Золотой век

      — Тише, тише, — мелодично шептал мягкий женский голос. — Может, тебе ещё дать попить? — также бережно поинтересовалась Кацуми, протягивая девушке бутылку воды.              — П-простите, — Кёко отрицательно качнула головой, отказываясь от предложенного, и икнула.              Глядя на такой ответ, Кацуми набрала в лёгкие побольше воздуха и шумно выдохнула, набираясь терпения для дальнейшей коммуникации. По всей видимости, она прекрасно понимала, что унять истерику до конца не вышло, но и не собиралась упрекать девушку в излишней эмоциональности.              — Ты бы и правда лучше попила, — негромко сказала она. — Помогает успокоиться. Нужно собраться с мыслями перед тем, как начнётся слушание. Вдруг вопросы будут, а ты и слова вымолвить не сможешь, — женщина снова настойчиво протянула бутылку.              Смиренно вздохнув, Кёко вытерла ладонью раскрасневшийся нос. Какое-то время она смотрела на Кацуми отрешённым взглядом, но, внезапно опомнившись, забрала у той из рук бутылку с водой и благодарно кивнула.              — Спасибо вам большое… — шепнула она, откручивая крышечку.              Сделав несколько глотков, девушка всхлипнула и почувствовала, как по щекам непроизвольно потекли горячие слёзы. Они то и дело возвращались, как бы сильно она не старалась остановить их поток. Попытки подумать о чём-либо другом, кроме позорной ссоры с бабушкой, с треском проваливались. И оттого Кёко чувствовала себя растоптанной и униженной.              Придвинувшись ближе, Кацуми легонько обняла её за плечико. От ощущения её тёплой ладони на предплечье, девушка прикрыла глаза и судорожно вздохнула.              Наверное, ей всегда не хватало такой поддержки, но осознала она это лишь ту минуту, когда Кацуми оказалась слишком близко. Всю жизнь Кёко ожидала от бабушки тепла, понимания и, хотя бы капельку любви, но каждый раз её мечты разбивались о суровую реальность, в которой Иошико источала лишь холод к своей внучке.              И почему посторонние женщины обращались к ней нежно и ласково, в отличие от родственниц? Что мать, что бабушка, поступили с ней неподобающим образом — отринули, едва изменились обстоятельства. И как это могло не ранить сердце? Хотя, наверное, матери такое поведение Кёко ещё готова была простить… Может, на самом деле, та и не была черствым и неприятным человеком, чего нельзя было сказать о бабушке.              Кёко промокнула глаза дрожащими пальцами. Вздрогнув всем телом, она еле нашла в себе силы не зареветь в голос, и понуро склонила голову.              Какая же жизнь всё-таки несправедливая штука…              — Это всегда сложно.              — Что именно? — всхлипнула Хасэгава, медленно подняв голову на женщину.              — Оставлять прошлое.              Сказав это, Кацуми задумчиво посмотрела в сторону Иошико, стоявшей у самого выхода из сада.              После их перебранки с Ясуо, старуха удалилась ото всех на максимально возможную дистанцию. Только её пренебрежительный взгляд достигал тех, кто смиренно ожидал процесса, однако более даже попытки перекинуться с кем-либо парой слов, для понимания ситуации, в которой она оказалась, Иошико не предпринимала.              Возможно, это было к лучшему. Ещё одного бурного выяснения отношений перед слушанием никто из собравшихся точно не вынесет.              Ясуо тоже отошёл как можно дальше. Он то и дело доставал сигарету за сигаретой из помятой пачки, и задумчиво смотрел на нежно-лиловые гортензии перед собой, рядом с которыми крутился Минато. Последний, скорее всего, искал чем себя занять из-за волнения и не хотел приставать к кому-то с разговорами.              Пускай Кёко и хотела побыть одна, чтобы осознать произошедший конфликт, присутствие Кацуми враждебным она не воспринимала. Напротив, с ней почему-то оказалось очень спокойно, хотя и самую малость стыдно за свою несдержанность в адрес бабушки. Всё-таки, наговорила она немало грубых вещей, которые были недопустимы по отношению к старшим…              — Возможно, ты сейчас не понимаешь этого и не можешь осознать в полной мере, но всё это к лучшему. Да, обидно и неприятно, но тем не менее — если это цена свободы, то почему бы её и не заплатить? — рассудительно протянула Кацуми, поглаживая предплечье Кёко.              — Как-то многовато цен за свободу… — безжизненным голосом проговорила в ответ девушка и машинально погладила левую руку, исполосованную шрамом.              В этот момент госпожа Годжо немного склонила голову. Кёко поняла, что её заинтересовала отметина, расположенная вдоль запястья, но будучи человеком тактичным, она попросту не могла позволить себе задать соответствующие вопросы.              — Такой уж товар, — в голосе женщины послышался лёгкий намёк на меркантильность, но тут же испарился и вмиг проявилась забота. — Ты ведь сильная. И я уверена, что ты справишься. Тем более с такой поддержкой как Ясуо. Он же за тебя горой стоит! Это действительно достойно уважения для мужчины — так печься о ребёнке. Хотелось бы мне такого человека рядом, когда я была в твоём возрасте…              Кёко подняла на женщину взгляд и неловко похлопала влажными ресницами. Крайне удивительно оказалось услышать от женщины, к которой она испытывала огромное уважение в силу её самодостаточности, что когда-либо она нуждалась в чьей-либо помощи.              — Бич всех шаманских семей, — уклончиво пояснила она свои слова, и улыбнулась. — Ну вот, зато теперь ты не плачешь.              — Я просто очень удивилась… Вы кажетесь мне очень сильной и самодостаточной женщиной, которой не нужна защита…              — Ну, о самодостаточности говорить спорно, — не в упрёк её размышлениям хихикнула Кацуми. — Я ведь полностью на попечении у мужа, занимаюсь домашним хозяйством и лишь изредка помогаю своими скромными шаманскими способностями.              — Это скорее про… Личностные качества, — поспешила исправить свою формулировку Кёко. — Мне кажется, что вы всегда можете отстоять свою точку зрения… И всё такое… — она неловко качнула ногой и грустно выдохнула. — И при этом не ведёте себя как некоторые… — после этих слов она покосилась в сторону Иошико и нахмурилась.              — Человечность всегда важнее принципов, — кивнула Кацуми. — Но Широ бы с тобой очень поспорил на тему моего поведения, — решила перевести тему она, чтобы не бередить свежие раны. — Мы всегда с ним ругаемся на клановых собраниях. Да и не только на них…              — Но почему?              — Скажем так: у него личная неприязнь ко мне. А потом уж и к членам моей, — она интонационно выделила последнее слово. — Семьи.              Склонив голову, Кёко вяло кивнула.              Честно говоря, меньше всего ей сейчас хотелось думать о семейных драмах клана Годжо и их внутренних взаимоотношениях, однако теперь её не должны были волновать и дела семьи Хасэгава, раз более она не имела к ним никакого отношения.              — Рано или поздно ты всё равно ушла бы из клана, чтобы присоединиться к семье мужа.              — Бабушка так не хотела, — покачала головой девушка, отгоняя от себя мысли о невозможном будущем. — Для неё я была тем, кто должен был возглавить клан Хасэгава после её смерти. А муж мой должен был бы присоединиться к нам…              — Мало ли, кто чего хотел. Я вот была бы против, если бы Сатору объявил мне, что уезжает на этот остров ваш, — не сдержала искреннего смешка Кацуми. — Жизнь часто не соответствует нашим ожиданиям. Такое уж у неё свойство имеется.              — У вас тоже так было?              Кацуми задумчиво вздохнула и пожала плечами в попытке найти нужные слова для описания собственного опыта.              — И да, и нет. В каком-то смысле я не оправдала ожиданий своей матери, подобно тому, как ты не оправдала надежд своей бабушки. Когда-то я напрочь отказалась выходить замуж за человека, брак с которым был оговорён многими годами ранее, — с усмешкой проговорила она, опуская на Кёко взгляд. — Я выбрала его наименее перспективного младшего брата, но, как показалось мне тогда, безобидного, которого смогла полюбить за его человеческие качества. И по итогу о выборе своём не жалела ни дня, однако моя мать так и не смогла меня простить за своеволие.              Осмыслять сказанное долго не пришлось. Всё сказанное очень хорошо объяснило некоторые аспекты личных отношений между членами клана Годжо и в каком-то смысле открыло глаза на происходящее.              Не просто же так, получается, Широ сорвался с цепи…              Рассеяно поморгав, Кёко постаралась отвести взгляд. От признания женщины она ощутила себя очень неловко, но не сказать, что оно показалось ей неприятным. Напротив, из-за него девушка почувствовала, словно их с Кацуми отношения вышли на новый уровень.              — Конечно, у тебя ситуация несколько иная, но всё же… Не стоит думать, словно жизнь кончена. Наоборот, начинается новая глава.              Грузно вздохнув, женщина посмотрела в сторону курившего Ясуо и задумчиво проговорила:              — Может, пока такое говорить рано, но я была бы рада, если бы ты когда-нибудь вошла в нашу семью. Уверена, это будет лучше, чем житьё на острове, где ничего толком-то и нет… Правда, не уверена, что тот же Широ воспримет это спокойно, но это уже мелочи… — высказавшись, женщина вяло махнула рукой. — Думаю, что с этим как-то в будущем и разберёмся.              — Спасибо, — Кёко почувствовала, как тепло от слов женщины пробрало её до самых костей. — Я тоже была бы рада, если бы это когда-нибудь случилось…              — Ну вот. Успокоилась теперь?              Чтобы развеять сомнения в том, что ей полегчало, Хасэгава легонько кивнула и натянула на губы фальшивую улыбку.              — Славно. Умница.              Двери, ведущие в зал судебных заседаний, с шумом отворились, привлекая внимание собравшихся, и вскоре на веранде показался высокий темноволосый мужчина в традиционном головном уборе каммури. Он прокашлялся, после чего громко произнёс:              — Прошу всех пройти внутрь. Слушание скоро начнётся.              Поднявшись на ватных ногах, Кёко робко двинулась в сторону зала. Она оглянулась на женщину, но та легонько кивнула, безмолвно советуя поторопиться, и не сдвинулась с места, словно совсем никуда не собиралась.              Поняв, что так женщина поступила специально, девушка громко и напряжённо вздохнула, и прибилась ближе к Ясуо. Тот посмотрел на неё и слегка нахмурился, однако после беглого соприкосновения взглядами виновато поджал губы и поспешил похлопать по спине племянницы в попытке ободрить и придать сил на грядущее.              Наверное, у Ясуо были причины ощущать вину. Как-никак, инициатором судебного процесса был именно он и, если бы не это разбирательство, то до скандала с Иошико не дошло бы… Либо тот отсрочился бы на какое-то время. До тех пор, пока Ясуо или Кёко не вернулись бы в стены родного города на праздники или каникулы, где всё уже и встало на свои места.              В таком случае, может, всё было к лучшему?              Рано или поздно это и так случилось бы. Просто при иных обстоятельствах, да и, вероятно, появилось бы время собраться с духом, чтобы достойно выйти из конфликта…              Хотя, думая об этом, девушка понимала, что занималась самообманом. Отвечать на упрёки бабушки с гордо поднятой головой ни она, ни Ясуо бы не смогли. Спорить с самодуром было идеей, заранее обречённой на провал, вероятно, оттого дядя и избрал путь молчаливого наступления; проворачивая все свои дела за спиной матери, скорее всего, он убеждал себя в правильности этих действий и их пользе.              Правда, скорее всего, не предполагал, что когда-либо придётся вскрыть все карты и показать истинное отношение к ней и её взглядам на жизнь.              Ясуо не говорил этого прямо, но Кёко нутром чуяла, что тот и до этого скандала сделал кое-что за спиной своей матери. Спросить об этом на прямую, когда такая мысль зародилась у неё в голове, она не решилась. В отличие от тех раз, когда дядя что-то скрывал, сейчас его недомолвки казались ей уютной оболочкой. Коконом, отделявшим от невзгод и бережно укрывающим от суровой реальности шаманского наследия.              Его слова об отречении от клана, крайне решительно брошенные в лицо матери, явились самым сильным доказательством любви, на которое Ясуо был способен.              Все эти годы он брал на себя ответственность за действия других членов семьи, молчаливо выполнял обязанности, словно совсем забывая о собственных желаниях и стремлениях. Вся его жизнь строилась вокруг опеки над племянницей, и он то и дело искал подработки в оккультном мире с целью обеспечить той безбедное существование и даже не мог позволить себе собственное жильё. Потому что большую часть добытых денег отдавал матери на содержание племянницы.              Анализируя всё, что Ясуо для неё сделал, Кёко всё сильнее и сильнее проникалась к нему искренним уважением. Да, может, её родной папа был жив и здоров, но всё же, по-настоящему отцом стал для неё Ясуо, положивший всю свою молодость на то, чтобы поднять на ноги чужого ребенка. И ни разу, не заикнувшийся о том, как тяжело было работать сверхурочно.              Ей на мгновение стало стыдно за то, что такое откровение пришло лишь сейчас. В отличие от бабушки, Ясуо действовал в её интересах и всегда стремился дать лучшее, на что хватало его сил и средств.              Настраиваясь перед заседанием, Кёко кое-как собрала себя по частям. Несмотря на продолжительную беседу с госпожой Годжо, она всё равно ощущала тревогу от недавней ссоры. В голове то и дело прокручивались по очереди обидные слова, изречённые бабушкой в гневе. И каждое ранило с новой силой.              А ведь в чём-то эта старая ведьма была права… Она ведь и правда обесчещена. Такую невесту пристроить в чьи-то руки уже бы тяжко, тем более после скандала с Великим кланом желающих бы вряд ли стояла целая очередь… На такую девушку уже заранее смотрели бы с пренебрежением, не желая принимать в семью, чего уж было говорить о том, чтобы присоединиться к её клану.              Но так ли устроенный брак был важен, как мнила Иошико? Кёко считала, что нет. Меньше всего на свете она хотела бы выйти замуж за того человека, который был бы ей безразличен. Жить с тем, чьё присутствие вызывает раздражение и дискомфорт — величайшее наказание из всех возможных.              Единственное будущее, что Кёко могла для себя предположить — это полное одиночество.              Если бы Сатору отказался от неё под гнётом обстоятельств, она, скрипя зубами, была бы готова вернуться на Тасиродзиму и жить в клановом поместье одна, не ведая замужества и счастья материнства.              И пускай такой вариант развития событий Кёко считала для себя болезненным и наименее благоприятным, не рассматривать его она не могла. Все другие казались лучше, перспективнее, но ни об одном она не задумывалась настолько крепко, как над возвращением в клановое гнездо, где её ждали обязанности по обеспечению спокойствия двух деревень крохотного кошачьего острова.              А теперь, в случае, если что-то пойдёт не так, возвращаться уже некуда. Двери родного дома оказались закрыты навсегда и, зная характер бабушки, слова это были не пустые. Всю свою жизнь Иошико железно держала свои обещания.              Неизвестность, что ожидала Кёко за расписанными журавлями золотыми фусума, неожиданно наступила на горло, парализуя от страха. Это чувство притупило сознание, вынуждая двигаться заторможено и неловко.              Переступив черту татами, за которой открывался относительно просторный зал, девушка остановилась, чтобы оглядеть его. В светлом помещении практически не оказалось мебели, кроме подушек — дзабутон, на которые, скорее всего, представители семьи Сайто приглашали присесть посетителей, а на небольшом возвышении, отдалённо напомнившей Кёко о театре Но, стоял маленький гонг.              Пройдясь по залу, Кёко заняла место поодаль от помоста, надеясь таким образом привлечь к себе как можно меньше внимания, и неторопливо помялась на ногах в попытке ощутить тяжесть собственного тела.              В скором времени роскошные фусума на другом конце зала судебных заседаний отводились, впуская троих человек в одеяниях эпохи Хэйан.              До настоящего времени Кёко видела такие одежды лишь в учебниках, да редких исторических драмах по телевизору, отчего не сразу поверила своим глазам. Она повернулась в сторону судей и с интересом посмотрела на тех, отмечая про себя каждую мелочь в их одеждах: цвета, количество складок и крой, так отличавшийся от стандартных кимоно.              Без преувеличения, можно было сказать, что костюмы произвели на юную Хасэгаву большое впечатление и на время заняли все её мысли. Благодаря этому тревога, бившая в колокола, слегка унялась и предоставила возможность легко дышать.              Она без зазрения совести продолжила смотреть на судей, занявших свои места. Казалось, что эта увлечённость должна была остаться незамеченной, но вдруг девушка встретилась взглядами с одной из судей. Та пристально оглядела её своими карими глазами, подведёнными красным карандашом, и слегка недовольно отвернула голову.              Из-за этой реакции девушка почувствовала себя неловко. Она потупила взглядом татами в попытке унять возраставшее чувство стыда, и виновато закусила нижнюю губу.              И почему она вообще так увлеклась их внешним видом?..              Почему-то в то мгновение Кёко показалось, словно на неё уставились взгляды всех тех, кто собрался на рассмотрении. Разумеется, на самом деле никому до этого не было никакого дела и все куда сильнее пеклись о том, как им удастся выступить в процессе и не окажутся ли вопросы троицы каверзными или неловкими.              Выждав время, когда все займут места, Кёко снова посмотрела на судей, но теперь уже украдкой. Женщины с выбеленными лицами, вопреки её ожиданиям, не удостоили её даже частичкой своего внимания, перешёптываясь между собой. Казалось, куда больше их волновала фигура рослого мужчины, тихо сидевшего у стены. Кёко даже не сразу заметила, что в помещении присутствовал ещё один человек, настолько органично незнакомец вписался в неброский интерьер зала судебных разбирательств, однако кем тот приходился и почему присутствовал на процессе — Хасэгава не имела ни малейшего понятия. Аура от него исходила недоброжелательная и его присутствие нагнетало общую атмосферу.              Напротив незнакомца Сайто расположили деревянную клетку, за прутьями которой вальяжно расселся Томихико Киёмидзу, прижимая к груди перевязанную бинтами культю левой руки. Тот оказался единственным, кто действительно удостоил Кёко взгляда. Недоброго, вязкого и очень ощутимого. Встретившись с ним глазами, девушка задрожала и поспешила спрятать лицо за яркими прядями волос.              