Золотой век

      В день, когда Кацуми не стало, сиявшее над кланом Годжо солнце потухло, и погрузило всех скорбящих по ней в туманную дымку неизвестности.              До этого момента Сатору не задумывался о том, как много вещей мать замыкала на себе. По природе она была хорошим медиатором: умела находить общий язык, была достаточно эрудирована для того, чтобы давать советы прошлому главе, и, несмотря на неприязнь к некоторым членам семьи, старалась виртуозно избегать любых острых углов в диалогах, хотя и не могла отказать себе в удовольствии слегка подразнить собеседника.              Список её личностных характеристик можно было смело продолжать, но обстоятельства, при которых они становились оценимыми, окрашивали всё в цвета уныния и тоски.              И правда, почему живых ценили куда меньше, чем усопших? Вряд ли кто мог сказать Кацуми в лицо, насколько её фигура была для него важна. Те, кому она была мила, скромно отмалчивались в стороне и их сердца преисполнялись искренним уважением, а оттого лишнего в адрес женщины говорить не хотелось. Вдруг она восприняла бы это как лесть? Неловко бы вышло.              Однако теперь неловкость едва ли могла быть уместна.              Тело Кацуми испустило дух минувшей ночью. И все, знавшие её лично, вмиг подумали о сожалении, что при жизни женщины не довелось рассказать о том, какие позитивные эмоции она вызывала.              В доме ощущалась неестественная для середины лета прохлада, от которой по коже медленно расползались мурашки.              Небо помрачнело и затянулось тучами, словно вот-вот собирался грянуть ливень, но на землю не упало ни капельки влаги. Казалось, оно сдерживало порыв слёз, которыми хотело окропить землю в день кончины Кацуми Годжо.       Сатору медлительно остригал кусты сезонных цветов в небольшом саду. Всё, к чему прикасалась мать, вызывало у него щемящее чувство в груди, но как-либо описать свои чувства всё не выходило. Ножницы глухо звякали, отсекая очередное соцветие, а молодой человек безразлично смотрел на результаты своих действий. Корзинка, что стояла у его ног постепенно пополнялась, пока он рвано вздыхал.              Он не мог анализировать свои действия рационально, но понимал, почему хотел поступить именно так. Матушка очень пеклась о своём небольшом садике на заднем дворе, и отдавала ему всю себя. Её ласковые ладони, казавшиеся изнеженными от богатства, не боялись труда и охотно окучивали землю под цветами.              Временами Кацуми засиживалась в саду непозволительно долго. В такие моменты Сатору предпочитал её не донимать, и изредка украдкой поглядывал из своего окна, чем она занималась. Чаще всего он просто хотел узнать, как долго она планирует пробыть на улице, чтобы успеть набедокурить до прибытия домой отца. И шалости успешно ему удавались, ведь женщина оказывалась слишком увлечена своими насаждениями.       Когда нетронутых кустов гортензии не осталось, Сатору поднял с земли корзину и медленным шагом направился вглубь дома.              Гортензии хорошо смотрелись летом. И оттого Кацуми находила в них особое очарование. Она бережно относилась к кустам с этими цветами и неизменно обрезала увядшие соцветия, чтобы сохранить их презентабельных вид.              Когда будучи ребёнком Сатору поинтересовался у матери, почему весь сад летом пестрил одними и теми же цветами, она ответила, что голубые гортензии напоминали ей о его живых и любознательных глазах, после чего задумчиво улыбнулась и потрепала сына за румяную щёку.              С того вопроса минуло больше десяти лет, и вот теперь, глядя на цветы в день, когда матери более не было на свете, Сатору почувствовал себя дурно. И не придумал ничего лучше, чем остричь их, и отправить в последний путь вместе с ней.              Если гортензии напоминали ей его глаза, значит, такой жест был чем-то вроде попытки оставить рядом с ней частичку себя…              Не обращая внимания на присутствие посторонних в доме, Сатору прошёл в гостиную комнату, пропахшую благовониями и сладковато-землистыми хризантемами, где расположился гроб с материнским телом, и застыл подле него. Рядом с ним тут же остановилась Кёко, поправлявшая крупные белые цветы в венках у алтаря, и мягко опустила ладонь на плечо молодого человека.              