Право на ошибку

      Трехдневные каникулы на пользу Гену не пошли. Даже наоборот, они только предоставили ему дополнительное время для копаний в себе и, нет смысла таить, страданий. Сложившаяся ситуация определенно заставляла Гена страдать. Он не чувствовал себя в порядке, совсем. Не было ни одной секунды, когда он мог бы сказать, что в норме. И самым ужасным были знания Гена о принципах работы человеческой психики. Они наталкивали его на мысль о том, что страдает он намеренно, потому что видит в этом мазохистское удовольствие. Их Ген от себя старался отогнать, зачем-то пытаясь убедить себя, что, раз он разбирается в психологии, с его головой никаких проблем случиться не может. Подход, напрочь лишенный логики. Проблемы могут быть у всех. Надо полагать, порой психологи могут ходить к другим психологам.       Однако не то чтобы у Гена было к кому пойти. То есть было вообще-то, к своей второй версии, обитающей в светлом кабинете. Пусть это и выглядело как начальная стадия сумасшествия, диалог в таких декорациях получался более продуктивным, нежели сумбурные размышления обо всем и сразу. Но Ген прибегать к нему не спешил. Сперва он решил избавиться от мыслей. Проблема в том, что это была самая сложная задача из всех, с которыми Ген только сталкивался. Намного сложнее, чем подражание голосу Лилиан ради обмана приверженцев Цукасы, сложнее любой работы. Настолько сложная задача, что Ген с ней не справился.       Это было предсказуемо. От мыслей не сбежать, разве что заглушить их чем-то на время. Но и тут имелась проблема. Сенку распорядился перепрятать запасы вина и прочих напитков, имеющих в своем составе спирт. Узнав об этом, Ген не мог прекратить смеяться. Потом стало мерзко. Он почувствовал себя каким-то невыносимым пьяницей, от которого жена прячет последнюю бутылку, чтобы на следующий день он смог пойти на работу, предварительно не избив ее.       Конечно, он был способен с легкостью выяснить, куда же отправилось вино, но не стал. Не хотел разочаровывать Сенку что ли. Даже учитывая то, что тот может никогда не узнать. Ген ведь хотел ему понравиться. То есть, он хотел, чтобы Сенку был с ним, и, если задуматься, это несколько другое, но и от симпатии с его стороны он ни за что бы не отказался.       Изначально Ген даже планировал потратить свои выходные на ее достижение, но Сенку избавил его от себя. Он вместе с Хромом улетел на воздушном шаре к месту строительства корабля. Возможно, это к лучшему, ведь с ним, как и с алкоголем — воздержаться проще, если не видишь.       Подозрительно, но Рюсуй остался в деревне. Сперва Ген обрадовался тому, что не придется переживать насчет них с Сенку. Примерно в этот же момент мимо него пробежала идея о том, что у него по-прежнему нет никаких доказательств того, что между ними что-то есть или было. Пробежала мимо и скрылась вдали. Поверить в то, что Рюсуй просто так постоянно кладет руку на плечо Сенку и все время ошивается где-то возле него, Ген не мог. Не помогли даже доводы о том, что Рюсуй вел так себя со всеми, с кем имел более-менее тесное сотрудничество.       Но да, доказательств совсем не имелось. А вот у чего имелись доказательства, так это у того, что между Рюсуем и Юкио что-то происходит. Они были стопроцентными. Вечером второго выходного дня Ген стал невольным свидетелем одной сцены. Случилось это во время ужина, когда все стояли в очереди за раменом. Его место в очереди от Рюсуя и Юкио отделяло несколько человек. Ген соврал бы, сказав, что не специально сверлил взглядом раздражающего его придурка в пиратской шляпе. Все было нормально, а потом Рюсуй взял и бесцеремонно положил руку на талию Юкио и, еще более бесцеремонно, опустил ее ниже, по-хозяйски сжав чужую задницу. Возмутительно. Юкио тут же отпрянул, инстинктивно отталкивая руку Рюсуя, а тот лишь довольно улыбнулся. Ген это почувствовал, несмотря на то что видел только его затылок.       