести тишину. Спасало только то, что Бонс, заметив её страдания, иногда бросала на Лирсон короткий успокаивающий взгляд и чуть заметно качала головой: мол, держитесь, моя дорогая, это не навсегда. Приглашение от принцессы Селестии пришло неделю назад. Оно было составлено в изысканно-дипломатических выражениях, из которых следовало, что её величество была бы весьма признательна, если бы знаменитый детектив Бонс почтила своим присутствием Кантерлот и, возможно, заодно поделилась бы своим мнением по одному деликатному вопросу. А чтобы Бонс не скучала в дороге, ей разрешалось взять с собой не более двух спутниц. Бонс взяла Лирсон — как неизменного биографа и совесть, и Пинкстрейд — как таран и средство для пробивания любых дверей и сердец. — Имейте в виду, Лирсон, — сказала Бонс перед отъездом, застёгивая крылатку. — Если меня вызывают во дворец таким витиеватым способом, значит, местная полиция села в лужу и не хочет в этом признаваться. А если местная полиция не хочет признаваться, значит, нам предстоит иметь дело с существом крайне самодовольным и, скорее всего, малокомпетентным. Бонс, как всегда, оказалась права. На вокзале Кантерлота их встречали. Вернее, их встречал некто в сером плаще и такой же серой фетровой шляпе с прорезями для торчащих завитых рогов, надвинутой на глаза так низко, что первое, что бросилось в глаза Лирсон, был огромный обвисший нос, торчащий из-под полей, как клюв разгневанного орла. — Бонс, — произнёс нос гнусавым голосом, полным плохо скрываемого раздражения. — Не ожидал. Совсем не ожидал. Думал, принцесса пошутила. — Крэксон, — Бонс чуть приподняла каскетку, и Лирсон заметила, как на губах её подруги мелькнула едва уловимая усмешка. — А я думала, вы давно уже на пенсии. Или в бегах. Бараш Крэксон — а это был именно он, инспектор кантерлотской полиции, о котором Лирсон была наслышана исключительно по скандальным хроникам — дёрнулся так, словно его ужалили в круп. Он спрыгнул с платформы, отряхнул плащ и только тогда соизволил поднять голову, явив миру не только нос, но и пару маленьких, близко посаженных глазок, которые смотрели на Бонс с откровенной неприязнью. — Я на службе, — отчеканил он. — В отличие от некоторых, кто шастает по городам, сующих нос не в свои дела и выдающих любительские догадки за профессиональные расследования. — О, какие мы колючие, — пропела Пинкстрейд, выныривая из-за спины Бонс. — А давайте я вас обниму, и вы подобреете? Крэксон отшатнулся от неё, как от прокажённой. — Это ещё кто? — Моя ассистентка по особым поручениям, — невозмутимо ответила Бонс. — Не бойтесь, она кусается редко и только по праздникам. Лирсон тактично молчала, наблюдая за этой сценой и мысленно записывая всё в свой блокнот. Бонс против Бараша Крэксона — это было зрелище, достойное отдельной главы. Крэксон переступил с ноги на ногу, явно собираясь с мыслями. Наконец он прокашлялся и произнёс тоном, не терпящим возражений: — Значит так. Я не знаю, что там наобещала принцесса, но в мои дела вы лезть не будете. Дело сложное, запутанное, не для любителей. У меня всё под контролем. Вы будете гулять по городу, любоваться фонтанами, есть кексы — и не отсвечивать. Ясно? — Предельно, — кивнула Бонс. — Мы здесь исключительно как туристы. Наслаждаемся культурной программой. Кстати, инспектор, а что у вас сегодня в филармонии? Кажется, концерт? Крэксон побагровел так, что даже нос приобрёл свекольный оттенок. — Концерт, — выдавил он. — И если вы намекаете... — Я ни на что не намекаю, — мягко перебила Бонс. — Я просто интересуюсь культурным досугом. Говорят, выступает знаменитый дуэт. Октавия и Винил Скретч. Прекрасная музыка, не правда ли? Крэксон дёрнулся ещё раз, открыл рот, закрыл его, потом снова открыл, но вместо слов издал только какой-то сиплый звук, после чего развернулся на месте и зашагал прочь, на ходу поправляя съехавшую набок шляпу. — Какой милый барашек, — заметила Пинкстрейд, глядя ему вслед. — Немного нервный, но с хорошими задатками. Думаете, он нас арестует, если мы всё-таки сунем нос? — Обязательно попытается, — ответила Бонс, доставая из сумки трубку и задумчиво её разглядывая. — Но для этого ему придётся сначала нас поймать. А вы, Лирсон, чего притихли? — Я думаю, Бонс, — осторожно начала Лирсон. — Вы явно знаете этого господина. И, судя по тому, как он на вас реагирует, между вами есть какая-то история. — История, — Бонс хмыкнула и сунула трубку в рот, хотя и не зажгла её. — Можно и так сказать. Когда-то мы работали на одно ведомство. Спецагентство «Улыбка». Он был подающим надежды, я — уже подавшей. И было одно дело о медвежуке... — Ой, о медвежуке? — встрепенулась Пинкстрейд. — Это те такие мохнатые жуки, которые размером с медведя и храпят так, что стёкла лопаются? Я про них слыхала! Они если разоспаются, то полгорода разбудить могут! — Именно, — подтвердила Бонс. — И этого медвежука надо было поймать и усыпить. Спецсредствами. У нас были сонные присоски — такие штуки, которые при попадании в цель выпускают усыпляющий газ. Я загоняла жука в ловушку, а Крэксон должен был сидеть в засаде и в нужный момент метнуть присоску. Простая задача. — Но что-то пошло не так? — догадалась Лирсон. — Крэксон испугался, — Бонс пожала плечами. — Увидел, что жук бежит прямо на него, запаниковал, выронил присоску, наступил на неё копытом... и присоска, описав замысловатую траекторию, врезалась мне прямо в то место, которым я в тот момент думала. Жук удрал, я проспала трое суток, а Крэксона вышвырнули из спецагентства с волчьим билетом. Пинкстрейд зашлась таким хохотом, что на них начали оглядываться прохожие. — В то место, которым думала! — повторяла она, хватаясь за живот. — Бонс, вы гений! — Я предпочитаю думать, что удар пришёлся по хвосту, — невозмутимо поправила Бонс. — Но в остальном картина верна. Так что теперь вы понимаете, почему бедняга Крэксон так нервничает. Ему есть что скрывать и есть за что на меня злиться. Хотя злиться ему следовало бы на собственную трусость. Они двинулись в сторону гостиницы, которую для них забронировала принцесса. Кантерлот встретил их шумом, блеском и суетой. По мостовым сновали нарядные пони, то и дело попадались экипажи, запряжённые грифонами, а воздух пах сладкой ватой и духами. — Красивый город, — вздохнула Лирсон. — Но шумный. — Это ещё не шум, — отмахнулась Пинкстрейд. — Вот когда я начну петь — это будет шум! Бонс промолчала, но Лирсон готова была поклясться, что детектив едва заметно вздрогнула. Гостиница оказалась уютной, с видом на главную площадь и тот самый фонтан, про который Пинкстрейд рассказывала в поезде. К её разочарованию, вода в нём была самой обычной, без намёка на лимонад. — Значит, врали, — констатировала она философски. — Ладно, пойду искать автоматы с кексами. Вы со мной? — Мы, пожалуй, отдохнём с дороги, — ответила Бонс, выразительно глянув на Лирсон. — Встретимся вечером, перед концертом. — Договорились! — Пинкстрейд пулей вылетела из номера, и только эхо от её копыт ещё долго стучало где-то в коридоре. Лирсон обессиленно опустилась в кресло. — Бонс, вы уверены, что мы поступаем правильно? Инспектор Крэксон явно не желает нашего вмешательства. Может, не стоит нарываться? — Лирсон, моя дорогая, — Бонс наконец зажгла трубку и выпустила в потолок огромный, идеально круглый пузырь. — Если бы Крэксон действительно контролировал ситуацию, он бы не вёл себя как нашкодивший жеребёнок. Он напуган. А напуганный полицейский — это либо невинный простак, либо тот, кто знает, что провалил дело и скоро это станет явным. И в том, и в другом случае ему нужна помощь. Хочет он того или нет. — Но он же нас прогонит, если мы сунемся. — Пусть попробует, — Бонс усмехнулась. — Я, знаете ли, за эти годы научилась не обращать внимания на такие мелочи. К тому же, у нас есть законный повод присутствовать на концерте. Принцесса оплатила нам билеты в знак особого расположения. А то, что мы там что-то увидим или услышим — это уже не наша вина, а стечение обстоятельств. Лирсон вздохнула. Спорить с Бонс, когда та загоралась новой загадкой, было бесполезно. Оставшуюся часть дня они провели в номере. Бонс пузырила трубку и смотрела в окно, изучая уличное движение с профессиональной цепкостью. Лирсон делала записи в блокноте, стараясь не упустить ни одной детали этого путешествия. Ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая шпили Кантерлота в розовато-золотистый цвет, они собрались на концерт. Лирсон надела свой неизменный котелок, Бонс лихо заломила каскетку, и они вышли в город. Пинкстрейд поджидала их у входа в филармонию, с ног до головы обвешанная разноцветными флажками и с огромным кексом в зубах. — Нашла! — радостно сообщила она, прожевав. — Автомат! Правда, он сначала выдал мне вафлю, но я трясла его, трясла, и он сдался. Демократия, однако! Внутри филармонии было торжественно и красиво. Зал сиял хрустальными люстрами, публика чинно рассаживалась по местам, в воздухе витал запах дорогих духов и лёгкого волнения. Бонс выбрала места в партере, откуда открывался отличный обзор на сцену и на часть зрителей. Лирсон примостилась рядом, нервно теребя программку. Оркестр заиграл увертюру. На сцену выплыла Октавия с контрабасом — грациозная, строгая, похожая на ожившую статую. Она поклонилась публике, поправила смычок... и тут на сцену вылетела Винил Скретч. Синяя грива стояла дыбом, очки сверкали, в зубах она держала диджейский пульт, который с грохотом водрузила на подставку. Публика замерла в ожидании. Первые аккорды были классическими — Октавия вела партию, Винил аккомпанировала на пульте, создавая необычное, но удивительно гармоничное звучание. Лирсон даже закрыла глаза от удовольствия. А потом Винил врубила дабстеп. Зал вздрогнул. Кто-то из пожилых пони в первых рядах схватился за сердце. Пинкстрейд подпрыгнула на месте и начала отплясывать, не обращая внимания на шиканье соседей. Октавия, ничуть не смущаясь, продолжала играть, и её контрабас вплетался в эту какофонию ритмов, создавая нечто совершенно безумное и прекрасное. Бонс не танцевала. Она смотрела. Смотрела на Октавию, на её инструмент, на то, как бережно она держит смычок, как перебирает струны. И вдруг взгляд её стал острым, как лезвие ножа. Лирсон, заметив это, наклонилась к ней: — Что-то не так, Бонс? — Пока не знаю, — одними губами ответила та. — Но посмотрите на деку. Вон там, снизу. Видите? Лирсон прищурилась. Сквозь мелькание света от софитов она с трудом разглядела на полированной поверхности контрабаса несколько тонких, едва заметных царапин. — Может, просто следы времени? — предположила она. — Нет, — Бонс покачала головой. — Такие инструменты полируют после каждого концерта. За ними ухаживают, как за новорождёнными. Эти царапины свежие. Очень свежие. И они не от смычка. Концерт тем временем шёл своим чередом. Винил Скретч трясла гривой, Октавия самозабвенно водила смычком, публика постепенно втягивалась в безумный ритм, и даже те, кто сначала хватался за сердце, теперь притоптывали копытами в такт. Когда последние аккорды стихли, зал взорвался овациями. Винил раскланялась, Октавия сдержанно поклонилась и, не дожидаясь финала, начала аккуратно убирать инструмент в чехол. — Пойдёмте, Лирсон, — Бонс встала. — Попробуем пробраться за кулисы. Хочу кое-что проверить. — Но туда же пускают только по специальным пропускам... — Лирсон, у нас с собой Пинкстрейд. — Бонс кивнула