Сатору неуверенно приоткрыл створки гроба, чтобы встретиться с мертвенно-бледным лицом матери и его руки непроизвольно дрогнули, словно в этот момент встретился с худшим его страхом. Кожа женщины выглядела неестественно, будто бы она была скверно сделанной восковой фигурой, что выставлялась в соответствующем музее. Лицо расплылось, когда мышечный тонус ослаб, глаза впали… Та аристократичность и утончённость, которой славилась Кацуми Годжо при жизни, испарилась, словно её никогда и не существовало.              Вместе с тем, мать никогда не стриглась коротко. Её роскошные волосы всегда доставали до талии, и для собственного удобства Кацуми собирала их в незатейливые причёски. Можно сказать, это было одной из демонстраций её женственности и изящности, которыми женщина так гордилась.              Теперь же длина её некогда густых и здоровых локонов достигала подбородка. Грубый срез некогда густых серебристых волос выглядел очень неестественно и сильно бросался в глаза; стрижка была сделана наспех, дабы скрыть изуродованное острием клинка полотно волос. К тому же, как бы не старался сотрудник ритуального бюро, ему не удалось до конца отмыть запёкшуюся кровь, и оттого причёска в целом выглядела небрежно.              Уловив направление взгляда Сатору, Кёко аккуратно заправила пряди волос за уши трясущимися руками, и пригладила их так, чтобы у смотрящего на неё создалось впечатление, будто Кацуми была всё той же и попросту собрала низкий хвост.              В ответ на это действие молодой человек одарил Хасэгаву тяжёлым взглядом, и нервно поджал губы.              — Прости, — внезапно всхлипнула Кёко, отстраняясь от тела. — Прости меня, Сатору…              Она рухнула на колени перед ним и непроизвольно задела своим телом корзину с гортензиями. Соцветия рассыпались по полу, лепестки некоторых вмиг потемнели.              В том, как она упала, было сосредоточено отчаяние, боль и искренняя скорбь по ушедшей.              Ладони Кёко тряслись, и она поспешила поставить их на татами, чтобы унять тремор. По щекам потекли горькие слёзы, в правдивости которых нельзя было усомниться. Они капали на соломенный пол и медленно впитывались в его поверхность, оставляя за собой влажный след.              — Пожалуйста…              Девушка не поднимала своей головы, продолжая плакать. С каждой секундой лицо её опускалось всё ближе и ближе к полу, пока Кёко не оказалась в догэдза.              — Пожалуйста… — Её лоб упёрся в твёрдый татами, покрытый слезами. — Умоляю тебя…              Голос Кёко дрожал, когда она с надрывом в голосе произносила мольбу о прощении. Глядя на то, как она унижалась, пытаясь выказать своё почтение к нему, в момент искреннего раскаяния, Сатору почувствовал, как от подобного зрелища защемило в груди.              Кёко не спешила вставать. Продолжая горько плакать, она ни на миллиметр не подняла головы, чтобы посмотреть на замершего в оцепенении молодого человека. Её плечи дрожали, когда она набирала побольше воздуха в грудь, чтобы унять истерику, однако та совсем не торопилась отступать.              Вместо упрёков, которые Кёко наверняка ожидала услышать в свой адрес, Сатору поспешил поднять её с колен.              — Кёко, хватит, — спокойным тоном произнёс Сатору, держа её за локоть. — Прекрати. Не желаю этого слышать.              Её пальцы вцепились в гладкую ткань чёрного хаори, теряясь в складках шёлка и не нашли в них опоры, после чего Хасэгава взглянула в лицо молодого человека и застыла на месте.              Без лишних слов Сатору прижал девушку ближе к себе и медленно погладил по голове, касаясь ярко-розовых прядей волос трясущимися ладонями. Его движения и реакция, в силу глубокого эмоционального потрясения, едва ли можно было назвать аккуратными и осторожными. Скорее заторможенными и далёкими от реальности. Будто он находился где-то далеко от просторной комнаты, большая часть которой была заставлена хризантемами и ритуальной утварью…              На долю секунды Сатору даже задумался, что был бы рад пролить хотя бы слезинку по своему дорогому человеку, подобно Кёко, но так и не смог пересилить внутренний барьер и дать волю чувствам, терзавшим его.              Как бы сильно ему не хотелось расплакаться, проклиная всё на свете, в горле застрял ком.              — В этом нет твоей вины, — выжал из себя Сатору.              