Выходные подарили Гену целых семьдесят два часа. Даже если вычесть необходимые двадцать четыре на сон и накинуть примерно шесть сверху, которые будут потрачены на еду и прочие базовые потребности, оставалось тридцать два часа. Очень много. Однако среди этих часов времени на Юкио Ген не нашел. Точнее, он нашел время, чтобы думать о нем, но на прямой диалог так и не решился.       Ген видел, что состояние Юкио отличается от привычного. Теперь он даже знал предполагаемую причину — Рюсуй. Понимал, что обязан сказать Юкио, что тот совсем не должен терпеть приставания и любые другие знаки внимания, которые ему неприятны. Но оправдывал себя тем, что всей ситуации не знает, а раз так, то и лезть не будет. Это оправдание было ужасным, но не таким, как следующее. Согласно ему Ген просто ничего не замечал. Юкио достаточно быстро научился скрывать свои чувства, печаль в его взгляде проскальзывала только иногда. Ген мог и не заметить. Пусть таким подходом он и ставил под сомнения все свои навыки.       Утешало Гена достижение главной цели. Рюсуй отстал от Сенку. От этого стало как-то спокойнее. А что до Юкио, то, пусть с ним и было что-то не так, серьезных поводов спасать его, Ген не нашел. Рюсуй все еще не казался ненормальным извращенцем, способным перейти всякие границы на пути достижения желаемого, а раз так, то все нормально.       Или нет. Ведь ненормальным извращенцем Гену начал казаться он сам. Нет, Ген понимал, что однажды его влюбленность в Сенку приведет к чему-то подобному, но жилось ему лучше до того, как это случилось. Это — сон, приснившийся Гену в ночь со второго выходного на третий.       Сон был до ужаса реалистичным. В нем Ген и Сенку… занимались сексом. Происходило это в обсерватории, подсознание Гена нарисовало подозрительно точные декорации. Сенку лежал на футоне под Геном с заведенными за голову руками. Его лицо было красным и влажным от пота, зрачки расширены, губы приоткрыты. Сенку рвано дышал и, кажется, умолял о чем-то, Ген смог разобрать только свое имя.       Проснулся он резко, пребывая в состоянии нездорового возбуждения. Он понимал, что в случившемся нет ничего плохого и неправильного, но все равно испытал липкое отвращение. Однако оно не помешало Гену запустить руку под одеяло и довести ситуацию до завершения. После его отвращение тут же возросло до самых небес.       Нет, Ген и раньше думал о сексе с Сенку. Это закономерно, ведь секс — почти неотъемлемая часть любовных отношений. И Ген хотел заняться им с Сенку. Как, наверное, и некоторые другие обитатели Царства науки, ведь Сенку был до ужаса сексуальным. Его внешность, харизма, уверенность, пронзительный взгляд и обворожительная улыбка — грех не возжелать. Однако Ген, что удивительно, никогда не фантазировал о Сенку в каком-то конкретном контексте. Даже если он и представлял его, занимаясь самоудовлетворением, то это были какие-то размытые образы.       Сейчас же воображение подсунуло ему четкую картинку, и это было грязно. Гену так показалось. Несмотря ни на что, он до последнего видел в Сенку какую-то хрупкую непорочность, трепетность. Звучало как полный бред, но Ген правда это ощущал. Поэтому сон заставил его испытать отвращение к самому себе, пусть объективных причин для этого не имелось. Но ему и понравилось. Ген подумал, что стал бы находкой для особо переполненных энтузиазмом студентов психфака. И он бы с радостью доверился им, но разбираться с тараканами в голове был вынужден в одиночку.       На пятый день своих каникул Ген вновь оказался в мягком кресле напротив другой версии себя.       Вообще-то Сенку дал ему только три выходных, но из-за того пресловутого сна Ген не выспался. Намеренно не дал себе уснуть до утра. Потом провернул этот фокус со следующей ночью. Вымотанный организм вырубился сам на четвертый день. Ген уснул в обед, проснулся в полночь, и вновь уснул до утра. Так и настал пятый день.       Ген опять бродил по лесу, когда вокруг выстроился светлый кабинет. За столом сидел Ген-настоящий-психолог и выжидающе смотрел на него.       — Ну? — усмехнулся Ген.       — Чтобы приступить к терапии, необходимо разобраться в себе и сформулировать запрос, — пояснила его вторая версия.       Ген и так это знал. Логично, он ведь просто играл две эти роли.       — Я хочу быть с Сенку, и чтобы все это закончилось, — сказал Ген, почему-то чувствуя нарастающее веселье.       — Вы должны попытаться выявить собственные эмоции и желания, на которые вы в состоянии повлиять. Что вы чувствуете, Ген?       — Мне кажется, я одержим Сенку, — честно признался он.       — Ммм, тревожный тип привязанности, — Ген-настоящий-психолог поднес колпачок ручки к зубам.       Настоящий Ген усмехнулся. Наблюдать за собой со стороны было забавно, правда, он усомнился, что хотел бы стать таким. Его напрягал этот наигранно вежливый тон и однотонные волосы. У Гена с рождения половина головы была седой, раньше он это закрашивал. Сейчас же он находил в волосах свою особенность.       — Возможно, причина вашего состояния не только в Сенку. Вы также упоминали, что чувствуете апатию, усталость и тревогу. Вы испытываете эти чувства всегда или они обостряются при каких-то определенных обстоятельствах? Постарайтесь проанализировать, это важно для дальнейшей работы.       Ген не помнил, чтобы говорил такое, но быстро предположил:       — Хочешь сказать, что у меня депрессия?       — Предположительно, но не факт, — спокойно ответил Ген-настоящий-психолог.       — Ладно, — Ген улыбнулся, словно делая какое-то одолжение, — я отвечу. Такая хрень происходит со мной почти всегда, но мне лучше, когда Сенку рядом. Но и хуже. Знаешь, меня вроде как бесит, что я не могу им ну… быть с ним.       — Вы же понимаете, что не имеете права принуждать кого-либо к отношениям с вами?       — О да, конечно, но с Сенку сложнее. Не думаю, что он на десять миллиардов, как он сам говорит, процентов против. Полагаю, он запутался, а еще у него проблемы с пониманием собственных эмоций и вообще лучше бы ты поговорил с ним, а не со мной. Иногда мне кажется, что я должен подтолкнуть его к отношениям со мной.       — В любом случае, единственным нормативным вариантом является диалог. И мы отвлеклись от вас Ген.       Возвращаться к «себе» Гену не хотелось, он и не стал.       — Как думаешь, я могу как-нибудь заставить Сенку изменить свое мнение? То есть не заставить-заставить, но подтолкнуть к принятию решения, любого.       — Вы имеете в виду какие-либо манипулятивные приемы? — решил уточнить Ген-настоящий-психолог. — Если да, то вам лучше не делать этого, но, в теории, подобное может иметь смысл в случае, если Сенку действительно необходим толчок к пониманию себя и вас. Но повторюсь, даже если вы выберете максимально корректный способ, вам лучше этого не делать. Попробуйте, для начала, откровенно поговорить с Сенку.       Ген коварно улыбнулся. Нормальному психологу определенно не следовало раздавать таких советов, но перед ним сейчас сидела всего лишь проекция его собственного я, ей можно.       — Давайте вернемся к вам, — сказал Ген-настоящий-психолог.       Но вернуться опять не удалось. Дверь распахнулась, и в кабинет ворвалась Суйка, она дернула Гена за рукав. Кабинет исчез, и он оказался в лесу, где находился в действительности все это время. Невелика потеря, ведь Гену не пришлось обсуждать со своей второй версией его психологические проблемы. Этого он хотел избежать. Раньше его удивляло, почему многие люди, очевидно нуждающиеся в помощи психолога, не идут к нему. Сейчас он их понял.       Суйка сообщила, что через пару часов Хром и Сенку возвращаются в деревню. Как к этому относиться, он не знал. С одной стороны хорошо, но, с другой, когда Сенку нет рядом предаваться страданиям получается лучше.       И все же Ген был рад. Правда лишь до того момента, пока не встретился с Сенку. Он понимал, что рассчитывать на что-либо бессмысленно, но все равно подсознательно хотел, чтобы Сенку обнял его или, как минимум, взял за руку. Но он просто подошел, сохраняя дистанцию, и спросил:       — Ну что, отдохнул, болтолог?       Гену оставалось только соврать. На самом деле, он чувствовал себя еще более уставшим, чем раньше.       