на подругу, которая всё ещё прыгала в проходе, распугав ползала. — С ней нам любой пропуск не нужен. Они двинулись к служебному выходу, пробираясь сквозь толпу восторженных зрителей. Пинкстрейд, учуяв возможность нового приключения, мигом присоединилась к ним, на ходу доедая остатки кекса. — Куда мы? За автографами? Я тоже хочу! У меня есть фломастер! Правда, он зелёный и светится в темноте, но это же даже лучше, правда? — Тише, — шикнула на неё Лирсон. — Мы на задании. — О-о-о! — Пинкстрейд понимающе закивала и приложила копыто к губам. Получилось это у неё настолько громко и театрально, что на них обернулось сразу несколько человек. Бонс только вздохнула. Служебный вход оказался неприметной дверью в конце длинного коридора. Рядом с ним, к удивлению Лирсон, не было никакой охраны. Дверь была приоткрыта, и из щели пробивался тусклый свет. — Странно, — прошептала Лирсон. — Почему они оставили дверь открытой? — А вот это, — Бонс нахмурилась, — мне очень не нравится. Она осторожно толкнула дверь. Та распахнулась без единого звука, открывая взгляду пустой коридор, ведущий к артистическим. Они сделали несколько шагов и услышали звук. Глухой, тяжёлый удар, от которого, казалось, дрогнули стены. А следом — сдавленный стон. — Быстро! — Бонс рванула вперёд, забыв о всякой осторожности. Лирсон и Пинкстрейд бросились за ней. За поворотом открылась картина, от которой у Лирсон похолодело внутри. На полу, у стены, скорчившись, лежал какой-то пони в дорогом костюме. Рядом с ним валялся смычок от контрабаса — изящный, деревянный, с перламутровой инкрустацией на конце. А над пострадавшим, с ужасом в глазах, стояла Октавия, сжимая в копытах пустой футляр от своего инструмента. — Я... я не... — пролепетала она, увидев вошедших. — Это не я! Я только вышла... он уже лежал! — А ну, стоять! — раздался сзади зычный голос. — Никому не двигаться! В коридор, запыхавшись, влетел Бараш Крэксон в сопровождении двух полицейских. Увидев Октавию, смычок на полу и потрясённую троицу, он торжествующе осклабился. — Октавия, вы арестованы за нападение! — объявил он. — А вы... — он перевёл взгляд на Бонс. — А вы, гражданка Бонс, сейчас же покинете место преступления. Это моя территория, моё расследование, и я не позволю каким-то любителям путаться у меня под ногами! Бонс медленно перевела взгляд с лежащего пони на смычок, со смычка на дрожащую Октавию, а потом на инспектора. — Разумеется, инспектор, — спокойно сказала она. — Это ваше дело. Мы уходим. Она развернулась и, подталкивая ошарашенную Лирсон и возмущённо пищащую Пинкстрейд, направилась к выходу. Но прежде чем скрыться за дверью, Лирсон заметила, как Бонс, сделав вид, что поправляет каскетку, ловким движением подобрала с пола что-то маленькое и блестящее, незаметно прикрыв это копытом. На улице уже стемнело. Фонари заливали площадь мягким светом, и Кантерлот казался сказочным городом из детской книжки. Но Лирсон было не до сказок. — Бонс! — возмущённо зашипела она, когда они отошли на безопасное расстояние. — Как вы могли! Там же пони пострадал! А вы просто ушли! — Лирсон, — Бонс остановилась и повернулась к ней. — Во-первых, если бы мы остались, Крэксон арестовал бы и нас за неподчинение. Во-вторых, пострадавший жив, я успела заметить, что он дышит. А в-третьих... посмотрите-ка сюда. Она разжала копыто. На ладони лежал крошечный кусочек перламутра — точно такой же, каким была инкрустирована рукоять смычка, валявшегося на полу. — Смычок, — выдохнула Лирсон. — Это от смычка. — Да, — кивнула Бонс. — Вот только, моя дорогая, смычком невозможно нанести такой удар, от которого пони теряет сознание. Смычок слишком лёгкий, слишком хрупкий. Он сломался бы при первом же замахе. И потом... — она поднесла кусочек к глазам. — Перламутр. Дорогая вещь. На смычке Октавии, я успела заметить, инкрустация была целой, без сколов. А вот этот кусочек... он откуда-то ещё. Пинкстрейд, до этого момента пытавшаяся поймать светлячка, подскочила к ним: — То есть это подстава? Кто-то подставил нашу девочку с виолончелью? А зачем? Она кому-то насолила? Или это из-за музыки? Я слыхала, некоторым её музыка не нравится! Говорят, она слишком... как это... авангардная! — Не исключено, Пинкстрейд. Не исключено ничего, — Бонс спрятала улику в карман крылатки. — Но прежде чем делать выводы, нам нужно собрать побольше информации. А для этого... — она хитро прищурилась. — Для этого нам нужно залечь на дно. Пусть Крэксон думает, что мы сдались. А сами мы... вы, Лирсон, завтра с утра отправитесь в больницу, навестить пострадавшего. Узнайте, что он видел, что слышал, что помнит. — А я? А я? — запрыгала Пинкстрейд. — А вы, моя дорогая, — Бонс положила копыто ей на плечо. — Вы отправитесь к Винил Скретч. Подружитесь с ней. Разведайте, нет ли у неё врагов, кто мог бы желать зла ей или Октавии. Вы же у нас специалист по внезапной дружбе. — О да! — Пинкстрейд аж засветилась от гордости. — Я подружусь с ней так, что она мне все секреты выложит! Даже те, о которых сама не знает! — В этом я ни секунды не сомневаюсь, — усмехнулась Бонс. Они двинулись в сторону гостиницы. Город шумел, жил своей ночной жизнью, и никто из прохожих не обращал внимания на трёх пони, неспешно шагающих по мостовой. И только Лирсон, идя чуть позади Бонс, видела, как напряжена спина её подруги, как задумчиво сдвинута набок каскетка. Дело только начиналось. И Лирсон было почему-то тревожно. *** Глава 2, в которой Лирсон посещает больницу, Пинкстрейд заводит дружбу, а Бонс заваривает чай Утро в Кантерлоте оказалось на удивление тихим и солнечным. Лучи света пробивались сквозь кружевные занавески гостиничного номера, рисовали на полу причудливые узоры, и если бы не вчерашние события, Лирсон сочла бы этот день идеальным для неспешной прогулки по городу. Но вчерашние события были, и от них никуда не деться. Бонс уже не спала. Она сидела у окна в своём неизменном крылатом плаще, набивала трубку пенкой и задумчиво смотрела на улицу. Перед ней на подоконнике лежал тот самый кусочек перламутра, утреннее солнце заставляло его переливаться всеми цветами радуги. — Проснулись, Лирсон? — спросила она, не оборачиваясь. — Как спалось? — Спалось? — Лирсон зевнула и потянулась. — Честно говоря, Бонс, я всю ночь ворочалась. Всё думала об этом деле. Если Октавия невиновна, если её подставили, то кто? И главное — зачем? — Это мы и выясним, — Бонс наконец обернулась и выпустила в потолок небольшой аккуратный пузырь. — Сегодня у каждого из нас будет своя задача. Вы, Лирсон, идёте в городскую больницу. Пострадавшего должны были доставить туда ещё ночью. Зовут его Ноэль Критикус, он один из самых влиятельных музыкальных обозревателей Кантерлота. Пишет под псевдонимом «Острый Слух». Судя по тому, что я успела вчера разглядеть, физиономия у него довольно противная, но это не повод отказывать ему в сочувствии. — А если меня не пустят к нему? — засомневалась Лирсон. — Вдруг там полиция? Крэксон наверняка выставил охрану. — Обязательно выставил, — кивнула Бонс. — Но полиция охраняет вход. А вы, моя дорогая, попробуйте найти другой. В больницах всегда есть чёрный ход, служебные лестницы, окна на первый этаж. К тому же, у вас есть вот это. Она протянула Лирсон небольшой свёрток. — Что это? — Шоколадный набор. Конфеты лапной работы из той кондитерской, что за углом. Лучшее средство для размягчения сердец и развязывания языков, особенно у медсестёр. Поверьте моему опыту. Лирсон хмыкнула, но свёрток взяла. Бонс редко давала бесполезные советы. — А вы? Чем займётесь вы? — Я, — Бонс поднялась и подошла к вешалке, где висела её каскетка, — отправлюсь в полицейский участок. Официально — чтобы выразить почтение инспектору Крэкcону и заверить его в своём полном невмешательстве. Неофициально — чтобы посмотреть, что там к чему, и, возможно, выудить у него пару деталей, которые он не сочтёт нужным скрывать. — Думаете, он станет с вами разговаривать? — Он станет хамить и выгонять меня, — поправила Бонс, нахлобучивая каскетку. — А в процессе хамства бараны и пони имеют привычку проговариваться. Главное — правильно слушать. Пинкстрейд в этот момент выползла из-под одеяла, похожая на встрёпанного воробья после урагана. Грива её торчала в разные стороны, один глаз ещё спал, но второй уже горел энтузиазмом. — А я? Я готова! Куда мне бежать? Кого дружить? — Вы идёте к Винил Скретч, — напомнила Бонс. — Она сейчас либо в филармонии, либо в гостинице «Музыкальная пауза» через дорогу от неё. Ваша задача — подружиться, втереться в доверие и выяснить всё, что можно, о её взаимоотношениях с Октавией и о том, кто мог бы желать им зла. — Будет сделано! — Пинкстрейд вскочила так резво, что запуталась в одеяле и грохнулась на пол. — В смысле, сейчас умоюсь, почищу зубы, съем сто кексов и побегу! — Кексов, пожалуй, можно и поменьше, — заметила Лирсон, но Пинкстрейд её уже не слышала — она умчалась в ванную, и оттуда немедленно донёсся грохот упавшей мыльницы и радостное пение. Бонс и Лирсон переглянулись. — Держитесь, Лирсон, — сказала Бонс. — День обещает быть долгим. Городская больница Кантерлота оказалась внушительным зданием из белого камня с высокими колоннами и огромными окнами. Перед главным входом дежурили двое полицейских, они скучающе переминались с ноги на ногу и то и дело поглядывали на стоящую неподалёку тележку с пирожками. Лирсон прошла мимо них, стараясь не привлекать внимания, и свернула за угол. Бонс была права — чёрный ход нашёлся быстро. Неприметная дверь с облупившейся краской вела в служебные коридоры, и, к счастью, никто не обратил внимания на невысокую пони в котелке, проскользнувшую внутрь. Внутри пахло лекарствами, хлоркой и чем-то ещё, неуловимо больничным. Лирсон прошла по коридору, свернула пару раз и оказалась перед постатом медсестры. За столиком сидела полная, добродушная на вид пони с розовой гривой и в накрахмаленном чепчике. Она читала какой-то дамский роман и грызла яблоко. Лирсон нацепила на мордочку самое располагающее выражение, на которое была способна, и подошла. — Здравствуйте, — сказала она как можно мягче. — Простите, не подскажете, где тут палата пони, которого привезли сегодня ночью? Такой... с ушибами, музыкальный критик? Медсестра подняла на неё глаза, и в них немедленно вспыхнул профессиональный интерес пополам с подозрением. — А вы кем ему приходитесь? — спросила она, откладывая книгу. — Родственница? Знакомая? Из полиции? — Я... э-э... — Лирсон замялась, но вовремя вспомнила про свёрток. — Я его двоюродная племянница. Троюродная. Из провинции. Приехала проведать, а тут такое! Сердце разрывается! Медсестра посмотрела на неё с сомнением. — Что-то вы не похожи на критика. У них морды обычно злее. — Я пошла в другую ветвь семьи, — нашлась Лирсон и, не мешкая, выложила на столик коробку конфет. — Вот, гостинчик захватила. Дяде Ноэлю на поправку. И вам, конечно, тоже немного останется, если поможете. Медсестра глянула на коробку, на Лирсон, снова на коробку, и подозрение в её глазах стремительно сменилось благосклонностью. — Ну, проходите, — кивнула она. — Только недолго. Он ещё слаб, и полиция велела никого не пускать, но вы же родственница, это другое дело. Палата двести седьмая, третий этаж, налево по коридору. Лирсон поблагодарила и поспешила к лифту, пока медсестра не передумала. Палата двести седьмая оказалась отдельной, что неудивительно для такого