Из-за этой реакции словно и не сказать было, что парой месяцев назад именно она отсекла ему кисть руки. В тот день, когда Кёко переполняла ярость и ненависть, она совсем не тушевалась и не старалась скрыть своё истинное лицо, готовое дать отпор. Теперь же вместо тех бурных эмоций главенствовали мягкость и нерешительность…              — Можете садиться, — раздался мягкий голос судьи, после чего та ударила в небольшой гонг, расположенный подле неё. — Объявляется слушание дела по заявлению Хасэгавы Ясуо к Томихико Киёмидзу. По материалам дела, господин Киёмидзу обвиняется в похищении Кёко Хасэгавы, а также причинении ей тяжких телесных повреждений…              — Это кто ещё кому тяжкие повреждения нанёс, — недовольно прохрипел Томихико, потирая свою культю.              Услышав его скрипучий голос, Кёко съежилась и обняла себя обеими руками, чтобы унять мандраж. Томихико был одним из тех людей, кого она предпочла бы забыть: одно упоминание о нём отдавалось тревогой. В голове моментально вспыхивали хаотичные образы поместья Киёмидзу, расположенного на большом пруду, запахи сырого дерева, благовоний из небольшого буцудана, у которого дед молился. Следом на щеке загоралось воспоминание о крепкой пощёчине, тело начинало фантомно ныть от многочисленных ударов, а в ушах раздавался шум, похожий на топот…              Кёко шумно выдохнула и зажмурилась в попытке отогнать от себя неприятные воспоминания.              Нет, всё это осталось в прошлом. Она давно выбралась из водной глади пруда, покрытого ряской, и теперь нужно было найти в себе смелость встретиться лицом к лицу с обидчиком в последний раз.              — Вам слова не давали, — безжизненным тоном изрекла вторая судья. — Если будете пререкаться, мы примем дополнительные меры, господин Киёмидзу.              Старик понуро склонил голову и громко хмыкнул, но вклиниваться более не стал, хотя по одному его выражению лица было ясно, что он явно не хотел останавливаться и предпочёл бы добрую перепалку методичному выяснению обстоятельств того, в чём его обвиняли.              — Дело рассматривается клановым судом семьи Сайто в составе председательствующего судьи Акинори, а также судьями-докладчиками Цукико, —указала на себя женщина, после чего повернула голову в сторону второй судьи. — и Юмэко.              — Кто явился в заседание — представьтесь, — сразу же подхватила за сестрой Юмэко.              — Ясуо Хасэгава, — громко отозвался мужчина и легко поклонился, выражая своё почтение к троице судей. — Заявитель в интересах Кёко Хасэгавы.              Приняв такое представление, Цукико тут же устремила свой взгляд на Кёко. Сощурив глаза, она посмотрела на неё, словно оценивая, но тут же повела рукой, намекая, что ожидала её вступления в процесс.              — К-Кёко Хасэгава, — она запнулась в попытке представиться и стушевалась.              Услышав её ответ, судья моментально переключилась на иных участников, чтобы ускорить формальную часть процесса.              — Томихико Киёмидзу, — вздохнул старик.              Голос его заставил Кёко поднять голову и посмотреть в сторону клетки.              В отличие от того дня, когда она впервые увидела деда, сейчас он заметно осунулся. Больше его лицо не выглядело здоровым и моложавым, а густые тёмные волосы, что ранее были собраны в тугой хвост, небрежно струились по плечам. Теперь их наконец-то тронула седина. И её присутствие сильно меняло внешний облик Томихико, действительно делая его похожим на старика.              Наверное, это случилось из-за того, что более ему был недоступен прежний уровень жизни. Ранее всем, что ему было необходимо, занимался Минато: готовил полезную пищу, заваривал чай и брал на себя всё хозяйство. Теперь же жизнь старика превратилась в монотонную рутину, поскольку Сайто приняли решение держать того под арестом до слушания… Иными словами, заточение сыграло с Томихико злую шутку и ускорило процесс старения, который так отчаянно откладывал его организм.              — Минато Киёмидзу, — на слова судьи отозвался молодой человек, стоявший рядом с Кёко, после чего низко поклонился, отдавая уважение.              — Кацуми Годжо, — вздохнула женщина, расположившаяся поодаль.              — Иошико Хасэгава, в качестве слушателя.              — В таком случае вынуждены обозначить, что слушатели в процессе не имеют права голоса, — поспешила уточнить процессуальный статус Юмэко. — Участникам известны их права?              Все ответили согласием, и только Кёко почувствовала себя неловко, совсем не понимая о каких именно правах могла идти речь. В юридических вопросах она была очень плохо осведомлена, поэтому едва ли могла понимать, что в судебном процессе вообще могло происходить… Однако поддавшись большинству, она робко кивнула.              — Сегодня присутствовать в процессе также будет господин Усами, — тихим голосом поспешила добавить Юмэко, кивком показывая на незнакомца в зале. — Поскольку дела между семьями Киёмидзу и Хасэгава рассматриваются уже не в первый раз, Старейшины делегировали господину Усами особое право присутствовать на слушании. Возражений относительно его участия суд не принимает.              Особого недовольства сказанное не вызвало, однако Кёко не могла не отметить, что принято такое решение остальными присутствующими было не так уж и радостно. Сама же она не знала, как именно стоило относиться к присутствию такого человека. С одной стороны, это можно было расценить как полноценное вмешательство Старейшин в судебный процесс и давление на клан Сайто, а с другой их интерес к регулярным склокам между шаманскими семьями был вполне объясним. Управлять кланами в которых царила полная неразбериха, а также нарастала вражда, было очень накладно… Гарантий, что рано или поздно такие семьи не начнут смуту, не было, поэтому не оставалось ничего иного, как наблюдать и вмешиваться в конфликты на том этапе, когда их ещё можно было загасить, словно фитиль свечи.              Усами распрямился, осматривая всех собравшихся, и мягко кивнул. Тяжёлый взгляд его усталых глаз медленно прошёлся по каждому из участников, внимательно изучая их лица.              — Можете занять места в зале. Слушаем позицию заявителя. Кратко изложите суть своего обращения.              — Благодарю, — Ясуо легонько качнул головой и распрямил спину.              Прежде чем начать, мужчина сделал несколько шагов вперёд, чтобы встать поближе к судьям, и прочистил горло.              Неловко сжимая в ладони свёрток с собственным заявлением, он развернул его, и бегло прошёлся по первой странице в попытке восстановить в памяти написанное. Вероятно, волновался, поскольку не привык выступать на публике, да и присутствие матери внесло некоторые коррективы в его уверенное расположение духа.              — В мае месяце этого года, Томихико Киёмидзу, обманом заставил своего внука Минато похитить мою племянницу, когда та отбыла в Осаку вместе со своими друзьями, — начал свой доклад он. — После того, как похищение состоялось, господин Киёмидзу насильно удерживал её у себя дома и не давал возможности связаться с родными. Мы искали её трое суток и когда Кёко наконец-то была найдена, то оказалась сильно истощена морально и физически, и сообщила, что господин Киёмидзу собирался убить её.              — Какие ваши доказательства?              — Прежде всего это показания моей племянницы, — спокойно ответил Ясуо, показывая на девушку свёртком из своего заявления. — И показания Минато Киёмидзу, который являлся пособником по неволе. Более того, один из членов вашего клана также может подтвердить сказанное мною и ими.              — Благодарю, — кивнула женщина. — К показаниям Марико Сайто мы перейдём позже, когда пригласим её для дачи пояснений относительно допроса господина Киёмидзу. А пока хотелось бы выслушать версию похищенной.              Кёко встрепенулась. Она не предполагала, что ей придётся выступать так скоро, поскольку не верила, что Ясуо будет излагать свои мысли настолько лаконично. Пускай он и славился немногословностью, когда переживал, долго не мог подобрать правильные слова для выражения того, что было у него на душе.              — Госпожа Хасэгава, сколько вам полных лет? Где родились и проживаете? Род занятий?              — Семнадцать, — шумно выдохнула Кёко. — Родилась в Киото, официально проживала на острове Тасиродзима до шестнадцати лет, а с прошлого года переехала в регион Канто, префектура Токио. Проживаю в общежитии Токийского оккультного колледжа. Являюсь студенткой второго года обучения.              — Что вы можете сказать о господине Киёмидзу?              Она медленно перевела взгляд на клетку с деревянными прутьями. Томихико презрительно фыркнул, не сводя с неё глаз, и недовольно поморщился. От недружелюбного выражения его лица по спине девушки пробежал холодок, и оттого она поторопилась вернуть своё внимание к судьям.              — Я не знала этого человека до мая этого года. Впервые я увиделась с ним в поместье Киёмидзу, когда Минато повёл меня знакомиться. До этого дня мы не имели никаких точек соприкосновения.              — Повёл знакомиться? Как это понимать?              — Если судить со слов господина Хасэгава, вас удерживали там силой, а не пригласили для долгожданного воссоединения семьи, — с ощутимой долей скептицизма произнесла Цукико и сощурила глаза.              — Да… Я понимаю, что могу выбирать слова не совсем уместно, уважаемые судьи, но дело действительно обстояло так: меня повели знакомиться с господином Киёмидзу. — Кёко повела плечами и склонила голову. — Это не было встречей давних родственников, поскольку… — она замялась на долю секунды, пытаясь грамотно построить фразу у себя в голове. — У господина Киёмидзу было своё видение моего присутствие в стенах его клана.              — Расскажете подробнее?              — Я не могу вспомнить как меня похитили. Помню только, что мы с ребятами договорились встретиться около отеля, — Кёко рассеяно почесала затылок и пожала плечами. — Я немного повздорила со своей лучшей подругой и отказалась идти с ней в аптеку за пластырями, кажется, — от воспоминаний о похищении у девушки непроизвольно разболелась голова. — Вместо этого я осталась в переулке рядом с гостиницей, чтобы позвонить дяде… И потом потеряла сознание.              Судьи с интересом посмотрели на неё, ожидая продолжение рассказа.              — Если честно, то я подумала, что в обморок упала, — пожала плечами девушка. — Однако, когда я очнулась, то совсем не узнала места, где находилась. Меня заперли в комнате размером с пять или шесть татами… И первым человеком, которого я встретила, оказался Минато. Тогда он велел мне переодеться и повёл знакомиться с господином Киёмидзу, — она намеренно отказывалась называть этого человека дедушкой, поскольку едва ли могла поверить в то, что тот приходился ей кровным родственником. — В нашу первую встречу случилась перепалка, после чего он дал мне пощёчину.              — О чём была ваша перепалка?              — О моей причёске, — честно ответила Кёко. — Вернее, с неё все началось. Следом я не выдержала и сказала, что указывать мне господин Киёмидзу не имел никакого права, поскольку ранее посчитал необходимым изгнать меня из клана Киёмидзу и не давал о себе знать много лет. Мне казалось, да и до сих пор кажется, что родные люди не должны так легко отказываться от своей крови.              Сказанное ею будто нарочно должно было задеть за живое Иошико, сидевшую в самом конце зала. Благодаря тому, что она оказалась задействована лишь как слушатель, Кёко могла говорить очень двусмысленно и не бояться быть перебитой.              — После этого я провела в поместье Киёмидзу ещё двое суток. Если в первые два дня меня не трогали, то в последний господин Киёмидзу вернулся откуда-то с дорожной сумкой. Он велел Минато убираться, следом возвел барьер и… Пытался меня убить.              — Жаль не добил, — холодно процедил Томихико.              — Молчать, — судья стукнула кулаком по татами, призывая старика держать язык за зубами. — Какова была причина, госпожа Хасэгава?              — Не знаю, — честно ответила Кёко. — Вернее, тогда не знала. Сейчас-то я понимаю, что всё это было связано с давней обидой на мою семью, но тогда не имела об этом ни малейшего понятия.              Судьи переглянулись между собой, пытаясь понять, были ли у кого дополнительные вопросы к девушке, однако в скором времени сошлись на том, что на данном этапе слушания хотелось дополнить картину чужими показаниями.              — Благодарим за ответы, дополнительных вопросов пока не имеем. Считаем нужным перейти к показаниям, данным господином Киёмидзу на допросе.              Фусума снова открылась. В зале показалась невысокая Марико, облачённая в многослойное кимоно эпохи хэйан. Медленным шагом она прошлась вдоль помоста, однако вовсе не примкнула к судьям, а остановилась около клетки с Томихико.              В руках она крепко сжимала записную книжку, которую словно боялась потерять, о чём говорили её пальцы, усеянные мелкими шрамами, которые крепко вцепились в тёмно-серую обложку.              — Уважаемые судьи, как лицо, проводившее допрос господина Киёмидзу, я готова изложить суть дела, а также ответить на ваши вопросы.              Председательствующий кивнул, давая ей слово.              Марико начала достаточно бойко. Так, словно репетировала речь перед тем, как выйти на суд:              — Я не уверена в том, как необходимо квалифицировать мою процессуальную роль, поскольку оказалась втянута в это дело для поисков Хасэгавы не имея ни малейшего предположения о том, что происходило на самом деле, — она шумно выдохнула и нехотя покосилась на Томихико. На долю секунды на её лице промелькнуло пренебрежение к сидевшему за решеткой человеку, но быстро сменилось безразличием. — Господин Киёмидзу похитил девочку по двум причинам. Первая весьма прозаична: обида на клан Хасэгава за, якобы, смерть его дочери…              Разведя руками, Марико закинула записную книжку в рукав кимоно, и принялась медленно ходить перед местом заточения старика. Наверное, она нужна была ей лишь для того, чтобы сосредоточиться перед началом речи, а не для чтения собственных записей, сделанных по ходу распутывания клубка…              — Все мы знаем про дело многолетней давности, когда господин Киёмидзу обвинил Иошинори Хасэгаву в том, что тот убил его дочь Сэнго. Как установил клановый суд пятнадцать лет назад, всё это было несчастным случаем: Сэнго сорвалась с утёса и упала в бурные воды моря.              — Всё это ложь, никакого несчастного случая не было! — рявкнул Томихико. — Вы покрываете убийц все эти годы!              — Ха! Покрываем ли? — Марико остановилась прямо перед ним и резко распрямилась. Её миловидное лицо тотчас же сделалось безумным, словно в голову пришла гениальная идея. — А тебе ведь и в голову не пришло, старик, что отсутствие тела уже должно о чём-то говорить, да?              Нахмурившись, Томихико посмотрел на девушку исподлобья и отрицательно качнул головой.              — Я недавно была в Китае, — внезапно начала рассказ Марико, обернувшись в зал. — И компанию в этом мне составлял Минато Киёмидзу, — она указала ладонью в сторону молодого человека, после чего взгляды всех собравшихся устремились к нему. — Очень советую пообщаться с этим чудным мальчиком, уважаемые судьи, чтобы прояснить некоторые моменты…              Минато стушевался и опустил глаза в пол, пытаясь избежать зрительного контакта.              — Ближе к делу, госпожа Сайто, — внезапно подал голос Усами, внимательно наблюдавший за процессом. — Мы собрались здесь не для того, чтобы наблюдать за театром одного актёра.              — Ш-ш-ш, не так быстро, господин, — она приподняла указательный палец и усмехнулась, но от Кёко не ускользнуло недовольство, промелькнувшее на её лице из-за упрёка Усами. — Всему своё время, проявите хоть капельку терпения и дайте мне высказаться.              Казалось, она наслаждалась ролью, которую судьи ей отвели, и потому позволяла себе вольности. Отчасти поэтому Марико говорила менее формально, в отличие от других участников процесса.              — Так вот, касательно Китая… Мне довелось там познакомиться с одним очень интересным человеком: шаманка, как мы с вами, держит оккультный магазин и практикует гадания… — говоря это, Марико загибала пальцы. — Но что куда интереснее, так это её национальность. Чистокровная японка!              Кёко замерла от изумления, улавливая ход мыслей девушки. Слова Марико о таинственной незнакомке внезапно натолкнули её на смелую мысль: что если это…              — И почему это вообще должно быть нам интересно, госпожа Сайто? — вклинился в её рассказ Усами.              Перекрестив руки на груди, он сощурился. Становилось понятно, что Марико он переносил скверно и будто нарочно пытался отпустить колкости в надежде, что та растеряется и собьётся с мысли.              — Не очень уж нас в Китае любят, знаете ли, — поморщила лицо она, и посмотрела прямиком в глаза Усами, принимая его негласный вызов. — Но было ожидаемо найти женщину, скрывавшую свою национальность всеми возможными способами.              Марико достала из кармана записную книжку. Отыскав между её страницами несколько фотографий, она передала их судьям, а ещё одну небрежно протянула Томихико.              — Ну как, узнал? — ухмыльнулась она.              Лицо старика вмиг побледнело, когда он перевернул фотографию изображением к себе. Смотря на неё рассеянным взглядом, он вяло кивнул головой.              Движимая интересом, Кёко нахмурила брови, пытаясь представить, что именно было изображено на снимке. Видя, как стушевался агрессивно настроенный Томихико, она была уверена, что на фотографии был кто-то знакомый ему.              Сердце подскочило в груди и бешено забилось, когда догадка пришла сама собой.              — Мне жаль это говорить, господин Киёмидзу, — в голосе Марико послышался намёк на благосклонность. — Но все эти годы Сэнго была жива и невредима. Жаль, разумеется, далеко не потому, что она оказалась в здравии, а потому…              И вмиг сердце оборвалось, падая в пропасть.              От переживания Кёко стало нечем дышать. Быстро набирая в лёгкие воздух, девушка зажмурилась в попытках представить, как выглядит её мать. Ещё никогда она не чувствовала себя настолько близко к ней.              В голове назойливо зароились мысли о возможной встрече. Может, Марико сможет помочь? Расскажет, где мама жила все эти годы, чем занималась, как устроила свою жизнь? А может, она и вовсе приехала в Японию, чтобы выступить на суде сама и высказать за какие грехи отца приняла решение поступить именно так?              От предвкушения Кёко задрожала.              Она бы соврала, если бы сказала, что не хотела увидеть маму хоть одним глазком на мгновение. Обнять её и прижаться к груди, пока теплая материнская ладонь будет поглаживать по голове, перебирая жестковатые волосы.              