Поняв, что больше ему Сенку ничего не скажет, Ген уныло поплелся в сторону своей хижины. До его ушей донеслись самодовольные возгласы Гинро о том, что на вино за время отсутствия Сенку никто не посягал. Ген правда не пил все эти дни, и, чисто физически, почувствовал себя от этого лучше. По крайней мере, голова больше не болела, и слабость не мучила. Но так-то легче совсем не стало.       Остаток дня Ген провел, размышляя о совете Гена-настоящего-психолога. Только о той части, где Сенку, в теории, можно подтолкнуть к принятию решений каким-либо не очень этичным способом. Ту часть, где делать этого настоятельно не рекомендовалось, Ген опустил.       Конструктивное и деструктивное боролись в нем, последнее победило.       Идея пришла к Гену на следующее утро. День этот ознаменовал окончание и без того затянувшихся каникул. Ему поручили скучную работу, на одном из этапов которой требовалось заглянуть в лабораторию. Тогда-то Гену и пришла эта гениальная в кавычках идея.       Хром никогда осторожностью не отличался, но каким-то таинственным образом ему удавалось почти всегда избегать травм. Почти. В тот день система дала сбой, его рука стала жертвой серной кислоты. В целом, могло быть намного хуже, ему повезло, но медицинская помощь требовалась.       Когда Ген вошел, Сенку обматывал руку Хрома бинтом. Выглядел он сосредоточено и, как всегда, красиво. Возможно, Гену лишь показалось, но в его взгляде проскользнуло что-то среднее между заботой и жалостью. Он хотел, чтобы Сенку также смотрел на него.       В жалости ничего хорошего не было. Она достаточно низменное чувство, которое, тем не менее, может склониться либо в сторону сострадания, либо в сторону презрения. Ген понимал, что рискует, но его это не остановило.       План, придуманный им слишком быстро, хорошим явно не был. Не был он и коварным, таким, как почти все планы Гена. Откровенно говоря, он был отчаянным. Но, в большей степени, неадекватным. Поступать так — ненормально. Ген думал, что избавился от подобных затей, когда начал изучать психологию, но нет. Они вернулись.       Идея была в том, чтобы заставить Сенку переживать о нем. Ничего серьезного, никакой реальной опасности, просто повод, чтобы Сенку задумался. Вдруг тогда он переосмыслит свое отношение к Гену. Логика подсказывала, что нет, но Ген вряд ли остановился бы.       Намеренно причинить себя вред, прийти к Сенку, и попросить его помочь — чем не план? Первое время Ген сомневался, но чем больше он думал, тем больше ему хотелось. Когда солнце начало клониться к западу, он окончательно убедил себя сделать это.       Хотя, когда Ген проворачивал что-то подобное в прошлой жизни, ни к чему хорошему это не привело. Но Гена это не остановило, а об этом эпизоде из прошлой жизни он старался не воспоминать, как и о прошлой жизни в целом.

***

      Обычно у детей первое воспоминание связано с тем, как они гуляли где-нибудь в парке, ну или, как им подарили какой-нибудь классный подарок на день рождения. У Гена подобных воспоминаний не имелось. То есть как, имелись, конечно, он ведь вырос как-то, был ребенком, ходил в школу, делал те же вещи, что и остальные дети. Наверное, его детство было даже немного счастливым, но все воспоминания из него померкли. Их затмило одно единственное событие. Оно же стало первым воспоминанием, которое приходило на ум при слове детство. Потому что на нем детство Гена прекратилось навсегда.       Тяжелый кулак отца, прямо по лицу. Ген слабо помнил подробности, но помнил, как сидел на полу своей комнаты, захлебываясь в крови и слезах. Отец ударил его после того, как Ген признался.       Ему тогда было четырнадцать, почти пятнадцать. То, что ему нравятся парни, Ген понял почти за год до признания. Произошло это достаточно внезапно. Он забыл сумку в метро, какой-то парень заметил это, догнал его и отдал, при этом проехав свою станцию. Ну Ген и влюбился.       Разумеется, это не все. Поняв, что он что-то чувствует, Ген начал исследование. Читал статьи, смотрел гей-порно. Ушел где-то месяц чтобы наверняка во всем разобраться. Расстроился ли Ген своей ориентации? Да. Осознание того, что он не такой как все, обернулось слезами в подушку и постоянной апатией. Сам он никакой неприязни к гомосексуальности не испытывал, понимал, что это естественно, так же как цвет глаз или волос. Но вот его отец так не считал, и Ген прекрасно это знал.       