известного критика, как Ноэль Критикус. Лирсон осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь. На кровати, замотанный бинтами так, что виднелся только кончик носа и один глаз, лежал пони. Глаз этот был открыт и смотрел в потолок с выражением глубочайшей обиды на весь мир. — Господин Критикус? — прошептала Лирсон, входя. — Простите, что беспокою... Глаз повернулся в её сторону и сощурился. — Вы кто? — голос из-под бинтов прозвучал глухо и сипло. — Если вы очередной репортёр, который хочет взять интервью о моих страданиях, то проваливайте. Я даю эксклюзив только «Кантерлотской вечерней газете». — Я не репортёр, — заверила Лирсон, присаживаясь на стул рядом с кроватью. — Я... э-э... просто сочувствующая. Мне ужасно жаль, что с вами такое случилось. Вы не представляете, как я переживаю! Критикус засопел. Судя по всему, сочувствие он потреблял в больших количествах, но всё равно был голоден. — Переживаете? — переспросил он недоверчиво. — С чего бы это? Вы хоть раз читали мои статьи? — Конечно! — соврала Лирсон с лёгкостью, которой сама от себя не ожидала. — Ваш слог, ваш тонкий анализ, эта беспощадная правда жизни... Я все ваши рецензии заучиваю наизусть! Критикус заметно оживился. Даже бинты, кажется, зашевелились от удовольствия. — Ну, если вы действительно ценитель... — пробормотал он. — Тогда, может, принесёте мне воды? А то эти сёстры совсем охамели, бегают, суетятся, а воду вовремя не подают. Лирсон напоила его из поильника, поправила подушку и, выждав паузу, приступила к главному. — Господин Критикус, вы не помните, что произошло вчера вечером? Кто на вас напал? Глаз критика подозрительно сощурился. — А вам-то зачем? Вы из полиции? С виду не похожи. — Я просто переживаю, — повторила Лирсон. — Хочу, чтобы справедливость восторжествовала. Ведь этот негодяй должен быть наказан! — Должен! — Критикус даже приподнялся на подушках от возбуждения. — И я знаю, кто это! Эта... эта контрабасистка! Октавия! Она всегда на меня косо смотрела, потому что я писал правду про её подружку-диджейку. Правду! Что это не музыка, а позор! Что она позорит высокое искусство! Что её место — на помойке, а не на сцене филармонии! — Но вы видели её? Именно она на вас напала? Критикус замялся. Насколько позволяли видеть бинты, он слегка смутился. — Ну... не то чтобы видел. Я шёл по коридору после концерта, хотел за кулисы, знаете ли, задать пару вопросов... а там темно было. И вдруг — бац! Что-то тяжёлое по голове. Я и упал. Но кто же ещё это мог быть, кроме неё? У неё мотив! У неё этот её дурацкий контрабас, которым можно убить! — А звук? — осторожно спросила Лирсон. — Вы слышали какой-нибудь звук перед ударом? Критикус задумался. Глаз его уставился в потолок, и Лирсон видела, как под бинтами шевелятся брови. — Звук... — протянул он. — Был звук. Странный такой. Низкий, как будто струна гудит. Очень низкий, я аж вибрацию почувствовал. А потом темнота. Лирсон похолодела. Низкий гул. Струна. Точно такое же описание давали и другие пострадавшие, о которых упоминал Крэксон. Значит, это не случайность. Значит, это действительно почерк. — А больше вы ничего не заметили? — спросила она. — Может, запах какой? Или тень? — Ничего, — буркнул Критикус. — Я в тот момент не нюхал и не разглядывал. Я падал. Лирсон вздохнула. Информации было немного, но хотя бы подтвердилась версия с гудением. — Спасибо, господин Критикус, — сказала она, поднимаясь. — Вы мне очень помогли. Поправляйтесь скорее. — А конфеты? — вдруг спохватился он. — Вы же с конфетами пришли? Где конфеты? Лирсон мысленно чертыхнулась. Конфеты остались у медсестры. — Я... я вам завтра принесу, — пообещала она и поспешно ретировалась, пока критик не разразился новой тирадой о чёрствости посетителей. Полицейский участок Кантерлота располагался в центре города, в старинном здании с башенками и шпилями, которое больше напоминало средневековый замок, чем место заточения преступников. Бонс поднялась по мраморным ступеням, толкнула тяжёлую дубовую дверь и оказалась внутри. Дежурный сержант за стойкой лениво жевал бутерброд и листал газету. При виде посетительницы он отложил бутерброд, но вставать не спешил. — Чего надо? — спросил он равнодушно. — Мне нужен инспектор Крэксон, — сказала Бонс, поправляя каскетку. — Доложите, что по нему пришла Бонс. При упоминании этого имени сержант как-то странно дёрнулся и даже бутерброд выронил. — Бонс? — переспросил он с ужасом в голосе. — Та самая? Из Понивилля? — Та самая, — подтвердила Бонс с любезной улыбкой. — Не волнуйтесь, я не кусаюсь. По крайней мере, пока. Сержант пулей вылетел из-за стойки и умчался в коридор, откуда немедленно донеслись крики: — Шеф! Шеф! Там это... Бонс пришла! Та самая! Что делать? Бонс терпеливо ждала, разглядывая плакаты с изображениями разыскиваемых преступников. Интересно, подумала она, неужели в Кантерлоте ловят только тех, кто ворует кексы и не платит за парковку? Через минуту из коридора вышел Крэксон. Вид у него был такой, будто он только что проглотил лимон вместе с кожурой. — Вы? — рявкнул он, приближаясь. — Я же ясно сказал: не лезть! Убирайтесь в свою гостиницу и не мешайте работать профессионалам! — Инспектор, — Бонс примирительно подняла копыто. — Я пришла вовсе не для того, чтобы мешать. Наоборот, я пришла заверить вас в своей полной лояльности и невмешательстве. Мы с подругами вчера случайно оказались на месте преступления, но обещаю, что больше ни ногой в ваши дела. Мы здесь исключительно отдыхаем. Крэксон подозрительно прищурился. — Отдыхаете? Вы? — Ну да, — Бонс развела лапками. — Кантерлот, знаете ли, культурная столица. Музеи, театры, фонтаны... Вот сегодня, например, планирую посетить выставку современного искусства. Говорят, там есть экспонаты, которые сами двигаются. Крэксон продолжал сверлить её взглядом, но постепенно напряжение в его позе спадало. Видимо, мысль о том, что Бонс действительно может заниматься ерундой вместо расследования, казалась ему соблазнительной. — Ладно, — буркнул он наконец. — Смотрите у меня. Если я узнаю, что вы хоть копытом... хоть носом... в общем, пеняйте на себя. — Ни в коем случае, — заверила Бонс. — Кстати, инспектор, позвольте полюбопытствовать... чисто из светского интереса... Как продвигается расследование? Нашли что-нибудь новенькое? — Не ваше дело! — отрезал Крэксон, но глаза его на секунду дёрнулись в сторону. Бонс проследила за его взглядом и заметила на столе, в глубине дежурки, раскрытую папку. На ней было написано: «Дело о нападениях. Вещдоки». — Разумеется, не моё, — покладисто согласилась она. — Просто интересно, успеете ли вы закончить до отъезда принцессы Селестии. Говорят, она очень интересуется этим делом. Лично. Крэксон побледнел. Даже нос его, обычно багровый, приобрёл сероватый оттенок. — Я... мы... расследование идёт полным ходом! — выпалил он. — У нас есть подозреваемая! Есть орудие! Есть мотив! Завтра же дело будет закрыто! — Какое орудие? Смычок? — невинно поинтересовалась Бонс. — Но смычком, инспектор, довольно трудно нанести серьёзную травму. Он же хрупкий. Он бы сломался. — А вот и нет! — Крэксон, разгорячённый собственным напором, уже не думал, что говорит. — Экспертиза показала: смычок цел! Ни одной трещинки! Значит, им можно было бить, и били именно им! — Цел? — Бонс изобразила удивление. — Но позвольте, я видела на месте преступления смычок, и мне показалось, что на его рукояти не хватает одного перламутрового кусочка... — Чего? — Крэксон опешил. — Какого кусочка? Ничего там не не хватало! Я лично осматривал! Всё на месте было! — Ах, ну значит, мне показалось, — легко согласилась Бонс. — В темноте, знаете ли, всякое мерещится. Ну, я пойду, инспектор. Не смею отвлекать от важных дел. Желаю успехов в поимке злодейки. Она развернулась и направилась к выходу, но на пороге задержалась и бросила через плечо: — Кстати, инспектор, а вы проверяли смычок на отпечатки лапок? Кроме отпечатков Октавии, конечно. Вдруг там есть ещё чьи-то? Крэксон открыл рот, чтобы ответить что-то язвительное, но Бонс уже выскользнула за дверь. На улице она удовлетворённо хмыкнула. Во-первых, она теперь знала, что смычок цел, а значит, тот осколок перламутра, который она нашла, принадлежал не ему. Во-вторых, Крэксон, сам того не желая, подтвердил, что никакой дополнительной экспертизы он не проводил. И в-третьих, папка с вещдоками лежала на самом видном месте. Интересно, что бы там могло быть ещё? Но лезть туда сейчас было бы верхом глупости. Всему своё время. «Музыкальная пауза» оказалась уютной гостиницей в три этажа, с вывеской в виде скрипичного ключа и горшками с цветами на всех подоконниках. Пинкстрейд ворвалась в холл, как маленький ураган, распугав мирно дремавших в креслах постояльцев. — Мне нужна Винил Скретч! — объявила она портье. — Срочно! По очень важному делу! Дело жизни и смерти! И кексов! Портье, пожилой джентльмен с седыми бакенбардами, поправил очки и оглядел посетительницу с ног до головы. Вид у Пинкстрейд был, мягко говоря, нестандартный: грива торчала во все стороны, на шее болтались разноцветные бусы, а в зубах она сжимала флажок с надписью «Я люблю музыку!». — Простите, мадемуазель, — осторожно начал он. — Вы по какому вопросу? — По дружественному! — Пинкстрейд выплюнула флажок и взлетела на стойку, чтобы быть ближе к портье. — Я её новая лучшая подруга! Только она об этом ещё не знает! Но скоро узнает! Портье открыл рот, закрыл, снова открыл, но так ничего и не сказал. К счастью, в этот момент на лестнице показалась та, кого искала Пинкстрейд. Винил Скретч спускалась вниз, волоча за собой огромный чемодан на колёсиках, из которого торчали провода и какие-то блестящие штуки. Очки её были надвинуты на нос, грива стояла дыбом ещё сильнее, чем у Пинкстрейд, а в зубах она держала наушники. Увидев незнакомую пони, сидящую на стойке портье, Винил остановилась и уставилась на неё с нескрываемым интересом. — Пинкстрейд? Что ты тут делаешь? — спросила она, вынимая наушники. — Точно, я Пинкстрейд, ты опять угадала! — радостно объявила та, спрыгивая на пол. — И я твоя новая фанатка! То есть подруга! То есть фанатка и подруга одновременно! Я была на вашем концерте вчера, и это было нечто! Я такого никогда не слыхала! У меня аж копыта сами в пляс пошли! А уши завязывались узлом! В хорошем смысле! А потом, представляешь, случилось это ужасное происшествие, и твою подругу арестовали, и я подумала: надо срочно познакомиться с тобой и предложить свою помощь! Потому что я очень хорошо умею помогать! И дружить! И веселиться! Хотя весёлого тут мало, конечно, но я могу поднять настроение! Винил Скретч моргнула. Потом моргнула ещё раз. Потом сняла очки, протёрла их и снова надела. — Ты... всегда так говоришь? — спросила она. — Всегда! — гордо подтвердила Пинкстрейд. — А иногда ещё быстрее! Винил вдруг улыбнулась. Улыбка у неё была странная — кривоватая, но искренняя. — Заходи, — сказала она, бросая чемодан. — У меня в номере есть кола и чипсы. Расскажешь, как собираешься помогать. Через пять минут они уже сидели на полу в номере Винил, окружённые горами аппаратуры, и уплетали чипсы. Винил молчала и слушала, а Пинкстрейд говорила. Говорила о Бонс, о Лирсон, о том, как они вчера нашли пострадавшего, о том, что Бонс считает Октавию невиновной, и о том, что им нужна любая информация. — Я не знаю, кто это сделал, — наконец произнесла Винил, когда Пинкстрейд