Жертвой являешься ты

      Он ненавидел две разные стороны одной медали своей бесконечной жизни. Одна из них — это та, в которой он наслаждается убийством никчемных гнилых людей, ощущает каждой клеточкой кожи их страх, упивается их истошными предсмертными криками, и с каждым разом становится сильнее. Способность безгранично развиваться — то, чего у этих мракобесных уродов никогда не будет. Вторая же — та, в которой он каждый день чувствует себя полнейшим ничтожеством перед давлением преследовавшего его чувства вины.       Она была прекрасна как закрытый бутон лотоса. Нежнейшие лепестки его, легкие как первые снежинки, вот-вот бы распустились. Он увял ровно так же быстро, как появился на свет. И алые капли вовеки окрапили не только нежность его драгоценного бутона, уберечь который не получилось, но и его сердце, врезались глубоко-глубоко в самую чувствительную его точку.       Он ведь правда старался оберегать этот цветочек. Сохранить этот блеск ее прекрасных глаз, горящих огоньком, стремящихся к жизни… Хрупкостью своей Коюки не соответствовала внутренней силе. Изо дня в день она смотрела без страха смерти в глаза, не теряя своей детской непосредственности, искренне говорила ему: «Я благодарна богам, что ты у меня есть», а после роняла тихое: «Прости за хлопоты». Дурочка. Знала бы она, насколько велика была радость для него каждый день хотя бы видеть ее.       Коюки иногда говорила, что боязнь смерти не сравнится с боязнью быть забытой родным отцом и Аказой. Пока ее помнят, она будет жить. Он уверял ее, что такого не произойдет.       И Аказа не забыл. Сдержал слово.       Она до сих пор жила в его разуме, в его душе, сердце, во снах. Являлась образом давно минувших дней, все так же красива, брала его лицо в свои миниатюрные ладошки и целовала его нос. Горечь слез стирала поцелуями, шептала тихо-тихо: «Я с тобой, Хакуджи».       Просыпаясь каждый раз в слезах, Аказа разрывал плоть груди руками. Пустота внутри изнывала от тоски и боли.       Бесконечность жизни — его проклятие. Из века в век Аказа несет это бремя, терзаемый муками совести. Не успел, не уберег, все потерял… — Что с тобой, Аказа? — голос, что раздался прям над ухом, вывел демона двенадцати лун из очередного забвения. Надменный голос, который он ненавидел всей душой. — Поел плоти пьяницы и теряешься в пространстве? — Сгинь, — коротко бросает Аказа, отворачиваясь от второй высшей луны.       Коюки была той, кому он доверился впервые в своей жизни, она знала его всего, когда он был Хакуджи. И Коюки — единственный свет его никчемного существования, унесла все эти знания с собой в рай. Более никто не мог его знать, тем более не смел лезть под шкуру.       Раззадоренный отблеск переливающихся разными цветами глаз впивается в затылок Аказы. Тот, чувствуя это, сжимает кулаки до набухания вен и готовится к новому бессмысленному потоку слов. — Ну же, Аказа, мы ведь с тобой друзья. Ты можешь мне довериться.       Его наивная дружелюбная интонация выводит из себя. И Аказа, и сам Доума прекрасно понимают, что за этой напускной непосредственностью скрывается. Впрочем, вторая высшая луна так сладко и уверенно об этом говорит, что и сам верит в это. То, когда Аказа выбил ему челюсть, он до сих пор считает их дружеским приветствием.       Доума умело скрывает факт того, что он — настоящий психопат, лишенный всякого намека на эмпатию, личность которого спрятана за маской беззаботности и мнимым добродушием. И именно это одна из причин, по которым он омерзителен Аказе. Будь его воля, он бы навсегда лишил Доуму умения издавать хоть какие-то звуки.       В ответ третья высшая луна ничего не отвечает, наивно подумав, что вскоре демон отвалит сам. Однако, его умение управлять чужими эмоциями все же не оставляет его равнодушным. — Дорогой Аказа, мы оба знаем, что стоит за твоей показательной хладнокровностью, — Доума кладет руку ему на плечо, его размеренный голос и жар дыхания обвивает шею, подобно змее, душит и заставляет его терпение надломиться. — а также за твоим отношением к поеданию женщин. Как можно отказаться от этого?       Он настигает его, как хищник жертву. Голос, тембр и тон, будто сладкое саке, переливаются в его ушах. На виске вздувается вена. Пальцы пробивают ладонь насквозь от сдерживаемой злости. Аказа не успевает за своим порывом вырвать ему кадык, не дав возможности договорить предложение. — Кем же она была?       