Он бы продолжил молчать, если бы не влюбленность, оказавшаяся взаимной. Первые месяцы отношений с тем парнем были самым счастливым временем в его жизни. У них все складывалось отлично, несмотря на разницу в четыре года. Влюбленность окрылила Гена, и он почему-то решил, что может обо всем рассказать родителям. Это была огромная ошибка.       Однако разбитая губа и ссадины на лице зажили, это не проблема. Да и в отношениях Гену было хорошо, он переехал к своему парню. Законно это вряд ли было, но родители не стали ему препятствовать, отец сказал, что такой сын ему больше не нужен. И все же что-то было не в порядке, Ген все равно не чувствовал себя хорошо.       Как-то раз, в попытке обрести наконец покой, он впился ногтями в ладони, и это помогло. Боль отрезвляла и успокаивала. Очень скоро ногти сменились канцелярским ножом, которым Ген царапал руки. Тогда он не понимал, что подобное не совсем нормально, его волновал лишь положительный эффект.       Правда, когда его парень обо всем узнал, Ген испугался. Но его реакция была объяснимой, а потом произошло нечто приятное. Он начал искренне беспокоиться о Гене, постоянно спрашивал, как он себя чувствует, часто и долго обнимал. Это было приятно. И Ген не видел поводов прекращать издеваться над собственным телом. Иногда он стал делать это специально, чтобы получить поддержку.       Когда поводы появились, было слишком поздно. Парень Гена устал от всего этого, первое время он действительно хотел помочь, но потом, когда Ген не захотел принимать эту помощь, испытал разочарование в нем. Все зашло настолько далеко, что из «любимого» Ген превратился для своего парня в «психованного малолетку». Они расстались.       Разрыв Ген переживал тяжело, но он пошел ему, как ни странно, на пользу. В конце концов он осознал деструктивность своего поведения, и захотел понять, что конкретно заставило испытывать его подобные чувства. Здесь возник интерес к психологии и мечта о светлом кабинете.       Может и не полностью, но Ген разобрался в себе. Он перестал справляться со стрессом посредствам причинения себе увечий. Но счастье так и не обрел. Ближе к совершеннолетию он нашел другой способ — алкоголь. В бары Ген стал ходить от скуки, попадал туда по поддельному удостоверению личности, заказывал один коктейль и часами сидел за стойкой, ожидая, что к нему кто-нибудь подойдет.       Алкоголь влиял на него плохо, Ген быстро пьянел и плохо себя контролировал, но его это не останавливало. Предчувствие подсказывало, что у походов в бары однажды появятся плоды. Так и получилось. Однажды Ген познакомился с человеком, работающим продюсером на мелком телеканале. Тогда Ген получил приглашение поучаствовать в одном шоу, косвенно связанном с психологией — оно было посвящено иллюзиям. Точнее, Ген получил это приглашение, когда проснулся в постели продюсера на следующее утро.       Карьера на телевидении развивалась стремительно. Гену удалось, по счастливой случайности, завоевать внимание публики. Благодаря этому, к своим девятнадцати годам он имел то, о чем другие его сверстники даже боялись мечтать. Но счастливым материальные блага его все равно не сделали. Нет, Ген был рад, что живет в собственной квартире с шикарным видом и катается на дорогой машине, но это было не то. Пусть он, в целом, и смог справиться почти со всеми психологическими проблемами, даже от алкоголя полностью отказался, Гену чего-то не хватало. Возможно, любви.       Он думал дожить до двадцати пяти, бросить телевидение и пойти учиться на психолога, чтобы потом обзавестись тем самым кабинетом и клиентами, что будут благодарны ему за помощь. Но, когда Гену было девятнадцать, привычный ему мир перестал существовать.       Очнувшись в новом мире, Ген не обнаружил на своих руках следов прежних ошибок. Но, кажется, вместо того чтобы воспользоваться повторным шансом, он собирался наступить на те же грабли.