сделала паузу, чтобы перевести дух. — Но знаю, что Октавия не могла. Она вообще никого пальцем не тронет. Она даже мух из комнаты не выгоняет — ловит их сачком и выпускает на улицу. — А у неё есть враги? — спросила Пинкстрейд, дожёвывая чипсину. — Кто-то, кто мог бы желать ей зла? Винил задумалась. — Враги есть у меня, — сказала она наконец. — Моя музыка многим не нравится. Особенно вот этим... как их... пуристам. Которые считают, что классика должна быть только классикой, а всё остальное — мусор. Октавию они не трогают, потому что она своя, классическая. А меня — да. Пишут гадости в газетах, требуют запретить мои выступления. Но чтобы нападать... — А кто-то конкретный? — наседала Пинкстрейд. — Самый главный враг? Самый злой? Винил почесала за ухом. — Есть один тип. Сэр Тонкорий. Богатый коллекционер, меценат, спонсор филармонии. Он терпеть не может современную музыку. Говорит, что это «разложение умов» и «покушение на вечные ценности». Он даже петицию собирал, чтобы меня не пускали в Кантерлот. Но Октавию он уважает, приглашает на свои вечера, дарит цветы. Странный он. — А где он живёт? — У него особняк на холме, за филармонией. Такой огромный, с башенками. Не промахнёшься. Пинкстрейд довольно запрыгала на месте, рассыпая остатки чипсов по ковру. — Спасибо! Ты гений! Ты лучшая! Я пойду, обрадую Бонс! А ты держись! Мы твою подругу вызволим, обещаю! Она чмокнула Винил в щёку и вылетела из номера так же стремительно, как и ворвалась. Винил посидела ещё немного, глядя на дверь, потом достала из кармана блокнот и написала: «Купить чипсы. Много. Этих... розовых, с ванилью и коньйенским перцем... похоже, они будут часто расходоваться». Вечером они встретились в гостиничном номере. Лирсон сидела в кресле и мелко дрожала — сказалось нервное напряжение от общения с Критикусом и рискованного проникновения в больницу. Пинкстрейд носилась по комнате, расплёскивая чай, который Бонс только что разлила по чашкам. Бонс невозмутимо помешивала сахар в своей кружке и слушала. — Значит, гул от струны подтвердился, — резюмировала она, когда Лирсон закончила отчёт. — Это важная деталь. То есть нападавший использует не смычок, а именно струнный инструмент. Скорее всего, контрабас или виолончель. Или что-то подобное. — А смычок подбросили, — догадалась Лирсон. — Именно. Подбросили, чтобы отвести подозрения от настоящего орудия и заодно подставить Октавию. Ведь смычок — её, это легко проверить. — А я! — вмешалась Пинкстрейд, на мгновение замирая. — А я узнала про сэра Тонкория! Он спонсор филармонии, богатый, терпеть не может музыку Винил, но обожает Октавию! Представляете? Может, это он всё подстроил, чтобы Октавию посадить, а Винил выгнать из города? — Возможно, — Бонс задумчиво отхлебнула чай. — Очень возможно. Но нужны доказательства. Лирсон, завтра мы с вами нанесём визит этому сэру Тонкорию. Под благовидным предлогом. Скажем... что мы коллекционеры редких музыкальных инструментов и наслышаны о его собрании. — А я? — Пинкстрейд подпрыгнула. — Что делать мне? — А вы, моя дорогая, — Бонс улыбнулась, — останетесь здесь и будете сторожить гостиницу. Если появятся новости от Винил Скретч или от Крэкстона — сразу дадите нам знать. А ещё... попробуйте разузнать про этого сэра Тонкория побольше. У горничных, у портье. Они всегда знают всё про важных господ. — Есть! — Пинкстрейд отдала честь, расплескав остатки чая на ковёр. Лирсон вздохнула и отставила чашку. Ковёр было уже не спасти без химчистки. Бонс подошла к окну и посмотрела на ночной Кантерлот. Где-то там, в полицейском участке, сидела в камере Октавия, не понимая, за что её арестовали. Где-то там, в своём особняке на холме, пил вечерний чай сэр Тонкорий, возможно, потирая копыта в предвкушении победы. А где-то там бродил настоящий преступник, который думал, что его ни за что не найдут. — Завтра, — тихо сказала Бонс, глядя в темноту. — Завтра мы начнём настоящую игру. *** Глава 3, в которой герои наносят визит сэру Тонкорию и находят нечто любопытное Утро выдалось пасмурным. Серые облака низко нависали над шпилями Кантерлота, моросил мелкий противный дождик, и даже фонтаны на площади казались какими-то сонными и неохотными. Лирсон стояла у окна, глядя на эту сырость, и думала о том, что погода точно сговорилась с Барашем Крэксоном, чтобы испортить им настроение. Бонс, однако, выглядела бодрой и свежей, будто и не было вчерашнего бега по городу. Она сидела за столиком, методично набивала трубку и одновременно просматривала какие-то записи, сделанные карандашом на салфетке. — Доброе утро, Лирсон, — сказала она, не оборачиваясь. — Выспались? — Плохо, — призналась Лирсон. — Всё думала о том, как мы пойдём к этому Тонкорию. Вдруг он нас не примет? Вдруг заподозрит? — Обязательно заподозрит, — кивнула Бонс. — Такие типы, как он, подозревают всех и каждого. Это их образ жизни. Но если мы придём с правильной легендой и правильным выражением морды, он скорее захочет похвастаться своей коллекцией, чем выставить нас за дверь. Богатые коллекционеры — они как дети. Обожают, когда их сокровищами восхищаются. Лирсон вздохнула. Бонс, как всегда, была права, но от этого на душе легче не становилось. — А где Пинкстрейд? — спохватилась она, оглядывая номер. — Спит ещё, — Бонс кивнула на гору одеял в углу, из-под которой доносился богатырский храп. — И пусть спит. Сегодня у неё другая задача — сидеть здесь и ждать вестей. А заодно охранять наше временное убежище от внезапных визитов Крэкстона. — Думаете, он может нагрянуть? — Не думаю, а уверена, — Бонс наконец обернулась. — После вчерашнего разговора он, конечно, сделал вид, что поверил в моё невмешательство, но на самом деле будет следить за каждым нашим шагом. Так что нам придётся быть осторожными. Она зажгла трубку, выпустила в потолок задумчивый пузырь и добавила: — Одевайтесь потеплее, Лирсон. Дождь, кажется, надолго. И котелок не забудьте. В такую погоду без головного убора никак. Особняк сэра Тонкория возвышался на холме за филармонией, как средневековая крепость, возомнившая себя дворцом. Он был сложен из тёмно-серого камня, украшен башенками, шпилями и горгульями, которые скалились на прохожих с высоты второго этажа. Вокруг особняка раскинулся парк с подстриженными кустами, мраморными статуями и фонтаном, изображающим какого-то древнего поэта с лирой. Лирсон поёжилась. Ей это место казалось неуютным, несмотря на всю свою роскошь. — Красиво, — заметила она, чтобы хоть что-то сказать. — Богато, — поправила Бонс, поправляя каскетку. — Это не одно и то же, моя дорогая. Красота бывает разной. А это... это демонстрация денег. И вкуса, если честно, довольно сомнительного. Вон та горгулья, например, явно копирует выражение лица самого хозяина. Лирсон присмотрелась и невольно фыркнула. Действительно, каменная морда над воротами имела такое брезгливо-надменное выражение, будто её только что угостили несвежим кексом. Они подошли к воротам. Бонс решительно дёрнула за шнурок колокольчика, и где-то в глубине усадьбы раздался мелодичный звон. Через минуту калитка приоткрылась, и на пороге появился дворецкий — сухой, длинный пони в строгом чёрном сюртуке. Он оглядел посетительниц с таким выражением, будто они были тараканами, явившимися на бал. — Слушаю, — произнёс он тоном, каким обычно говорят «проваливайте, пока я не вызвал полицию». — Доброе утро, — Бонс улыбнулась самой обаятельной из своих улыбок. — Мы хотели бы видеть сэра Тонкория. Я Бонс, а это моя спутница Лирсон. Мы коллекционеры редких музыкальных инструментов и наслышаны о замечательном собрании его светлости. Не могли бы вы передать, что мы были бы счастливы взглянуть на его сокровища? Дворецкий поджал губы так, что они совсем исчезли с морды. — Сэр Тонкорий не принимает без предварительной договорённости, — отчеканил он. — Разумеется, — кивнула Бонс ничуть не смущаясь. — Но мы здесь проездом, всего на пару дней, и очень надеялись на исключение. К тому же, — она понизила голос до заговорщического шёпота, — у нас есть при себе кое-что особенное. Маленькая реликвия из коллекции самого маэстро Штрудельвари. Мы хотели бы показать её сэру Тонкорию и услышать его экспертное мнение. Дворецкий на мгновение замер. Лирсон даже затаила дыхание, поражаясь наглости Бонс. Никакой реликвии у них, разумеется, не было. — Подождите здесь, — бросил дворецкий и исчез за дверью, даже не пригласив их внутрь. Дождик тем временем усилился. Лирсон втянула голову в плечи, пытаясь спрятаться под котелком, но вода всё равно находила лазейки и затекала за шиворот. — Бонс, — прошептала она. — А если он спросит про реликвию? Что мы покажем? — Не спросит, — так же тихо ответила Бонс. — Он будет слишком занят демонстрацией собственных сокровищ, чтобы интересоваться нашими. Это же коллекционер. Им важно не столько увидеть чужое, сколько похвастаться своим. Минут через пять, которые показались Лирсон вечностью под холодным дождём, дверь снова открылась. Дворецкий стоял на пороге с тем же каменным лицом, но в его позе чувствовалась лёгкая перемена — будто он получил приказ быть чуть менее негостеприимным. — Сэр Тонкорий согласен принять вас, — объявил он. — Следуйте за мной. И потрите копыта о коврик. У нас везде паркет. Они вошли. Внутри особняк оказался ещё помпезнее, чем снаружи. Высоченные потолки, лепнина, позолота, хрустальные люстры, тяжёлые бархатные портьеры — всё это давило на глаза и создавало ощущение, что ты не в доме, а в музее, где каждый экспонат кричит: «Смотрите, как я дорого стою!». Лирсон старалась дышать через раз, чтобы не задохнуться от смеси воска для паркета, дорогих духов и ещё чего-то приторного, висящего в воздухе. Дворецкий провёл их через анфиладу комнат и наконец остановился перед высокой резной дверью. — Прошу, — сказал он, распахивая дверь. — Сэр Тонкорий ожидает вас в музыкальном салоне. Музыкальный салон оказался огромной комнатой, сплошь заставленной стеллажами с инструментами. Тут были скрипки, виолончели, контрабасы, арфы, какие-то старинные лютни и даже один клавесин в углу. Всё это сияло лаком, переливалось перламутром и выглядело так, будто к ним никогда не прикасались — только любовались издали. В центре комнаты, в кресле, обитом красным бархатом, восседал сам хозяин. Сэр Тонкорий был пони средних лет, холёный, с гладкой серой шерстью и аккуратно подстриженной каштановой гривой. Одет он был в дорогой парчовый жилет, а на шее у него красовался огромный медальон с каким-то гербом. Глаза у него были маленькие, близко посаженные, и смотрели они на гостей с выражением сытого кота, которому принесли лишнюю сметану. — Ах, какие гости! — пропел он, не вставая с кресла. — Коллекционеры, говорите? Редко встретишь истинных ценителей в наши дни. Все больше дилетанты, которые не отличат скрипку Штрудельвари от брыкалайки. Прошу, прошу, входите, рассматривайте! Бонс шагнула вперёд и отвесила лёгкий поклон. — Благодарю за приём, сэр Тонкорий. Ваше собрание поистине впечатляет. Я Бонс, а это моя помощница Лирсон. — Бонс? — Тонкорий вдруг прищурился, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание. — Бонс... Бонс... Где-то я слышал это имя. Вы не та ли знаменитая сыщица из Понивилля, о которой пишут в газетах? Лирсон внутренне похолодела. Легенда рушилась на глазах. Но Бонс и глазом не моргнула. — О, вы читаете газеты? — удивилась она с неподдельной, казалось бы, радостью. — Приятно