Ей бы так хотелось, чтобы это случилось…              Каким бы понимающим не был Ясуо, он не мог заменить мать. Ни госпожа Накамура, ни госпожа Годжо… Даже им было это не под силу. Безусловно, их ласку и тепло Кёко ценила, но разум всё равно говорил перестать искать в чужих женщинах материнскую фигуру…       Не успев закончить фразу, Марико скрестила руки на груди и шумно выдохнула.              — Видите ли, как получается… — снова подала голос она. — Сэнго сбежала от отца, по ряду причин. Озвучивать их будет очень долго, потому в материалы дела я предоставила её письменные показания относительно этого поступка и суеты, последовавшей за ним. Всё это время она жила в страхе, что когда-нибудь её найдут люди из клана Киёмидзу, хотя и знала, что на родине считается умершей.              Услышав упоминание про письменные показания, Кёко мгновенно поникла. Её мысли о вероятной встрече с матерью, объятиях и разговорах по душам потускнели и канули в небытие.              Она опустила взгляд на татами и грустно вздохнула, понимая, что её мечтам было суждено остаться таковыми, и тревожно потёрла руки.              — Вот же мерзавка, — донеслось до ушей девушки злобное бормотание Иошико. — Какой же это позор…              В этой реакции Кёко не нашла для себя ничего удивительного. Зная отношение бабушки к окружавшим её людям, она была уверена в том, что радости от такой правды та не испытает и будет браниться, отстаивая честь своей семьи. Правда, что более отстаивать оказалось уже нечего…              — Вздор, — вмешался в её рассуждения Усами. — Что теперь, каждый несогласный с политикой главы клана будет порождать такие инциденты?              — Разумеется, нет, — поморщилась в ответ на его рассуждения Марико. — Я думаю, что мы имеем дело с единичным случаем, поэтому не стоит воспринимать всё настолько однобоко.              — Единичным случаем, который нарушил порядок вещей, построенный веками, и затянулся на пятнадцать лет? Традиции существуют не просто так, госпожа Сайто и вы знаете это не меньше моего. Неужели вы хотите сказать, что это нормально — инсценировать собственную смерть и сбежать, потому что тебе что-то там не нравилось?              — А давайте вы не будете решать, что я хочу сказать? Наш спор сейчас не будет иметь никакого смысла, господин Усами, — недовольно процедила Марико, щурясь. — Моё дело — доложить обстоятельства. А дело суда — дать им правовую оценку. Ваше же — слушать и докладывать Старейшинам, а не влезать с нравоучениями во время процесса, перебивая выступления других участников.              Председательствующий стукнул кулаком по татами, принуждая спорящих замолкнуть. Его недовольный взгляд, брошенный в сторону девушки, моментально дал понять, что ей следовало проявить больше сдержанности в разговоре с представителем Старейшин. Уловив его упрёк, Марико резко поклонилась, выражая крайнюю степень уважения к главе клана Сайто, и поджала губы, осознавая, что перегнула палку.              — Простите, этого не повторится, — ещё пару раз бегло поклонилась она, пытаясь загладить свою вину. — Простите.              — Давайте вернёмся к обстоятельствам дела, — с нотками недовольства в голосе проговорила одна из судей. — Что нам даёт тот факт, что Сэнго Хасэгава жива?              — Как мне кажется… — начала было Марико.              — Чёткий ответ, госпожа Сайто.              — Заблуждение.              — Что, простите?              — Я хотела сказать, что месть господина Киёмидзу была бессмысленной. Он пытался отомстить вопреки реальным обстоятельствам дела. Таким образом, все его действия изначально были…              — Да откуда мне было это знать?! — не сдержавшись, рявкнул Томихико, обрывая Марико на полуслове.              Поднявшись с колен, он распрямился в пределах клетки и подошёл ближе. Его багровое от злости лицо оказалось аккурат около круглого личика девушки, стоявшей к нему боком. На долю секунды Кёко стало дурно за смирно стоявшую Сайто, но та не проявила никакого интереса к старику и возвела глаза к потолку, изображая безучастность.              — Клановый суд изначально говорил о том, что это был несчастный случай, — спокойно прокомментировала его недовольства Цукико. — И что клан Хасэгава в смерти вашей дочери не виновен. Новые обстоятельства дела лишь подтвердили наш довод о их непричастности…              — Тогда нужно было внимательнее изучать вопрос пятнадцать лет назад, а не пудрить всем мозги! Вы вцепились в версию с несчастным случаем и даже не попытались…              — Это не предмет текущего разбирательства, — резко остановил его разглагольствования председательствующий судья. — В тот момент мы не располагали доказательствами, опровергающими версию с несчастным случаем, также, как и не располагали доказательствами, что Сэнго Хасэгава была убита своим мужем. Считаю, что на этом наша с вами дискуссия, господин Киёмидзу, окончена.              — Тупицы, — пробормотал старик, плюхаясь обратно на татами.              Проигнорировав его слова, Цукико изящно махнула ладонью, предлагая Марико продолжить свой рассказ.              — Давайте я тогда вернусь к началу истории… — вздохнула та, снова возвращая в руки записную книжку. — Как мы уже выяснили, месть за «убийство» дочери была движущей силой господина Киёмидзу, о которой многие знали. И этим слабым местом решил воспользоваться Широ из клана Годжо. Для понимания ситуации остальным присутствующим я дам небольшую справку, — Марико показала пальцами жесть «чуть-чуть». — Господин Годжо оспаривал завещание своего отца, так как считал, что оно было составлено под принуждением со стороны его племянника. Поэтому, сделав поспешные выводы о некой связи между Сатору Годжо и Кёко Хасэгавой, он решил передать последнюю её деду и сверху ещё накинуть деньжат, чтобы наверняка избавиться от девочки. Уж какой именно логикой он руководствовался я вряд ли скажу, но если хотите знать моё мнение — всё это было для того, чтобы создать суету в судебном разбирательстве по оспариванию завещания…              — Кстати… А где Широ Годжо? — внезапно вклинилась в речь Марико Юмэко. — Он же был на предыдущем процессе…              — Уважаемые судьи, — обратилась к ним Кацуми, решив принять удар на себя. — Он был слишком озадачен вашим решением по делу об оспаривании завещания, так что покинул территорию клана, как только мы вышли из зала суда.              — Печально, госпожа Годжо, очень печально… Мы извещали его о том, что его присутствие в этом заседании необходимо. Но раз он решил, что его личные дела важнее…              Юмэко, сидевшая около гонга, скучающим взглядом обвела собравшихся в зале и опёрлась щекой о свой кулачок.              — Но я могу кое-что сказать… Если позволите. Мне кажется, это может подтвердить сказанное госпожой Сайто.              — Слушаем.              — Со счетов нашего клана пропало десять миллионов йен как раз перед похищением Кёко Хасэгавы, — Кацуми достала из папки с документами оттуда пару листков. — Мой муж в тот момент заведовал всеми финансами клана, но доступ имелся не только у него, но и у его братьев. Поэтому, когда он обнаружил пропажу десяти миллионов йен, то взял выписки из банка. И там указывалось, что некто получил эти денежные средства за несколько дней до пропажи Кёко по доверенности.              — И вы считаете, что этот некто — это Широ Годжо?              — Да.              — Уважаемые судьи, — снова привлекла их внимание Марико. — Поскольку я присутствовала в стенах клана Киёмидзу, то могу подтвердить этот довод. У господина Киёмидзу была найдена спортивная сумка, в которой как раз и находилось десять миллионов йен купюрами по десять и пять тысяч. Она была конфискована вместе с другими доказательствами: папкой с досье Хасэгавы, её фотографиями и её личными вещами, которые пытались утилизировать, чтобы скрыть похищение. Более того, своими показаниями, господин Киёмидзу подтвердил, что встречался с Широ Годжо, брал деньги за похищение Кёко Хасэгавы, и имел предельно откровенные намерения по её убийству в качестве акта мщения за «смерть» своей дочери.              Покивав, судьи выслушали позицию, но явно своего мнения о ней не обозначили, демонстрируя свою беспристрастность.              — В таком случае, мы хотели бы выслушать показания Минато Киёмидзу.              Едва не подпрыгнув на месте от неожиданности, Минато встал на ноги. Медленно подойдя ближе к судьям, он сцепил тонкие пальцы в замок. И распрямил спину, готовый отвечать на все вопросы, имевшиеся у состава суда.              — Представьтесь.              — Киёмидзу Минато. Двадцать один год, временно не работаю. Родился в Киото, где в настоящее время и проживаю, — запинаясь, проговорил тот.              — Что вы можете рассказать о похищении?              Молодой человек рассеяно почесал затылок. Прищурившись, Кёко заметила, как сильно тряслись его руки, и без труда поняла, что Минато слишком волновался, представ перед судом. Наверняка его чрезмерно тревожило то, что он похитил человека и насильно удерживал его в стенах клана, но отвечать за это он не был готов… Поскольку он действовал по принуждению, доброй воли в таком поступке не имелось, и по логике вещей, судьи должны были посчитать его невиновным, однако переживания относительно их решений, всё равно беспокоили молодого человека.              — Честно говоря, я не хотел этого делать, но дедушка сильно настаивал, — вздохнул он, признаваясь. — Сказал, что передумал насчет изгнания моей кузины из клана, и мне следует привести её, но очень попросил сделать это незаметно. Я знал, что Кёко откажется за мной следовать, так что мне ничего не оставалось, кроме как выкрасть её. Но я правда не хотел! Мне было очень и очень совестно, однако…              — Однако, что?              — Я очень боялся, что дедушка будет гневаться, если этого не сделать… У него тяжелый характер, оттого исполнение его прихотей всегда было обязательным в нашей семье.              — Сопляк, — прокряхтел Томихико.              — Да, может и сопляк! — воскликнул на его слова молодой человек. — Но у меня хотя бы хватает сил признать, что я был не прав, и что мне изначально следовало усомниться в этих приказах, а не бездумно исполнять их!..              — Видели ли вы Широ Годжо? — прервала его оправдания Цукико.              Отвечая на этот вопрос, Минато кивнул.              — Видел. И провожал его на аудиенцию к дедушке. Тот приехал… — Минато снова почесал затылок. — Точно не вспомню, когда… Наверное, в первый раз это случилось за пару недель до того, как мне было приказано похитить Кёко. Был неразговорчив, зажат, и очень озадачен.              — Он говорил вам что собирался обсуждать с господином Киёмидзу?              — Мне — нет. Я до последнего не знал, какая цель визита у него могла быть и думал, что это как-то связано с тем, что дедушка подыскивал партию кому-то из нас, внуков, — он уложил на свою грудь ладонь. — Когда я приносил им с господином Годжо чай, это было во время второго его визита, то слышал, как они обсуждали условия для брачного соглашения…              — Между кем и кем?              — Не слышал имён.              — Господин Киёмидзу, объясните, что это было?              Томихико приподнял голову на вопрос Юмэко и недовольно нахмурился, усаживаясь удобнее.              — Широ Годжо пообещал, что отдаст в жёны моему внуку свою племянницу Ацуко.              — Что за вздор?! — необычайно громко воскликнула Кацуми, вставая на ноги. — Быть такого не могло, такие вопросы решаются главой клана лично! И наш предыдущий не говорил об этом ни слова, настоящий — тем более!              — Госпожа Годжо, — Юмэко мягко остановила её, вытянув перед собой ладонь. — В связи с тем, какие доказательства были представлены в процессе, мы не сомневаемся в том, что это были пустые обещания. Успокойтесь и займите место в зале.              Несмотря на то, что лицо женщины выражало тревогу, она послушно кивнула и опустилась обратно на дзабутон. Сложив перед собой руки, Кацуми опустила взгляд и громко вздохнула. Скорее всего, её глубоко задело то, как за её спиной родственник решился распоряжаться жизнями членов клана, а не только его финансами.              В зале повисла гробовая тишина. Её нарушал лишь шелест бумаги, поскольку Цукико принялась листать документы в увесистой папке судебного дела.              — Господин Хасэгава, вы настаиваете на удовлетворении своих требований? — внезапно, спросила она.              — Разумеется, — кивнул головой Ясуо. — Я считаю господина Киёмидзу виновным в похищении моей племянницы, а также причинении ей тяжких телесных повреждений. И прошу суд взыскать с него моральную компенсацию за доставленные неудобства, а также привлечь его к ответственности за содеянное.              От Кёко не утаилось, что судьи-докладчицы посмотрели на него с ощутимым интересом.              — Господин Киёмидзу, вы признаёте себя виновным?              — Глупо отрицать, что в этом действительно нет моей вины, — хрипло усмехнулся он. — Однако я не буду раскаиваться. Может, мои действия и были напрасными, но я причинил хоть семье Хасэгава боль, которую они заслуживали.              — Господин Усами, какое наказание Старейшины считают необходимым назначить? — обратилась к мужчине Юмэко.              Поморщившись, Усами потёр подбородок. Всё-таки, слушателем его сложно было назвать. В отличие от той же Иошико, он имел в процессе некоторые преимущества, и раз Сайто спрашивали у него позицию Старейшин по данному делу, значит все обстоятельства были известны им уже заранее.              — Компенсацию они оставляют на усмотрение суда, — уверенным голосом начал он. — Что касается господина Киёмидзу… По их мнению, его клану нужна новая кровь, если вы понимаете, что именно они имеют в виду.              По окончанию небольшого напутствия Усами, судьи медленно поднялись со своих мест.              Глядя на то, как они удалились в совещательную комнату, Кёко ощутила полнейшее безразличие. По большей части, ей было всё равно на компенсацию и дальнейшую судьбу Томихико Киёмидзу. Конечно, она хотела, чтобы дедушку наказали за его действия, но и без того умом понимала, что уже отомстила ему своим клинком.              В ожидании минуты тянулись слишком долго. Собравшиеся в зале не рисковали даже перешептываться между собой, о полноценных разговорах так тем более нельзя было и заикнуться. Под грозным взглядом Усами этого и не хотелось.              После совещания судьи вернулись в смутном расположении духа. Казалось, они были озадачены собственным решением, поскольку Старейшины дали им чёткое указание по одному из пунктов, ослушаться которого, несмотря на беспристрастное процессуальное положение, они не могли.              Присутствующие поднялись со своих мест.              — Окончив совещаться, суд готов вынести решение, — прочистил горло председательствующий судья Акинори.              Чтобы его было лучше видно, Кёко сделала пару шажков в сторону, и вышла из-за спины дяди.              — Принимая во внимание все обстоятельства дела, суд отстраняет Томихико Киёмидзу от управления клана Киёмидзу и приговаривает его к изгнанию. Любые связи кланов Киёмидзу и Хасэгава с момента вынесения решения суда, под запретом и обжалованию не подлежат. Кроме того, суд, рассмотрев вопрос о назначении компенсации, обязывает выплатить Кёко Хасэгаве десять миллионов йен, конфискованные же ранее у Томихико Киёмидзу деньги подлежат возвращению в клан Годжо. Мотивированная позиция будет направлена лицам, участвующим в деле, официальным письмом; в том числе и новому руководству клана Киёмидзу, после того, как будет назначен следующий глава. Представитель семьи Годжо сможет получить конфискованные денежные средства по будним дням, в заранее оговорённое время, — выдохнул судья, подводя речь к логическому завершению. — Решение кланового суда подлежит обжалованию исключительно в случаях обнаружения новых обстоятельств, излагающих обстоятельства дела в ином свете.              Первым, после оглашения решения, зал покинул Усами. Медленно подойдя к раздвижной двери, он отодвинул створку, и скрылся за ней, оставляя остальных участников процесса в зале. Из-за его уставшего выражения лица, показалось, будто ему было совсем безразлично, что именно Сайто решили по данному делу.              Следом за ним из зала поочерёдно удалились судьи, а Марико поторопилась нагнать троицу с крайне виноватым выражением лица, так несвойственному ей.              Когда в зале начало убывать, Кёко посмотрела на Ясуо, пытаясь понять, не было ли решение, озвученное судьями, шуткой. Компенсация в размере десяти миллионов показалась ей чересчур огромной, поскольку как-либо конкретно оценить свои страдания в денежном эквиваленте она не могла. Однако вместо такого же недопонимания её встретило чрезвычайно серьёзное выражение лица дяди.              — Можете, пожалуйста, покинуть зал заседаний? — из-за фусума показалась голова молодого мужчины, который ранее зазывал всех на процесс. — Нам нужно выпустить господина Киёмидзу…              Отреагировав на просьбу покинуть зал заседаний, Ясуо обернулся, бегло кивнул, и, приглашая племянницу выйти вместе, протянул руку. В ответ Кёко крепко сжала её, как в старые добрые времена, когда была совсем ребёнком, и посмотрела на дядю снизу-вверх. От его близости ей стало тепло на душе и на губах промелькнула мягкая улыбка.              Они не остановились в саду, а уверенно последовали к выходу, оставляя позади себя прочих участников процесса.              Покидая место суда, Кёко на мгновение обернулась и встретилась взглядами с Кацуми, что курила кисэру на скамье. Девушка робко помахала ей напоследок, на что госпожа Годжо проводила её мягкой полуулыбкой, и едва заметно кивнула, прощаясь.              Когда вся суета осталась за дверьми зала заседаний, на смену тревоге пришло некоторое подобие умиротворения.              Следуя в сторону железнодорожной станции, Ясуо и Кёко, ступили на деревянный мосток, пересекавший узкую реку Син.              Вид с моста открывался интересный: во всю шла подготовка к празднику Танабата, в связи с чем местные занимались украшениями набережной. Крупные фигуры журавликов, выполненные из плотной цветной бумаги, слабо покачивались на ветру и путались в длинных лентах, развешанных вдоль береговой линии. Где-то начинали расставлять палатки и проверять пиротехнику, готовясь к вечернему мероприятию... Эта суета доставляла девушке непонятное удовольствие.              На мгновение она остановилась, чтобы посмотреть на то, как проходила подготовка к Танабате. Процесс вызвал у неё неподдельный интерес, поскольку в прошлом году отправиться на гуляния в город у них с друзьями не вышло, и она замерла, отмечая про себя как красиво преображалась местность.              