Эти растяжительные нотки в его голосе, ударение на третье слово, одно лишь упоминание срывают ему крышу. Аказа хватает Доуму за шею, зажав все дыхательные пути. Аказа скалит клыки. Доума довольно улыбается. — Я вижу, ты очень расстроен… — хрипит вторая высшая луна. Аказа преграждает ему путь к кислороду, заставляя задыхаться.       Аказа бросает демона, впечатав ногу в его грудь. Пульсирующие ненависть, ярость и отчаяние в его глазах, как же они очаровательны! Доума одаряет его восхищенным взглядом своих налившихся кровью глаз, упивается всем этим и умоляет не останавливаться. — Прежде, чем я вырву тебе гортань, я позволю тебе закончить предложение, — без эмоций бросает Аказа, смотря на него сверху вниз.       Доума усмехается. Аказа кривит лицо. Им обоим понятно, что в честной битве выиграет первый. Но как же умиляет его уверенность в себе и отсутствие страха у Аказы. Вздохнув полную грудь кислорода, демон так же размеренно и легко продолжает: — Позволь помочь! Вымести на мне свой гнев, как в прошлые разы!       Аказа не меняется в лице. Тратить время на удовлетворение мазохистских наклонностей Доумы было выше его достоинства, однако он с великим удовольствием удовлетворял свои садистские с его помощью. Иногда этот дотошный напыщенный павлин появлялся в самый подходящий момент и каждый раз выводил его на бурное воплощение своих больных фантазий. Быть жертвой хищника было ему противно, однако как же приятно было делать ему больно, представлять на его месте убийц его первой любви.       Третья высшая луна, не изменившись в лице, делает то, что обещал: пробивает кожу Доумы пальцами, рвет мышцы и связки и вырывает ему гортань, с отвращением бросает рядом. Доума захлебывается собственной кровью и нарастающим возбуждением. Ему не нужно было произносить и слова, чтобы еще больше вывести Аказу своим вызывающим взглядом, побуждающим к действиям.       Аказа выбивает ему нижнюю челюсть, отрывает от головы с мясом, его же клыками вырывает артерии и капилляры в уже затягивающейся ране. Доума закатывает глаза, пытается найти свою выброшенную гортань и, взяв в руки, поглощает кожей, восстанавливая дыхательные пути. Вернув способность говорить вместе с челюстью, он не роняет ни слова, лишь только издает хрипящие звуки, похожие на стоны.       Кровь впитывается одеждой, булькает в открытой ране, которую Доума не удосуживается заживить до конца. Наблюдает за тем, как хладнокровие на лице Аказы меняется на перекошенное болью, отчаянием и яростью, и сколь же восхитительны были эти изменения! Его боль физическая нисколько не сравнится с его болью эмоциональной. Редко он видит демона в таком состоянии, и оно вызывает у него волну мурашек. — Убери свою радостную физиономию! — восклицает третья высшая луна, полоснув его смачным ударом по лицу. — Не могу, милый Аказа! Ты так невероятен в своей злости! — с довольством и безумным взглядом отвечает ему Доума. — Мерзко смотреть, — Аказа сплевывает рядом с его лицом, разрывая ткань его штанов. Именно сейчас, как ему кажется, они меняют позиции, и в роли жертвы выступает уже Доума.       Пульсирующая по всему телу боль вводит Доуму в абсолютное наслаждение. Он жадно хватает ртом воздух, кашляет кровью и не может насытиться этим сумасшествием.       Новая волна дрожи пробивает насквозь. Аказа хватается за его локоть, рвет одежду и кожу, мышечные связки, артерии и отрывает руку демона. Кость с хрустом отделяется от плеча, из раны бьет фонтан крови. Третья высшая луна изо всех сил старается не запятнать себя лишний раз в этой омерзительной крови.       Доуму распирает от восторга, наружу вырывается протяжный стон. Аказа старается не смотреть вниз, на паховую область, откуда уже давно выпирает эрогированный член.       Ни тот, ни другой ни разу не касались за все время друг друга напрямую в интимном плане, одна лишь мысль об этом была противна обоим. Однако, Доума редко трогал себя самостоятельно, прекрасно зная, что разрядка наступит сама, если Аказа хорошо постарается. А он всегда старается с полной отдачей.       Аказа бьет его по лицу с огромной ненавистью, в уголках глаз скапливаются слезы, которые он пытается сдерживать. Нет, ни за что он не позволит видеть их такому жалкому существу, как он! Ударяет с силой, заставляет кашлять Доуму кровью. Шипит, скалит клыки, продолжает колотить его со всей силы без разбору по лицу, заставляя верхнюю часть черепа разможится полностью. Доума глотает собственную кровь, регенерирует быстро свои повреждения и с нотой недовольства проговаривает: — Если это прелюдии, то они очень слабые. Старайся лучше.       