встретить всесторонне осведомленного пони. Да, иногда меня называют сыщицей, но это скорее хобби, чем профессия. А главная моя страсть — именно инструменты. Музыка, знаете ли, облагораживает. Тонкорий посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, но потом, видимо, решил, что коллекционерский интерес перевешивает подозрения. — Что ж, хобби так хобби, — махнул он копытом. — Смотрите, любуйтесь. Вот это, например, виолончель работы мастера Лаймати, семнадцатый век. Ей больше трёхсот лет, а звук до сих пор божественный. Хотите, сыграю? — Не стоит, — мягко остановила его Бонс. — Мы лучше посмотрим. Такая красота сама говорит за себя. Она медленно пошла вдоль стеллажей, разглядывая инструменты. Лирсон плелась за ней, стараясь тоже изображать заинтересованность, хотя на самом деле ей хотелось только одного — чтобы эта пытка поскорее закончилась. Бонс остановилась у одного из стеллажей, где в самом углу, чуть поодаль от остальных, стоял контрабас. Обычный с виду, тёмного дерева, без особых украшений, но Лирсон, знавшая Бонс, сразу заметила, как напряглась спина подруги. — А это что за инструмент? — спросила Бонс небрежно. — Тоже Лаймати? — О, нет, — Тонкорий подошёл ближе, и в его голосе послышалась лёгкая досада. — Это копия. Обычная копия. Я её держу так, для заполнения пустого места в коллекции, пока не найду оригинальную работу этого мастера. Не представляете, сколько подделок нынче развелось. У меня глаз намётан, я сразу вижу, где оригинал, а где новодел. Эту я приобрёл на распродаже, чуть ли не за бесценок. Звук, конечно, никакой, так что она только стоит тут и пылится. — Любопытно, — Бонс склонила голову, разглядывая контрабас. — А можно взглянуть поближе? Что-то в нём есть... необычное. — Да смотрите, — отмахнулся Тонкорий. — Ничего там особенного. Бонс подошла вплотную и провела копытом по деке. Лирсон, стоявшая чуть поодаль, заметила, как дрогнуло её ухо. — Интересная инкрустация, — заметила Бонс, указывая на перламутровые узоры по краям деки. — Тонкая работа. Для копии слишком уж тонкая. — Бывает, — пожал плечами Тонкорий, но в голосе его послышалась какая-то нотка, заставившая Лирсон насторожиться. — Мастера иногда балуются. Делают копии, а украшают, как оригиналы. Тщеславие, знаете ли. — Да-да, тщеславие, — рассеянно повторила Бонс. — А скажите, сэр Тонкорий, вы не замечали на этом инструменте свежих царапин? Вон тут, снизу? Тонкорий подошёл ближе и уставился на указанное место. — Царапины? — переспросил он с деланным удивлением. — Не вижу никаких царапин. Это, наверное, тени от лампы. У меня тут освещение хитрое, иногда такие эффекты создаёт. — Ах, ну да, конечно, тени, — легко согласилась Бонс. — Извините, придираюсь. Профессиональная деформация. Она отошла от контрабаса и направилась к другим стеллажам, но Лирсон заметила, как её копыто незаметно скользнуло в карман крылатки и что-то оттуда достало. Тонкорий проводил её взглядом и вдруг спросил: — А вы, госпожа Бонс, говорили, что привезли с собой реликвию от Штрудельвари? Позволите взглянуть? Лирсон затаила дыхание. Сейчас всё решится. Бонс обернулась с самой безмятежной улыбкой, на какую только была способна. — Ах, реликвия, — сказала она. — К сожалению, она осталась в гостинице. Мы не решились таскать такую ценность под дождём. Боялись, что сырость повредит. Но если вы позволите, мы могли бы принести её завтра. Или вы могли бы сами навестить нас — я покажу вам её с превеликим удовольствием. Тонкорий явно колебался. С одной стороны, ему хотелось увидеть реликвию, с другой — приглашение в гостиницу явно не входило в его планы. — Что ж, — сказал он наконец. — Приносите завтра. Я буду здесь. И, возможно, тогда мы продолжим нашу беседу о тонкостях коллекционирования. — Обязательно, — кивнула Бонс. — А сейчас, простите, нам пора. Не смеем больше отнимать ваше время. Они раскланялись и под присмотром дворецкого покинули особняк. Дождь на улице усилился, превратившись в настоящий ливень. Лирсон и Бонс быстро зашагали прочь от усадьбы, и только когда скрылись за поворотом, Лирсон не выдержала: — Бонс! Что вы там нашли? Я видела, вы что-то делали с этим контрабасом! Бонс остановилась и, убедившись, что рядом никого нет, подняла копыто. На нем лежал крошечный кусочек перламутра. — Сравните, — сказала она, протягивая его Лирсон. Лирсон достала из кармана тот самый осколок, что Бонс подобрала на месте преступления, и приложила к новому. Они совпали. Идеально. Как части одного пазла. — Это с него, — выдохнула Лирсон. — С этого контрабаса! Но Тонкорий сказал, что это копия, что она просто пылится... — Копия, — усмехнулась Бонс, пряча улики обратно. — Копия, на которой свежие следы ударов. Которые он, заметьте, отрицал. Тени от лампы, как же. Лирсон, моя дорогая, мы только что нашли орудие преступления. — Но как это доказывает, что он виноват? — не поняла Лирсон. — Мало ли у кого какой контрабас? — А вот это мы выясним, — пообещала Бонс. — Но теперь у нас есть ниточка. И завтра мы за неё потянем. Они вернулись в гостиницу промокшие до нитки, но довольные. Пинкстрейд встретила их радостным визгом и охапкой полотенец. — Ну как? Ну что? Нашли чего? Рассказывайте! Я тут со скуки чуть не лопнула! Горничная, кстати, сказала, что этот Тонкорий жуткий зануда и что у него вся прислуга мечтает сбежать, потому что он заставляет их пылинки с инструментов сдувать по три раза на дню! И ещё она сказала, что он недавно куда-то уезжал на целую ночь и вернулся под утро весь злой и в грязи! Представляете? Бонс и Лирсон переглянулись. — Когда это было? — спросила Бонс, начиная стаскивать промокшую крылатку. — А как раз в тот день, когда напали на первого критика! — выпалила Пинкстрейд. — Я специально уточнила! Горничная говорит, что это было ровно две недели назад, в среду. Она запомнила, потому что в тот день у неё был выходной, а его пришлось отменить из-за того, что хозяин с утра закатил скандал. — Две недели назад, — задумчиво повторила Бонс. — Первое нападение. Значит, он уже тогда был замешан. Лирсон, вы понимаете, что это значит? — Понимаю, — кивнула Лирсон. — Что у нас есть не только орудие, но и возможное алиби, которое на самом деле не алиби. — Именно. — Бонс повесила крылатку сушиться и устало опустилась в кресло. — Теперь надо понять главное: зачем ему это? Мотив. Он ненавидит Винил Скретч, это мы знаем. Но зачем подставлять Октавию? Она же ему нравится, он её уважает, приглашает на вечера... — Может, именно поэтому? — предположила Лирсон. — Чтобы рассорить их? Чтобы Октавия перестала играть с Винил и вернулась к чистой классике? — Возможно, — Бонс потерла переносицу. — Но это слишком сложно. И слишком жестоко по отношению к той, кого он якобы ценит. Тут что-то другое. Что-то личное. Пинкстрейд, которая всё это время прыгала на месте от нетерпения, наконец не выдержала: — А может, он просто маньяк? Которые любят искусство до умопомрачения? Я про таких слыхала! Они готовы убивать ради того, чтобы их любимый художник творил правильно! — Бывает и такое, — согласилась Бонс. — Но пока рано гадать. Завтра мы пойдём к нему снова. И на этот раз, Лирсон, нам нужно будет не просто смотреть, а действовать. — Что вы задумали? — насторожилась Лирсон. — Увидите, — Бонс загадочно улыбнулась и полезла за трубкой. — А сейчас — чай. И спать. Завтрашний день обещает быть долгим. За окном шумел дождь, в номере пахло мокрой шерстью и тонким мыльным ароматом от трубки Бонс, а Пинкстрейд уже вовсю разливала чай по чашкам, распевая какую-то песенку про перламутровые пуговицы. Лирсон сидела в кресле, грела озябшие копыта о горячую кружку и думала о том, что завтрашний визит к сэру Тонкорию может оказаться намного опаснее сегодняшнего. Но с Бонс было не страшно. С Бонс вообще никогда не было страшно. Тревожно — да, волнительно — да, но не страшно. — Бонс, — спросила она вдруг. — А если он окажется невиновен? Если все эти совпадения — просто совпадения? — Тогда мы извинимся и пойдём искать дальше, — пожала плечами Бонс, выпуская в потолок огромный, переливчатый пузырь. — В этом и заключается работа сыщика, Лирсон. Не бояться ошибаться. Бояться — не пробовать. Лирсон вздохнула и сделала большой глоток чая. Чай был горячий, сладкий, с мятой — именно такой, как она любила. *** Глава 4, в которой герои возвращаются в особняк, а Бонс играет ва-банк Ночь прошла беспокойно. Лирсон ворочалась в кровати, прислушиваясь к завываниям ветра за окном и к богатырскому храпу Пинкстрейд, который вполне мог соперничать с этим ветром по громкости и мощи. Бонс, кажется, не спала вовсе — во всяком случае, когда Лирсон около трёх ночи выглянула из-под одеяла, она увидела силуэт подруги, сидящей у окна и задумчиво глядящей на залитую дождём улицу. Ее трубка выпускала почти незримые тени пузырей, и в этом было что-то одновременно успокаивающее и тревожное. Под утро Лирсон всё же провалилась в тяжёлый сон, полный обрывочных видений: перламутровые осколки, вырастающие в огромные контрабасы, Бараш Крэксон с носом-смычком, дирижирующий оркестром из призраков, и Октавия, которая беззвучно плакала, прижимая к себе разбитый инструмент. Разбудил её запах свежезаваренного чая и яблочных кексов. — Просыпайтесь, Лирсон, — Бонс стояла над ней с чашкой в копытах. — Завтрак подан. И, если честно, вы храпели. — Я не храплю! — возмутилась Лирсон, садясь на кровати. — То есть... ну, может, чуть-чуть... от усталости. — Храпели вы, моя дорогая, как медвежук в период спячки, — невозмутимо сообщила Бонс. — Но я не в претензии. Храп — это, в конце концов, естественный процесс. В отличие от некоторых других вещей, которые нам предстоит сегодня сделать. Пинкстрейд уже вовсю уплетала кексы, сидя на подоконнике и болтая ногами. — А я сегодня с вами? — спросила она с надеждой. — А то вчера я тут целый день проторчала, только с горничными и болтала. Между прочим, я узнала ещё кучу всего! Например, что этот Тонкорий терпеть не может, когда его инструменты трогают без спросу. И что у него есть потайная комната! Горничная говорит, что туда даже убираться не пускают, только он сам заходит. И ещё она говорит, что из этой комнаты иногда по ночам доносится странный звук — будто струна гудит. Представляете? Бонс и Лирсон переглянулись. Струна гудит. Опять. — Потайная комната, — задумчиво повторила Бонс. — Это уже интересно. Очень интересно. Лирсон, вы понимаете, что это значит? — Что он там прячет что-то, связанное с нападениями? — предположила Лирсон. — Или кого-то, — добавила Бонс. — Или, что более вероятно, хранит доказательства. Улики. Может быть, даже тот самый контрабас, которым он пользовался, пока не обзавёлся копией. — Так мы сегодня пойдём туда? — Пинкстрейд аж подпрыгнула на подоконнике от нетерпения. — В эту потайную комнату? Будем взламывать замки, пробираться по карнизам, качааться на люстрах? — Ни в коем случае, — осадила её Бонс. — Мы пойдём официально. Снова под видом коллекционеров. Я покажу ему «реликвию Штрудельвари» — благо, в гостинице нашлась старая скрипка, в которую я вклеила затертую этикетку от спичечного коробка с инициалами мастера. В полумраке и при должном напоре сойдёт за что угодно. А пока он будет её разглядывать, вы, Пинкстрейд, постараетесь отвлечь дворецкого и выяснить, где именно находится эта потайная комната. — Я? — Пинкстрейд расплылась в счастливой улыбке. — Я отвлеку! Я так