Когда она направлялась на суд, то совсем не заметила журавликов, лент и пёстрых фонариков в виде рыб, висевших на столбах, слишком увлечённая собственным переживанием. Теперь же, когда всё осталось позади, можно было рассмотреть всё в деталях...              Подул ветерок. Шелест листвы смешался воедино с шорохом бумажных украшений.              — Ты довольна их решением? — спросил вдруг Ясуо, подходя к племяннице со спины.              — Я… Даже не знаю, — растерянно сказала она и обернулась к нему. — Мне как-то странно осознавать всё, что сегодня произошло… Сначала бабушка, которая выгнала меня из клана, потом это решение… Десять миллионов йен в конце концов…              Вздохнув, Ясуо похлопал племянницу по плечику и слегка сжал его. Он пристально посмотрел в её глаза, и вяло поджал губы, понимая, что этот день проехался по ней словно каток, размалывая в лепёшку.              — Знаешь, я всё время думала, что вернусь на Тасиро и буду дальше там жить.              — Но ты ведь не хотела этого?              Кёко шумно вздохнула.              — Это сложно объяснить… — развела руками она, пытаясь подобрать слова для описания своих чувств. — Просто мне казалось, что в этом смысл моей жизни. И на крайний случай, если у меня вдруг не сложится здесь, в Токио, я всегда могла знать, что там меня ждёт хоть что-то… А теперь я совсем не понимаю, как мне быть, — она шмыгнула носом, но постаралась сдержать выступившие слёзы.              Крепкие объятия дяди вмиг окутали Кёко теплом. Отвечая на них, девушка уткнулась лицом в его грудь, и почувствовала, как слёзы отпечатались на тёмной рубашке. От Ясуо пахло сигаретами и резковатым мужским одеколоном, но неприязни такой аромат у неё не вызывал.              — Ну… — начал он, похлопывая племянницу по спине. — Для меня уход из клана тоже стал неожиданным, если честно. Поэтому я тебя понимаю…              — Ты же не бросишь меня, да?              — Ещё чего, — по-доброму рассмеялся мужчина. — Конечно не брошу, Кёко. Ты для меня самый родной человек. И я не могу представить, что такого должно случиться, чтобы мне пришлось от тебя отказаться. Не вешай нос, — Ясуо слегка отстранился и вздёрнул её покрасневший нос. — Сейчас вернёмся в Токио и где-нибудь вкусно пообедаем. Хочешь — вдвоём, хочешь — ребят позовём.              — С ребятами хочу, — сквозь слёзы улыбнулась она. — Только это уже как будто ужин будет…              — Да какая разница: обед или ужин! Позвони Годжо, — Ясуо пригладил её растрепавшиеся волосы. — А там мы разберёмся.              Кивнув, Кёко поджала губы, словно сдерживая очередной поток слёз, однако более не расплакалась. Может, быть изгнанной из клана оказалось неприятно, но если близкий человек уверял её, что всегда будет с ней, то это вселяло надежду в то, что всё будет хорошо.              — А ты сам что думаешь о решении судей? — внезапно спросила она, вытирая остатки слёз.              Задумавшись, Ясуо посмотрел в её заплаканные глаза.              — Я хотел для Томихико более жесткого наказания… — тихим голосом произнёс мужчина, не прерывая зрительного контакта. — Но если ты довольна таким исходом, то и я его принимаю.              

***

      

      Вернуться домой сразу по окончанию изнурительного дня судебных процессов Кацуми не отыскала в себе сил.              Для того, чтобы развеяться, она решила съездить в Токио, и выпить кофе в суетной атмосфере любимой кофейни, обдумывая всё в гордом одиночестве. Помешивая ложечкой крепкий эспрессо, женщина смотрела в его чёрную густоту усталым взглядом, словно пытаясь найти повод для улыбки… Однако таковых причин у неё совсем не имелось.              Несмотря на то, что обычно она делилась с сыном своими мыслями по поводу и без, в этот раз она чувствовала себя эмоционально вымотанной. Всё-таки, два долгих заседания в день оказались тяжелым испытанием для неподготовленного человека… Про себя Кацуми даже подумала, что совсем не понимала адвокатов, которые ходили на процессы так, словно в супермаркет рядом с домом, и с ажиотажем рассказывали о них друзьям и коллегам.              Желаемого умиротворения кофе женщине так и не принёс. С горем пополам она допила его, и, расплатившись, вышла из заведения на просторную улицу мегаполиса. Солнце отражалось от зеркальных гладей высотных зданий и слепило глаза, так что Кацуми была вынуждена надеть изящные солнцезащитные очки, чтобы не устать от назойливых летних лучей.              В этот день бутики Гиндзы совсем не показались ей привлекательными. Она оставляла позади себя множество вычурных витрин модных домов и, казалось, не обращала на них совсем никакого внимания… Сумочка в её руке медленно и незатейливо покачивалась, а Кацуми просто шла, куда вели её ноги.              Так она добралась до императорских садов.              Несмотря на дневное время, в них оказалось немноголюдно, что пришлось женщине по душе. Такое стечение обстоятельств вынудило её задержаться и осмотреть всё, что предлагало это место. Она петляла по тропинкам, мимо благоухавших цветов и аккуратно подстриженных кустов, и словно пыталась найти в простеньком, но изящном убранстве императорского сада что-то вдохновляющее…              Бродя среди кустарников, Кацуми впервые за долгое время почувствовала, что совсем не хотела возвращаться домой и хотела растянуть эту прогулку подольше. Это было необъяснимым ощущением, которое неприятно сдавливало грудную клетку… Однако она понимала, что не вернуться не могла. Нужно было заняться домашними делами: приготовить ужин мужу и обязательно покормить непоседливых собак, да карпов в пруду.              Думая о последних, Кацуми уныло вздохнула и пошла на выход из садов.              И всё-таки, ей нужно было немного спокойствия после всего, что навалилось в этот безумный день.              Ещё какое-то время она также бесцельно бродила, пока не начала встречать на улицах людей, одетых в юкаты.              Из-за того, что её разум был занят судом, она совсем забыла про Танабату и даже испытала лёгкое расстройство из-за этого. Пускай она и не считала себя любительницей этого праздника, но всегда выходила во двор прохладной июльской ночью, чтобы посмотреть, как тёмное небо окрашивалось яркими огнями фейерверков. Это зрелище Кацуми завораживало. Приятный треск, достигавший её ушей, казался очень комфортным звуком, приносящим умиротворение… И отказать себе в такой традиции она не могла, оттого решила совместить её с кормлением карпов.              Задумавшись о фейерверках, Кацуми суетливо бросила взгляд на наручные часы, и она обнаружила, что стрелка давно перешагнула за отметку восемнадцати. Встрепенувшись, она огляделась по сторонам, пытаясь понять, куда следовало направляться, чтобы вернуться домой, и поторопилась в сторону метрополитена.              Дорога до Сайтамы занимала более часа, поэтому следовало поторопиться, чтобы не пришлось возвращаться домой глубокой ночью.              На станции женщина оказалась, когда на улице уже начало темнеть.              Сначала она думала поехать на такси, однако решила, что лёгкая суета пойдёт на пользу её настроению. В конце концов, в машине женщина будет думать только о своих проблемах, а метро поможет отвлечься на окружающих людей: их внешность, тихие разговоры, и редкие выходки иностранцев, что считали за норму галдеть в вагонах, обсуждая впечатления за день.              Кацуми ехала в поезде сидя, но то и дело оглядываясь по сторонам, чтобы увидеть хоть что-то интересное, но ничего не происходило.              За время, что она ехала, никто не звонил ей на мобильный. Ни сын, ни муж не спрашивали, что произошло на суде, чему впервые за долгое время Кацуми оказалась благодарна.              Рассказывать всё произошедшее она едва ли нашла в себе силы. Нужно было переварить эти мысли, после чего выложить их своим близким без утайки…              К тому времени, как она вернулась домой, на улице окончательно стемнело. Кацуми быстро прошлась по просторным комнатам и с удивлением обнаружила отсутствие мужа в какой-либо из них. Чтобы удостовериться, она даже крикнула его имя, но вместо ответа в доме повисла лишь тишина. Это показалось ей странным, ведь обычно Сэберо предупреждал о своих делах, когда намеревался где-либо задержаться… Однако на его столе лежала свежая, совсем нетронутая, газета, а рядом стоял графин с питьевой водой и пустой стакан.              Женщина медленно закрыла дверь в кабинет и нахмурила брови. Рядом с ней сновали собаки, выпрашивавшие еду с того самого момента, как она преступила порог дома. Они скулили, отчаянно пытаясь привлечь к себе внимание, однако Кацуми оказалась слишком занята размышлениями о муже, и не сразу сообразила, чего те хотели от неё.              — Ай! — воскликнула она, когда одна из собак принялась тащить её за подол кимоно. — Да сейчас я вас покормлю!              С тех пор, как Сатору покинул отчий дом и поступил в колледж, собаки скверно слушались кого-либо из домашних, предпочитая дурачиться. Прозрения случилась у них редко, однако, когда молодой человек приезжал, чтобы провести время с семьёй, питомцев словно кто-то подменял, и они сразу же становились покладистыми и воспитанными.              Она грузно вздохнула и дёрнула плотную ткань, чтобы освободиться. Заскулив, собака виновато поджала уши и отбежала в сторону. Струсила, когда услышала ругательный тон и увидела, как хозяйка грозила ей пальчиком.              