Аказу почему-то пробивает на смех. Хрипы перемешиваются с истеричностью его смеха, взгляд приобретает ярые нотки безумия. — Замолкни. Получишь сполна.       Очень уж было забавно слышать что-то о стараниях от него. Он бьет его ногами по конечностям, раздрабливая его кости чуть ли не на мелкие осколки. Бьет и начинает наслаждаться процессом, упивается жестокостью, когда в голове всплывают образы мужчин, которые лишили жизни его дорогую Коюки. Их кара была слишком быстрой, они должны были умирать долго и мучительно, и как же досадно ему было сейчас, когда он не может все это проделать с ними в настоящем времени.       Постанывания Доумы становятся более слышимыми, ощущения сломанных костей, разорванных мышц вселяют ему такую эйфорию, которую он испытывает столь редко, что сейчас он даже готов просить Аказу делать с ним такое ежедневно, однако регулярность процедур лишает всей невероятной исключительности действий в этом процессе. Он терпит свое выпирающее возбуждение, не желая к нему дотронуться, закрывает глаза и расплывается в сладострастной улыбке, подрагивая телом от удовольствия.       Увечья наносятся почти так же быстро, как регенерируется тело. Доума был бы беспечен, если бы мог позволить ранам зажить слишком быстро, лишив его наслаждения от растекающейся по истерзанным жилам истомы.       Одежда сорвана до конца. Аказа с презрением отводит взгляд в сторону, переворачивает демона на живот и вновь разрывает незажившую мышечную ткань от поврежденной руки, приводя Доуму в большее исступление. Он берет ее, ломает пальцы, кровь капает на узкие бедра демона. Тот закусывает нижнюю губу, ожидая продолжения, ведь совсем уж нечасто Аказа мог оказать ему честь быть настолько жестоким.       Кровь служит своеобразным лубрикантом. Без промедления Аказа проникает в задний проход Доумы его же рукой до самого локтя. Вторая высшая луна задыхается от боли и пронзившего чувства экстаза. Он остро чувствует, как растягивается его анус, как разрывается его плоть, как сломанные кости его руки выпирают и давят на стенки. Корень его же руки упирается в чувствительное место внутри него и смешение этих чувств доводит его почти до разрядки.       Аказа медлит, не приступает к дальнейшим действиям, не дав ему так быстро получить желаемый конец. Доуму это почти что злит, он вырывает на себе копну светлых волос, но ничего не предпринимает. То, как Аказа растягивает ему удовольствие, думается ему, однако тоже можно насладиться.       Несколько медленных толчков в него, и вторая высшая луна уже изнемогает от этого чувства. Но опуститься до вымаливания у него желаемого он не собирается. Но Аказа и не стремится к этому. Он берет кисть руки крепче, неспешно выходит из него полностью, а после погружает в него посторонний предмет ниже локтя и начинает быстро долбить его.       Доума кусает губы в кровь, стонет во весь голос, прерывисто дышит. Учащенное сердцебиение отдается пульсацией в висках, а адреналин разгоняет с бешеной скоростью кровь по венам, заставляя член истекать смазкой. Залечив свои раны, он полностью концентируется на действиях Аказы, не давая себе возможности пропустить ни одно малейшее неровное движение. Его задний проход изнывает, кровь сочится и стекает по внутренним сторонам бедер. Лицо Аказы принимает прежнее хладнокровие, он смотрит на это действие с отвращением, но продолжает драть его.       Кровь смешивается с эякулятом. Доума, не в силах более терпеть, хватается за член целой рукой и начинает с неистовой скоростью водить по нему вверх-вниз. Аказа старается не смотреть, лишь только безучасто ускоряется. Еще пара толчков, несколько движений по половому органу, и Доума издает последний прерывистый стон.       Аказа вынимает руку из ануса демона, кидает ему и желает как можно скорее уйти отсюда, пытаясь не натыкаться взглядов на мессиво из крови и чужого семени.       Рука Доумы возвращается на место совсем скоро. Они никогда не обмениваются словами после всего этого, однако на этот раз третья высшая луна обращается к нему с не столько интересовавшим лично, сколько вопросом о существовании его достоинства: — Тебе так нравится быть жертвой? — желая выставить его униженным, произносит демон. — Ты ошибаешься, дорогой Аказа. На самом деле жертвой являешься ты. И, поверь мне, когда-нибудь твоя излишняя человечность доведет тебя до чертог ада.