отвлеку, что он про всё на свете забудет! Я ему такое про кексы расскажу! — Только без фанатизма, — предупредила Бонс. — Нам нужно, чтобы он просто не стоял у дверей, а не чтобы у него случился сердечный приступ. — Обижаете, — фыркнула Пинкстрейд. — Я профессионал. Лирсон только вздохнула. Профессионал из Пинкстрейд был, мягко говоря, специфический, но выбора у них всё равно не было. К особняку они подошли ближе к полудню. Дождь наконец прекратился, но небо оставалось серым и хмурым, и мрачные башенки сэра Тонкория смотрелись на его фоне особенно зловеще. Лирсон несла в копытах футляр со «скрипкой Штрудельвари» и чувствовала себя ужасно глупо. С другой стороны, Бонс всегда знала, что делает, даже когда казалось, что она делает полную ерунду. Дворецкий открыл дверь с тем же каменным выражением морды, но при виде Пинкстрейд, которая тут же выскочила вперёд и засияла ему прямо в глаза всей своей розовой гривой, слегка опешил. — Здрасьте! — затараторила Пинкстрейд. — А мы снова! С той самой реликвией! Представляете, она у нас в футляре, такая красивая, такая древняя, что аж дух захватывает! А вы, я смотрю, сегодня особенно элегантны! Этот сюртук вам удивительно идёт, он подчёркивает строгость линий и благородство осанки! Вы случайно не из аристократов? У вас такая породистая морда! Дворецкий, который явно не ожидал такого натиска, открыл рот, но ничего не сказал. Каменное выражение его морды на миг сменилось растерянным, и этого мгновения хватило, чтобы Пинкстрейд просочилась внутрь, увлекая его за собой. — А скажите, у вас тут есть где присесть? Мы с дороги устали, а вы, наверное, целый день на ногах, это же такое испытание для копыт! Я вот, например, если долго стою, у меня сразу задние ноги болят, а у вас, небось, аристократические мозоли, с ними ещё сложнее... Голос Пинкстрейд удалялся в глубь коридора, и вскоре Лирсон с Бонс остались одни в холле. — Мозоли? На копытах? - пробормотала Лирсон. — Неважно. Действуем, — шепнула Бонс. — Держитесь за мной и помалкивайте. И постарайтесь выглядеть естественно. — Я постараюсь, — пообещала Лирсон, хотя понятия не имела, как выглядеть естественно, когда внутри всё дрожит от волнения. Они поднялись по лестнице и вошли в музыкальный салон. Сэр Тонкорий уже ждал их, сидя в том же кресле, в той же позе, будто и не вставал со вчерашнего дня. — А, мои дорогие коллекционеры! — воскликнул он, но в голосе его Лирсон почудилась фальшивая нотка. — Я уж думал, вы не придётесь. Дождь, знаете ли, располагает к тому, чтобы сидеть дома и никуда не выходить. — Мы люди обязательные, — улыбнулась Бонс, ставя футляр на стол. — Тем более когда речь идёт о такой редкости. Прошу, сэр Тонкорий, взгляните. Она открыла футляр. Внутри, на бархатной подушечке, лежала скрипка. Обычная старая скрипка, которую Бонс одолжила у хозяина гостиницы под предлогом того, что хочет «помузицировать вечером». В нее была вклеена ценой немалых вчерашних мучений Бонс с кривым пинцетом бумажка с вытертыми инициалами якобы Штрудельвари. Тонкорий склонился над инструментом. Лирсон затаила дыхание. — Хм, — протянул он. — Любопытно. Очень любопытно. Древесина, конечно, старая... но вот этот лак... и форма деки... вы уверены, что это подлинник? — Абсолютно, — не моргнув глазом, соврала Бонс. — Приобретено у потомственных антикваров с полуторавековой историей. С полным комплектом документов. Которые, к сожалению, остались в Понивилле. — Документы, документы... — Тонкорий взял скрипку в копыта и повертел её так и этак. — Без документов, знаете ли, сложно. Очень сложно. Но... допустим, я вам поверю. Что вы хотите за неё? — Мы не продаём, — мягко сказала Бонс. — Мы просто хотели показать знатоку. Услышать мнение. А заодно, если честно, попросить у вас совета. — Совета? — Тонкорий поднял бровь. — Видите ли, — Бонс понизила голос до заговорщического шёпота, — мы собираемся открыть в Понивилле небольшой музей музыкальных инструментов. И нам очень нужно понять, как правильно организовать хранение. Какая влажность, какая температура, как часто протирать... Мы слышали, что вы лучший специалист в этих вопросах во всём Кантерлоте. Тонкорий заметно оживился. Лесть действовала на него безотказно. — Ну, если так... — он отложил скрипку и встал с кресла. — Пойдёмте, я покажу вам свои условия хранения. У меня тут, знаете ли, специальный климат-контроль. Датчики влажности, увлажнители воздуха, особые чехлы... Всё по последнему слову техники. Он повёл их вдоль стеллажей, с гордостью демонстрируя термометры, гигрометры и прочие приспособления. Бонс кивала, задавала умные вопросы, восхищалась — и при этом незаметно оглядывалась по сторонам, запоминая расположение комнат и дверей. Лирсон плелась сзади, стараясь не вертеть головой, но краем глаза всё же заметила, что в дальнем конце салона есть ещё одна дверь — неприметная, под цвет стены, почти сливающаяся с панелями. Она дёрнула Бонс за крылатку, но та уже и сама всё видела. — А это что за дверь? — спросила Бонс небрежно. — Тоже хранилище? Тонкорий на мгновение замер. В глазах его мелькнуло что-то похожее на тревогу, но он быстро взял себя в руки. — А, это, — махнул он копытом. — Это просто чулан. Хлам всякий, старые футляры, подставки... Не стоит вашего внимания. — Понимаю, — кивнула Бонс. — У самой такой же есть. Вечно туда сваливаешь то, что выбросить жалко, а хранить негде. Она отвернулась и продолжила восхищаться датчиками влажности, но Лирсон заметила, как её глаза на мгновение блеснули. Чулан. Как же. В этот момент в салон влетела Пинкстрейд. Запыхавшаяся, растрёпанная, но сияющая, как начищенный пятак. — Я всё! — объявила она. — То есть мы с дворецким поговорили о жизни, о музыке, о кексах, и он такой милый оказался, когда разговорился! Представляете, он тоже любит кексы! Особенно с корицей! И ещё он рассказал, что... — Дорогая, — мягко перебила её Бонс, — мы как раз заканчиваем экскурсию. Сэр Тонкорий был так любезен, что показал нам свою коллекцию. Мы уже уходим. Тонкорий явно обрадовался тому, что визит подходит к концу. Он поспешно закивал и направился к выходу из салона, буквально выталкивая гостей в коридор. — Заходите ещё, — пробормотал он без особого энтузиазма. — Если будут вопросы... или ещё что показать... — Обязательно, — пообещала Бонс. — И спасибо за гостеприимство. Они спустились в холл, где их уже поджидал слегка ошалевший дворецкий, и наконец вышли на улицу. Только когда за ними закрылась тяжёлая дубовая дверь, Лирсон выдохнула. — Бонс, — зашептала она, — эта дверь! Та, про которую он сказал «чулан»! Вы видели? — Видела, — кивнула Бонс. — И более того, я заметила кое-что ещё. На полу перед этой дверью — свежие царапины. Будто что-то тяжёлое недавно вывозили и завозили обратно. Несколько раз. — Контрабас! — догадалась Пинкстрейд. — Именно. Или его копия. А теперь, Пинкстрейд, рассказывайте, что вам удалось узнать от дворецкого. И покороче, без кексов. Пинкстрейд надулась, но послушалась: — Ну, этот дворецкий, его зовут Доббин, он служит у Тонкория уже десять лет. Говорит, что хозяин всегда был странным, но в последнее время совсем с катушек съехал. Стал по ночам где-то пропадать, возвращается злой, иногда в грязи. А ещё Доббин говорит, что недели две назад хозяин приказал ему ни под каким предлогом не входить в ту самую комнату, про которую вы говорили. Даже уборку там теперь сам делает. И ещё... Пинкстрейд понизила голос до шёпота, хотя вокруг никого не было: — Доббин говорит, что слышал оттуда звуки. По ночам. Низкие такие, гулкие. Будто кто-то по струнам бьёт. Он думал, может, хозяин играет, но хозяин не играет — он только коллекционирует. У него копыта не поставлены. — Значит, это был не он, — задумчиво произнесла Бонс. — Кто-то другой. Или что-то другое. Лирсон, вы понимаете, что это значит? — Что в этой комнате кто-то есть? — предположила Лирсон. — Или что-то, что издаёт звук само по себе, — поправила Бонс. — Механизм. Или запись. Но скорее — кто-то тренируется. Отрабатывает удары. — На контрабасе? — ужаснулась Лирсон. — Именно. Теперь у нас есть всё, чтобы нанести визит сегодня ночью. Самим. Без приглашения. Пинкстрейд радостно взвизгнула и запрыгала на месте. — Ночью! Красться! По тёмным коридорам! Залезать в окна! Я всегда мечтала! — Тише, — осадила её Бонс. — Это не игра. Если нас поймают, Тонкорий заявит о взломе, и Крэксон с удовольствием посадит нас в соседнюю камеру с Октавией. Так что надо быть предельно осторожными. Лирсон поёжилась. Ночное проникновение в особняк потенциального преступника не входило в список вещей, которые она мечтала сделать в этой жизни. Но выбора не было. Остаток дня прошёл в томительном ожидании. Бонс пузырила трубку и чертила на салфетке план особняка, восстанавливая его по памяти. Пинкстрейд без конца приставала к ней с вопросами «а что если» и «а вдруг». Лирсон сидела в углу и пыталась унять дрожь в лапках, попивая чай с мятой маленькими глоточками. Когда часы пробили одиннадцать и город погрузился в темноту, они выскользнули из гостиницы. Ночь была тёмной, безлунной — спасибо тучам, которые так и не разошлись. Это играло им на руку. Бонс вела их знакомой дорогой, легко ориентируясь в потёмках, будто кошка. Особняк возвышался на холме чёрной громадой, только в одном окне на втором этаже горел тусклый свет. — Его кабинет, — шепнула Бонс. — Или спальня. Будем надеяться, что он скоро ляжет. Они затаились в кустах напротив главного входа. Ждать пришлось недолго — минут через двадцать свет погас. — Пошли, — скомандовала Бонс. Они обогнули особняк и оказались у небольшого окошка на уровне земли — судя по всему, ведущего в подвал. Бонс легонько толкнула раму, и та, к счастью, поддалась. — Подвал, — прошептала она. — Отсюда можно пробраться в основной дом. Тихо. И держитесь за мной. Лирсон, дрожа, полезла в окошко. В подвале пахло сыростью, мышами и ещё чем-то сладковатым, неуловимо знакомым. Она не сразу поняла, что это запах политуры — того самого лака, которым покрывают музыкальные инструменты. — Туда, — Бонс указала на лестницу, ведущую наверх. Они поднялись и оказались в коридоре, который Лирсон смутно узнала — он вёл к музыкальному салону. Всё было тихо, только где-то вдалеке мерно тикали старинные часы. Дверь в салон оказалась незаперта. Бонс приоткрыла её, прислушалась и скользнула внутрь. Пинкстрейд и Лирсон последовали за ней. В темноте салон выглядел ещё более жутко, чем днём. Инструменты на стеллажах казались призраками, застывшими в немом крике. Лунный свет, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, выхватывал то гриф скрипки, то изгиб арфы, то чёрный провал контрабасовой деки. Бонс уверенно направилась к той самой неприметной двери. Подошла, приложила ухо — и замерла. — Там кто-то есть, — одними губами произнесла она. Лирсон прислушалась. И правда — из-за двери доносился едва слышный звук. Низкий, вибрирующий. Гул струны. Бонс осторожно нажала на ручку. Дверь поддалась. За ней оказалась небольшая комната, освещённая тусклым ночником. И в этой комнате, спиной к ним, стоял кто-то, держа в копытах контрабас. Тот самый — с перламутровой инкрустацией. Пони медленно занёс смычок над инструментом, явно собираясь ударить. — Ни с места! — рявкнула Бонс, включая свет. Пони резко обернулся. И Лирсон ахнула. Перед ними стоял... сэр Тонкорий. Но не надменный и холёный, каким они видели его днём, а