Хотя, наверное, в этом целиком и полностью была вина Кацуми, рассеяно бродившей по комнатам в поисках мужа.              — Не делается так, Макото, — пригрозила пальцем женщина и направилась на кухню. — Испортила мне любимое кимоно… — с грустью в голосе вздохнула она, поправляя его край. — Приличные собаки так не ведут себя.              Макото виновато опустила мордочку и снова заскулила. Во избежание дальнейшего разрастания конфликта с псами, женщина решила, что следовало покормить их как можно скорее, чтобы те не натворили ещё чего.              Когда с ужином для собак было покончено, Кацуми приступила к приготовлению еды для супруга. Несмотря на нежелание возиться на кухне, женщину преследовала назойливая мысль, что следовало всё успеть до его возвращения. Поэтому она терпеливо помешивала бульон мисо и искоса поглядывала на часы.              Муж не торопился, и это вызывало у неё лёгкое беспокойство.              Окончив приготовления, Кацуми не решилась выставлять блюда на стол, и поспешила заняться иными домашними делами. Собрала в бельевую корзину грязное бельё, запустила стирку, протёрла пыль… Несмотря на позднее время для подобной рутины, женщина пыталась занять себя хоть чем-то в ожидании.              Когда всё, что только можно было, оказалось переделано, она присела на низкую софу в гостиной и внезапно вспомнила, что забыла покормить карпов в пруду. К тому же, стрелки часов уже находились в том положении, словно вот-вот начнутся фейерверки.              Медленно поднявшись с места, Кацуми проследовала в кладовую, где хранила корм для рыб, и наполнила им коробочку. На звуки открывавшегося пакета сразу же прибежали бодрые собаки и принялись лаять, чтобы не то привлечь к себе внимание, не то выпросить ещё еды, однако их порыва женщина не одобрила и вежливо отогнала в сторону.              — Вас я уже кормила, — вздохнула она, крепко удерживая в ладонях коробочку. — А рыб — нет. Так что имейте совесть.              Когда она оказалась в саду, то ощутила, как прохлада пробрала её до костей. На долю секунды Кацуми даже задумалась о том, что для июльской ночи это было несвойственно, и, вероятно, следовало накинуть что-то ещё на кимоно, но медленно поплелась в сторону пруда, желая поскорее закончить с рутиной.              Она шла, озираясь по сторонам, чтобы ненароком не оступиться и не упасть. Вдоль тропинок виднелись лишь тусклые огоньки, едва освещавшие ей путь, но сильного дискомфорта от темноты Кацуми не ощущала. Привыкла за годы, проведённые в поместье.              Медленно взойдя на мосток, она дошла до его пиковой точки и остановилась, поставив на парапет коробочку с рыбьим угощением.              — Ну что, проголодались? — поинтересовалась она у рыб и высыпала немного корма в тёмные воды.              Рыбы сразу же сбились в кучу, пытаясь получить хоть немного желанного корма. Обычно Кацуми не выкидывала сразу всё, а позволяла себе делать это порционно. Пускай общество рыб не приносило ей удовольствия, она по какой-то причине считала сам процесс кормёжки медитативным.              Набрав ещё немного корма в ладонь, Кацуми выбросила его в пруд.              — Вот так вот… — шепотом пробормотала она, продолжая наблюдать за тем, как плескались карпы.              Устало облокотившись о перила моста, женщина задумалась.              После минувших судов ей стало тоскливо на душе. Несмотря на то, что своего она добилась и смогла выпутать своего сына из неприятной истории, действия Широ оставили тяжелый след на сердце.              Сначала она не планировала говорить о том, что тот украл деньги со счетов клана, и предполагала оставить эту информацию на всякий случай… Однако и предположить не могла, что на самом деле это будет лишь небольшой частью, которой родственник попытается связать клятвы с кланом Киёмидзу.              Когда она узнала, что Широ не только заплатил за услугу, но и предложил руку своей племянницы, ей стало особенно неприятно.              Неужели была необходимость ввязывать в это ребёнка? Да ещё и без ведома её родителей. Определённо, те бы сразу высказались о идее замужества с кем-либо из Киёмидзу отрицательно, ссылаясь на репутацию последних, и тем самым закрыли вопрос раз и навсегда, после чего ударились бы в поиски подходящего варианта для союза.              Она грустно посмотрела в воду, где всё ещё резвились рыбы, и высыпала ещё горсточку корма.              Наверное, стоило поставить Ичиро в известность об этом происшествии. Пригласить остальных родственников и инициировать собрание клана, где Сатору бы решил, что следовало делать со строптивым дядей и как надлежало его наказать.              Поскольку теперь в его руках была сосредоточена вся власть над семьёй, он мог и единолично принимать такие решения, но присутствие большего количества людей пошло бы на пользу. Все услышали бы собственными ушами, что именно натворил Широ и как он манипулировал детьми в попытках уцепиться за тонкую ниточку, связывавшую его с верхушкой кланового управления… И убедились бы в том, что её сын человек принципиальный и может быть жёстким, когда того требуют обстоятельства.              В том, что Сатору справится с возложенной на него обязанностью Кацуми даже не сомневалась. Хотя молодой человек и не был сильно увлечён властью и всё также интересовался обычными подростковыми делами, он имел необходимый стержень для того, чтобы управлять. Да, может, он будет ошибаться, но кто не делает ошибок?              Тёмное небо разрезала яркая вспышка. В воздухе раздался тихий свист, а следом громкий хлопок. Небосвод вмиг окрасился во всевозможные цвета радуги, словно холст художника-импрессиониста.              Она прикрыла глаза и уложила ладонь на грудь.              Фейерверки взрывались в ночной тишине и приятно шипели, угасая.              В этот момент женщина вспомнила, как впервые взяла сына на руки. К её влажному от пота лбу прилипали светлые волосы, а руки дрожали от усилий, которые пришлось приложить для появления Сатору на свет. Его крохотное тельце опустили на её грудь, светлое нижнее кимоно тотчас же измазалось кровью, но всё это Кацуми не волновало.              Куда больше она думала о тепле, которое медленно разливалось по всему телу от чувства всепоглощающей любви к своему крохотному сыну, чья грудь вздымалась от первых вздохов.              Эти воспоминания заставили её горько улыбнуться. Сатору так вырос… Она и поверить не могла до сих пор, что её сын больше не маленький комочек, укутанный в пелёнки, а практически взрослый мужчина, не обделённый интеллектом, шаманскими способностями и естественной красотой.              Вот бы его жизнь сложилась славно…       Внезапно женщина ощутила резкую боль в районе шеи. Собираясь прижать к ней ладонь и проверить, не потянула ли какую мышцу, Кацуми замерла на месте.              Мысли лихорадочно пронеслись в её голове, сменяя одна другую, показывая все этапы жизненного пути, начиная с того дня, когда мать впервые надела на неё нарядное кимоно с узорами множества цветов на хинамацури, когда ей ещё и трёх лет не исполнилось, следом замужество, рождение сына, его первые шаги и слова...              И все обрывки воспоминаний вмиг потухли, не успев достичь своей кульминации.              Голова с глухим стуком упала на деревянный мост и покатилась в сторону тропинки, вымощенной камнями. Следом на пол опустилось и тело, облаченное в нежно-голубое кимоно с журавлями, залитое свежей кровью. Серебряные волосы, что струились шелком по её плечам, прядями устремились вниз, путаясь в ткани пояса оби.              Маловероятно, что Кацуми успела увидеть хотя бы краем глаза человека, стоявшего позади неё, однако её отрубленная голова уставилась на Широ Годжо, чья фигура была залита лунным светом, пустыми глазами. Веки её содрогнулись в предсмертной конвульсии, но не закрылись.              Мужчина неровной походкой подошёл ближе и, переступив тело, поднял голову с мостовой. Он обхватил её обеими руками за щёки и посмотрел в потухшие глазницы, словно пытаясь выпросить прощения за собственный поступок, эгоистичный и спонтанный.              От запаха крови его нетрезвый организм замутило, однако он сдержал позыв рвоты и устоял на ногах.              Над покатыми крышами домов снова загорелись огни фейерверков, освещая округу своими красками. Они искрами рассыпались в воздухе, оставляя после себя тихий шум, и снова вспыхивали в кромешной тьме.              Широ заворожено смотрел на светлые ресницы Кацуми, окрашивавшиеся в цвет салюта, и тяжело дышал. По его щекам медленно струились слёзы, опускаясь вниз, и теряясь в складках потёртого домашнего кимоно.              В ушах, из-за тревоги, шумело.              Он поглаживал её щёки влажными пальцами, пачкая светлую кожу кровью, и завороженно смотрел на её лицо, что находилось так непростительно близко...              Чувствуя себя на дне, он не понимал, как следовало жить дальше. Всё, что он успел натворить за последние месяцы, сделало его человеком обесчещенным, и жить с такой ношей ему не хотелось. Представляя, как будут шептаться за его спиной, Широ уже чувствовал себя униженным…              Оставался лишь один способ искупить свои грехи, однако предсмертный страх был гораздо сильнее. И шагнуть в эту пропасть один Широ не решался.              — Мне было очень страшно уходить одному, — шепотом проговорил мужчина и медленно приблизился ко лбу отрубленной головы узкими губами.