растрёпанный, с безумным блеском в глазах и перекошенной от злобы мордой. — Вы?! — заорал он. — Как вы сюда попали?! — Через окно, — спокойно ответила Бонс. — А вы, я вижу, решили немного поупражняться перед следующим концертом? Или перед следующим нападением? — Замолчите! — завизжал Тонкорий. — Вы ничего не понимаете! Это ради неё! Ради Октавии! Она должна была играть только классику! Только настоящее искусство! А эта... эта выскочка с её дребезжалками испортила её, отравила! Я хотел спасти её! — Спасти? — Бонс шагнула вперёд. — Подставляя её? Сажая в тюрьму? — Это временно! — Тонкорий вцепился в контрабас, как в спасательный круг. — После того как ту бездарность выгонят из города, Октавия поймёт, что ошиблась, вернётся к истокам, и я... я буду рядом! Я помогу ей! Я всё для неё делаю! — Вы делаете только для себя, — жёстко сказала Бонс. — Для своего больного эго. Октавия никогда не будет с вами. И сейчас, когда вы ударили очередного критика этим контрабасом, вы перешли все границы. Игра окончена, сэр Тонкорий. Тонкорий зарычал и вдруг занёс контрабас над головой, явно намереваясь обрушить его на Бонс. Пинкстрейд среагировала быстрее, чем Лирсон успела вскрикнуть. Она подпрыгнула, ухватилась за люстру и, раскачавшись, врезалась в Тонкория всеми четырьмя копытами. Тот охнул, выронил инструмент и рухнул на пол, увлекая за собой Пинкстрейд. Контрабас с оглушительным грохотом разлетелся в щепки. — Ай! — завопила Пинкстрейд, вылезая из-под поверженного противника. — Кажется, я сломала люстру! И, кажется, этого дяденьку! Ой, мамочки, а он дышит? — Дышит, — подтвердила Бонс, наклоняясь над Тонкорием. — Просто в отключке. Пинкстрейд, вы гений. — Я знаю, — скромно ответила та, отряхиваясь. — А люстру я не специально. Она сама. В коридоре послышался топот и встревоженные голоса. Дворецкий и, кажется, кто-то ещё бежали на шум. — Надо уходить, — сказала Бонс. — Быстро. Полиция тоже на подходе. — А он? — Лирсон кивнула на распростёртого Тонкория. — А он никуда не денется. Мы оставим здесь кое-что для Крэксона. Бонс достала из кармана тот самый перламутровый осколок и положила его на грудь Тонкория. Рядом пристроила смычок, валявшийся в углу. — Улики, — пояснила она. — Теперь даже Крэксон не сможет всё испортить. Бежим. Они выскочили из потайной комнаты, пронеслись через салон, скатились по лестнице в подвал и вылезли в то же окошко. Сердце Лирсон колотилось где-то в горле, ноги подкашивались, но она бежала, не останавливаясь, пока они не оказались далеко от особняка, в безопасности городского парка. Только там они перевели дух. — Бонс, — выдохнула Лирсон, падая на скамейку. — Он сознался. Он правда во всём сознался! И вы это записали? — Записала, — Бонс похлопала себя по карману крылатки, где лежал маленький диктофон. — Теперь у нас есть не только улики, но и признание. Завтра идём к принцессе Селестии. Без Крэксона. Пусть она решает, как выпутать из этого бардака Октавию и наказать виновного. — А я? — Пинкстрейд сияла, несмотря на растрепанную гриву и синяк под глазом. — Я молодец? — Вы герой, — торжественно сказала Бонс. — Сегодня вечером вы заслужили самый большой кекс во всём Кантерлоте. — Ура! — завопила Пинкстрейд, и её крик разнёсся по пустынному парку, распугав спящих ворон. Лирсон сидела на скамейке, смотрела на звёзды, проглядывающие сквозь разрывы в тучах, и думала о том, что сегодняшняя ночь запомнится ей надолго. Очень надолго. Наверное, на всю жизнь. Бонс достала трубку, примочила и выпустила в небо огромный, переливчатый пузырь. Он взлетел выше фонарей, выше деревьев, выше башен Кантерлота и лопнул, рассыпавшись мириадами крошечных искр. — Красиво, — прошептала Лирсон. — Да, — согласилась Бонс. — Очень красиво. Особенно если учесть, что завтра нам предстоит объяснять принцессе, почему мы вломились в чужой особняк и поломали люстру. Пинкстрейд хихикнула. — А я скажу, что это был честный бой! За справедливость! — Скажете, — кивнула Бонс. — Обязательно скажете. А я пока подумаю, как смягчить принцессин гнев. В конце концов, мы раскрыли дело, нашли настоящего преступника и спасли невиновную. Это стоит одной люстры. Надеюсь. Они ещё немного посидели в тишине, слушая, как город засыпает вокруг них, а потом медленно побрели в гостиницу. Впереди был новый день. И новая глава их записок. *** Глава 5, в которой герои встречаются с принцессой, а Бараш Крэксон краснеет в сорок оттенков багрового Утро после ночного приключения выдалось для Лирсон тяжёлым. Она проснулась с ощущением, что по ней прошёлся табун буйных пони, а потом ещё и станцевал джигу. Каждая мышца ныла, в голове шумело, а перед глазами то и дело всплывала картина: сэр Тонкорий, заносящий контрабас над головой Бонс, и Пинкстрейд, летящая на него с люстры, как розовая комета возмездия. Бонс, как ни в чём не бывало, уже сидела за столиком с чашкой чая и перебирала записи. Выглядела она так, будто не лазала прошлой ночью по подвалам и не убегала от разъярённого дворецкого, а мирно проспала все десять часов в комфортабельной постели. — Проснулись, Лирсон? — спросила она, не оборачиваясь. — Как самочувствие? — Как будто меня переехала телега с камнями, — честно призналась Лирсон. — А потом ещё раз переехала, для верности. — Это адреналин, — пояснила Бонс. — Ночью он помогал вам бежать и не чувствовать усталости, а утром наступила расплата. Выпейте чаю, полегчает. И съешьте кекс. Пинкстрейд уже сбегала в кондитерскую. Пинкстрейд, сидевшая на подоконнике с кексом в одной лапке и вторым кексом в другой, радостно помахала Лирсон свободным хвостом. — Я всем купила! С клубникой, с малиной, с кремом и с шоколадной крошкой! Ешьте, поправляйтесь, набирайтесь сил! Сегодня ответственный день! — Сегодня мы идём к принцессе Селестии, — напомнила Бонс. — И от того, как мы себя преподнесём, зависит судьба Октавии. И наша тоже, если честно. За проникновение в чужой особняк и разбитую люстру нам может здорово влететь. — А мы скажем правду! — беспечно отмахнулась Пинкстрейд. — Что ловили преступника! Что спасали невиновную! Что люстра сама упала, я её почти не трогала! — Почти, — хмыкнула Бонс. — Ладно, будем надеяться, что принцесса окажется в добром расположении духа. Завтракайте, одевайтесь, и через час выходим. Дворец принцессы Селестии находился в самом сердце Кантерлота, на вершине холма, откуда открывался вид на весь город. Это было величественное здание из белого мрамора с золотыми шпилями, утопающее в зелени королевского сада. Лирсон каждый раз, глядя на него, невольно чувствовала себя Очень Маленькой Пони, но сегодня это чувство усилилось в десять раз. Всё-таки идти на приём к правительнице Эквестрии после ночного проникновения в чужой особняк было волнительно. У входа их встретил церемониймейстер — важный единорог в расшитой золотом ливрее. Он оглядел троицу с ног до головы таким взглядом, будто они были не гостями, а клопами, явившимися проситься на королевский бал. — Госпожа Бонс? — осведомился он тоном, не предвещавшим ничего хорошего. — Принцесса ожидает вас. Прошу следовать за мной. И, э-э-э... ваша спутница... она всегда так выглядит? Пинкстрейд, успевшая по дороге заблудиться в клумбе с пионами и теперь имевшая розово-желтую шерсть в разводах, расплылась в счастливой улыбке. — Это я экспериментирую с природными красителями! — объяснила она. — Очень полезно для шерсти, знаете ли. Витамины. Церемониймейстер открыл рот, закрыл и, видимо, решил не углубляться. Они прошли через анфиладу роскошных залов, мимо фресок с изображением исторических событий и портретов великих пони прошлого. Лирсон старалась не вертеть головой, но глаза разбегались. Этой красотой она никогда не уставала любоваться. Наконец они оказались перед высокими резными дверями тронного зала. Церемониймейстер распахнул их и объявил: — Госпожа Бонс и сопровождающие её лица! Тронный зал был огромен. Солнечный свет лился сквозь витражные окна, расписывая мраморный пол разноцветными узорами. У дальней стены, на возвышении, стоял трон, и на нём восседала сама принцесса Селестия. С тех пор, как Лирсон видела её раньше вблизи, а не во время официальных церемоний по телевизору, принцесса стала, казалось, ещё величественнее. Её белоснежная шерсть сияла, разноцветная грива переливалась всеми цветами радуги и струилась, словно под водой, а глаза смотрели одновременно строго и мягко. Рядом с троном, в углу, переминаясь с ноги на ногу, стоял Бараш Крэксон. Вид у него был такой, будто он только что проглотил кактус и теперь натужно пытался его переварить. — Подойдите ближе, — произнесла принцесса голосом, похожим на перезвон колокольчиков. Они подошли и поклонились. Пинкстрейд, увлёкшись, поклонилась так низко, что стукнулась лбом о пол, но, кажется, даже не заметила этого. — Ваше величество, — начала Бонс, выпрямляясь. — Благодарю за то, что согласились принять нас. — Бонс, — принцесса улыбнулась, и от этой улыбки зал словно стал светлее. — Я рада вновь видеть вас в Кантерлоте, тем более что много слышала о ваших новых успехах от Твайлайт. К слову, ее мнение о ваших способностях лишь растет. И несомненно, коль скоро вы просите аудиенции по срочному делу, это должно быть важно. Тем более, — она бросила короткий взгляд на Крэкстона, — инспектор Крэксон уже представил мне свою версию событий, и, признаться, она меня не вполне убедила. Крэксон побагровел так, что даже нос приобрёл цвет спелого помидора. — Ваше величество! — воскликнул он. — Я провёл тщательное расследование! У меня есть подозреваемая, есть орудие, есть свидетели! Эти... эти любители только мешаются под ногами и путают следы! — Инспектор, — мягко остановила его принцесса, — позвольте им высказаться. Я хочу услышать обе стороны. Бонс шагнула вперёд. — Ваше величество, я не буду тратить ваше время на длинные речи. Позвольте представить вам факты. Она выложила на специальный столик, который тут же пододвинул церемониймейстер, несколько предметов: диктофон, перламутровый осколок и фотографию контрабаса из потайной комнаты, которую Лирсон умудрилась сделать на телефон, пока Пинкстрейд разбиралась с Тонкорием. — Это орудие преступления, — сказала Бонс, указывая на фотографию. — Контрабас-копия, принадлежащий сэру Тонкорию. На нём есть свежие следы ударов, и один из перламутровых осколков, которые вы видите, был найден мной на месте последнего нападения. Второй осколок — с того же инструмента. Они идеально совпадают. Принцесса взяла осколки, повертела их в копытах, всмотрелась. — Продолжайте. — Мои помощницы и я, — Бонс кивнула в сторону Лирсон и Пинкстрейд, — провели собственное расследование. Мы опросили пострадавших, выяснили, что перед каждым нападением они слышали низкий гул, похожий на вибрацию струны. Мы навестили сэра Тонкория под видом коллекционеров и обнаружили, что у него в особняке есть потайная комната, куда он никого не пускает. Прошлой ночью мы проникли в эту комнату и застали сэра Тонкория с поличным. Он репетировал очередной удар. Крэксон фыркнул. — Проникли! — воскликнул он. — Ваше величество, вы слышите? Они сами признаются в противозаконных действиях! Это взлом! Это нарушение границ частной собственности! — Инспектор, — принцесса подняла копыто, призывая к тишине. — Давайте дослушаем. Что было дальше, Бонс? — Дальше сэр Тонкорий попытался напасть на меня с этим контрабасом, — спокойно продолжала Бонс. — Моя помощница Пинкстрейд предотвратила нападение, обезвредив преступника. При этом, к сожалению, пострадала люстра. Но главное — я успела записать его признание на диктофон. Она нажала кнопку. Из динамика раздался истеричный голос Тонкория: «Вы ничего не понимаете! Это ради неё! Ради Октавии! Я хотел спасти её от этой бездарности!» Принцесса слушала, и лицо её становилось всё серьёзнее. Когда запись закончилась, она некоторое время молчала, а потом перевела взгляд на Крэксона. — Инспектор, у вас есть что возразить? Крэксон открыл рот, закрыл, снова открыл. Он напоминал рыбу, выброшенную на берег. — Я... это... они могли подделать! — выпалил он наконец. — Запись можно сфабриковать! А эти осколки... мало ли откуда они! — Ваше величество, — вмешалась Лирсон, удивившись собственной смелости, — мы можем привести свидетеля. Дворецкий сэра Тонкория, пони по имени Доббин, подтвердит, что его хозяин вёл себя странно, пропадал по ночам и никого не пускал в потайную комнату. А горничная подтвердит, что в дни нападений он возвращался под утро в грязи и злой. Принцесса чуть приподняла бровь, и Лирсон показалось, что в глазах её мелькнуло одобрение. — Видите, инспектор, — сказала она мягко, — у госпожи Бонс не только улики, но и свидетели. А что у вас? Кроме смычка, который, как выясняется, даже не был орудием преступления? Крэксон совсем побагровел и как-то странно задышал. Казалось, ещё немного — и он рухнет в обморок прямо на мраморный пол. — Я... я... — промямлил он. — Но Октавия... у неё же мотив! И смычок её! — Смычок подбросили, — терпеливо объяснила Бонс. — Чтобы отвести подозрения от настоящего орудия. И заодно подставить невиновную. Сэр Тонкорий ненавидел Винил Скретч и хотел, чтобы Октавия бросила её и вернулась к чистой классике. Он считал, что действует во благо искусства. И во благо самой Октавии. — Какое извращённое понятие о благе, — покачала головой принцесса. — Бедная Октавия. Сколько времени она провела в камере по ложному обвинению? — Два дня, — буркнул Крэксон. — Всего два дня! — Два дня — это ОЧЕНЬ много, если ты невиновен, — отрезала принцесса. — Инспектор, я крайне разочарована. Вы позволили личной неприязни к госпоже Бонс помешать вашему расследованию. Вы не провели должной экспертизы, не проверили алиби, не искали других подозреваемых. Вы просто схватили первого, кто попался под копыто, и объявили его виновным. Крэксон втянул голову в плечи и, кажется, даже уменьшился в размерах. — Приношу свои извинения, ваше величество, — выдавил он. — Я... я исправлюсь. — Исправитесь, — согласилась принцесса. — Но не здесь. Вы отстраняетесь от должности на время проведения служебной проверки. А расследование передаётся... — она на мгновение задумалась, — ...госпоже Бонс. Как внештатному консультанту. Лирсон ахнула. Бонс же осталась невозмутимой, только чуть заметно дёрнулось её ухо. — Ваше величество, — начала она, — я польщена, но я больше не служу закону официально... — Я знаю, — улыбнулась принцесса. — Именно поэтому я вам и доверяю. Вы не связаны бюрократией, вы не боитесь начальства и у вас есть природный дар видеть суть вещей. Доведите это дело до конца официально. Арестуйте сэра Тонкория, освободите Октавию, и пусть справедливость восторжествует. Справитесь? — Справлюсь, — коротко ответила Бонс. — Вот и отлично. — Принцесса встала с трона, давая понять, что аудиенция окончена. — И, Бонс, напомню... я буду рада видеть вас в Кантерлоте в любое время. Даже без повода. Просто в гости. Она перевела взгляд на Пинкстрейд, которая всё это время стояла смирно, только изредка почёсываясь и разбрасывая вокруг себя лепестки пионов. — А вы, Пинкстрейд, — сказала принцесса с теплотой в голосе, — за проявленный героизм получаете личное приглашение на королевский бал в конце сезона. Там как раз должен пройти Всемирный Фестиваль Кексов. Пинкстрейд взвизгнула так, что церемониймейстер подпрыгнул на месте, и бросилась было обнимать принцессу, но вовремя остановилась, вспомнив о субординации. — Спасибо! — выпалила она. — Спасибо, ваше величество! Я приду! Я приведу с собой всех! То есть я приду одна, но с огромным аппетитом! Селестия рассмеялась — мелодично и искренне. — Буду ждать. А теперь ступайте. У вас есть работа. В полицейском участке их ждала суета. Крэксон, мрачнее тучи, передавал дела, а Бонс с официальными полномочиями отправилась в камеру к Октавии. Лирсон пошла с ней. Ей хотелось увидеть момент освобождения. Октавия сидела на скамье в камере, обхватив голову копытами, и выглядела такой несчастной, что у Лирсон защемило сердце. При виде Бонс она вскинулась, и в глазах её затеплилась надежда. — Бонс? — прошептала она. — Это вы? Вас что, тоже арестовали? — Нет, — улыбнулась Бонс. — Я пришла вас освобождать. Вы невиновны. Настоящий преступник найден и дал признательные показания. Октавия заморгала, не веря своим ушам. — Как? Но смычок... улики... — Подстава, — коротко сказала Бонс, открывая дверь камеры ключом, который ей вручил дежурный сержант. — Выходите. Винил Скретч ждёт вас в гостинице. И, кажется, она уже второй день не спит от переживаний. Октавия вышла из камеры на негнущихся ногах, шатаясь, как пьяная. Лирсон поддержала её под локоть. — Я не понимаю, — бормотала виолончелистка. — Кто? Зачем? — Сэр Тонкорий, — ответила Бонс. — Ваш поклонник и меценат. Решил, что таким образом спасёт вас от дурного влияния современной музыки. Псих, одним словом. Октавия остановилась, и лицо её исказилось гримасой боли. — Тонкорий? — переспросила она. — Но он же всегда был так добр ко мне! Цветы дарил, на концерты приглашал, замечательный инструмент тоже подарил... — Именно поэтому, — вздохнула Бонс. — Этим самым инструментом он даже отоварил первую жертву, после чего счел весьма символичным преподнести его вам в дар, а затем приобрел его копию. Доброта и одержимость часто ходят рядом. Особенно когда речь идёт о любви к искусству. Идёмте, Октавия. Вас ждут. В гостинице «Музыкальная пауза» их встретила Винил Скретч. Увидев Октавию, она сначала замерла, а потом бросилась к ней с такой скоростью, что снесла по пути журнальный столик и пару кресел. — Октавия! — заорала она, вцепляясь в подругу. — Ты живая! Ты свободная! Я чуть с ума не сошла! Эти идиоты полицейские ничего не хотели слушать, я им говорила, говорила, а они только мычали! Я уже хотела идти штурмом брать участок, у меня и план был, и динамит нашёлся старый, но Пинки сказала, что динамит не надо, потому что потом восстанавливать участок меня и заставят... Октавия слабо улыбнулась и обняла её в ответ. — Тише, тише, — прошептала она. — Я здесь. Я в порядке. Спасибо тебе. — Не мне спасибо, — Винил отстранилась и ткнула копытом в сторону Бонс. — Вот кому спасибо. И вон той розовой, которая в пионах. Они всё раскопали. Пинкстрейд, уже успевшая частично отчиститься от цветочной пыльцы, сияла. — Это было несложно! — заявила она. — Подумаешь, проникнуть в особняк, разбить люстру, повалить маньяка... Для меня это раз плюнуть! — Люстру? — переспросила Октавия. — Не обращайте внимания, — отмахнулась Бонс. — Производственные издержки. Главное, что теперь всё позади. Сэр Тонкорий арестован, и ему предъявлены обвинения в серии нападений. Октавия, вам нужно будет дать показания, но это формальность. Всё кончено. Винил Скретч вдруг хлопнула себя по лбу и метнулась в угол, где стоял её чемодан с аппаратурой. — Я хочу кое-что сделать, — объявила она, роясь в проводах. — В знак благодарности. И вообще, я это давно задумала, но всё руки не доходили. Она извлекла из чемодана маленькую колонку, подключила её к плееру и нажала кнопку. Из колонки полилась музыка. Странная, необычная, но завораживающая — смесь классической виолончели и электронных битов, переплетённых так искусно, что невозможно было понять, где заканчивается одно и начинается другое. — Это для тебя, — сказала Винил Октавии. — Называется «Ода дружбе». Я её сочиняла, пока ты сидела в тюрьме. Думала, если ты выйдешь, сыграем вместе. Ну как? Похоже на правду? Октавия слушала, и глаза её наполнялись слезами. Не горькими, а светлыми, благодарными. — Это прекрасно, — прошептала она. — Это самое прекрасное, что я слышала. — Значит, не зря я провода паяла, — довольно кивнула Винил. — А теперь пошли есть. Я заказала в номер пиццу. Три огромные пиццы. На всех хватит. — И кексы! — напомнила Пинкстрейд. — И кексы, — согласилась Винил. — Целую коробку кексов. Они сидели в номере, ели пиццу, запивали её кокер-колой и слушали музыку. Октавия оживала на глазах — щёки порозовели, в глазах появился блеск, она даже начала улыбаться и шутить. — Знаете, — сказала она вдруг, — а ведь я всю жизнь думала, что классика и современность несовместимы. Что они как огонь и вода. А теперь понимаю — они просто разные. И могут быть прекрасны по-своему. И даже вместе, если найти правильный подход. — Тонкая натура, — кивнула Бонс, прихлёбывая чай, — не в том, чтобы бить по головам контрабасом, а в том, чтобы слышать музыку даже там, где вам кажется, что её нет. Ваш поклонник, сэр Тонкорий, этого так и не понял. — Бедный, — вздохнула Октавия. — Он ведь, наверное, искренне считал, что желает мне добра. — Искренность не оправдывает жестокость, — жёстко сказала Бонс. — Никогда. Запомните это. Они помолчали. Потом Пинкстрейд, доевшая уже третью пиццу, вдруг хлопнула себя по лбу: — А Бараш-то Крэксон! Помните его морду, когда принцесса его отстранила? Он же краснел, как рак, которого сварили заживо! Я чуть не лопнула со смеху, но сдержалась, потому что этикет! — Вы молодец, — похвалила Лирсон. — Я тоже с трудом сдерживалась. — Он ещё долго будет помнить этот день, — усмехнулась Бонс, набивая трубку. — Но, может быть, это пойдёт ему на пользу. Научится слушать других, а не только себя. Она примочила и выпустила в потолок огромный, идеально круглый пузырь. Он взлетел, переливаясь всеми цветами радуги, и лопнул, рассыпавшись тысячью крошечных искр. Вечером, когда город зажёг огни и Кантерлот засиял тысячами огней, они вышли на балкон гостиницы. Внизу шумели улицы, где-то играла музыка, пахло жареными каштанами и счастьем. — Завтра мы уезжаем, — сказала Бонс. — Дело закрыто, пора домой. — Жалко, — вздохнула Пинкстрейд. — Здесь весело. — В Понивилле тоже весело, — возразила Лирсон. — И там нас ждут Твайлайт, Эпплджек, Рарити... И другие наши друзья. — И новые дела, — добавила Бонс. — Потому что старые имеют привычку заканчиваться, а новые — начинаться. Так устроен мир. Октавия и Винил вышли на балкон следом. — Мы никогда не забудем того, что вы для нас сделали, — сказала Октавия. — Если вам когда-нибудь понадобится помощь — музыкальная или любая другая — вы только позовите. — Обязательно позовём, — пообещала Бонс. — А вы, девчата, берегите друг друга. И не давайте никому портить вашу музыку. Никакими способами. — Обещаем, — в один голос ответили они и рассмеялись. Ночь опускалась на Кантерлот, звёзды зажигались одна за другой, и где-то вдали, за холмами, уже светился огнями родной Понивилль. Лирсон стояла на балконе, смотрела на звёзды и думала о том, как же хорошо, что на свете есть справедливость. И что есть Бонс. И что есть друзья, готовые прийти на помощь в любую минуту. — Лирсон, — окликнула её Бонс. — Идите чай пить. Остынет. — Иду, — отозвалась Лирсон и, бросив последний взгляд на ночное небо, вернулась в комнату, где пахло пиццей, кексами, трубкой Бонс и счастьем.