Ему было предельно понятно, почему Кёко считала себя виноватой, но он из последних сил пытался отрицать тот факт, что почва для этих мыслей была объективна. Окажись на её месте любая другая девушка, её тоже могли бы наречь причиной этой скорби, но разве это было бы объективно?              На этот вопрос оказалось сложно ответить однозначно. Много «но» возникало в процессе подбора слов…              Это он должен был падать на колени и вымаливать прощения. За то, что не уберёг, не додумался приехать домой и провести с Кацуми вечер просто потому, что она его мать.              Наверное, он попросту не хотел считать Кёко виноватой в смерти матери.              Откуда ему было знать, что встреча с Хасэгавой приведёт его к такому потрясению?              Разве она насильно вела его в отношения? Он первым признался ей в своих чувствах и те, удивительным образом, оказались ответными. Что двигало им в тот момент? Явно не желание насолить родственникам или поставить под вопрос собственную репутацию в клане… Сатору попросту хотел познать прелести первой любви, погрузиться с головой в этот омут, и быть любимым, ведь нечасто шаманам выпадал такой шанс…              До этого момента он считал, что исключения из правил всё время находились перед его глазами. И оттого Сатору так уверено чувствовал себя в отношениях с Кёко. Он знал, что родители, как и они, сошлись на почве любви и были друг другу близки, но именно в день, когда матери не стало, всё оказалось на своих местах.       — Виноватого тоже завтра хоронить будут, — шепотом проговорил молодой человек, отстраняясь от Кёко. — Надеюсь пересечь Сандзу его душе станет самым тяжким испытанием из всех возможных.              Девушка рассеяно кивнула, и поспешила вытереть слёзы рукавом одежды. Отведя в сторону взгляд болезненно-красных глаз, Кёко безмолвно решила вернуться к алтарю из живых цветов. Не зная, чем ещё можно было себя занять, она то и дело перебирала хризантемы и пыталась сделать всё возможное для того, чтобы придать траурным объектам идеальный внешний вид.              Она поправила ленты на большой фотографии женщины, и на долю секунды засмотрелась на её лицо, пылавшее жизнью. Губы Кацуми, подкрашенные красной помадой, изгибались в приятной улыбке, где можно было усмотреть тень кокетства, а глаза лучились теплом и мягкостью.              Фото будто не имело ни капли общего с женщиной в гробу. Кожа той, словно белый лист бумаги, смотрелась крайне неестественно и посмертный макияж, нанесённый сотрудником ритуального бюро, как назло делал Кацуми неузнаваемой.              Сатору присел, чтобы поднять упавшую корзину гортензий, и вздохнул, принявшись подбирать рассыпавшиеся по татами цветы. Лепестки некоторых успели принять непрезентабельный внешний вид. Оставалась надежда лишь на то, что их можно будет уложить таким образом, чтобы это не сильно бросалось в глаза.                     Большую часть дня Сатору провёл на втором этаже, перебирая личные вещи матери, чтобы найти ей подходящую одежду в последний путь. Среди различных кимоно он наткнулся на небольшую записную книжку, запрятанную так, чтобы её ненароком никто не отыскал. Записи, сделанные в ней, по большей части относились к её размышлениям между судебными процессами, однако среди прочего Кацуми писала и о своих наблюдениях, касавшихся близких. Что-то она подмечала за сыном, что-то за мужем… И поведение последнего описывалось ею куда печальнее, чем Сатору только мог себе вообразить.              Конечно, он предполагал, что в семье всё было далеко не так радужно, как преподносила Кацуми окружающим… Но как будто бы намерено не хотел этого замечать и закрывал глаза на происходящее.              Грустнее всего стало от осознания, что в свои последние минуты жизни мать знала, что одинока. Отдавала себе отчёт в том, что с ней что-то произойдёт и всецело предполагала, что Широ был способен на подлые поступки… Но даже действия Широ не произвели на Сатору такого эффекта, как некоторые заметки о происходящем внутри его семьи. Вещи, к которым он оказывался слеп все годы своей сознательной жизни.              Дочитать написанное материнской рукой у Сатору не хватило духа. Записная книжка выпала из его ослабших пальцев, что молодой человек посчитал знаком. Знаком, что стоило оставаться в неведении и дальше.              Наверное, не стоило себя корить за недальновидность? В конце концов, он был ребёнком, когда…              Сатору качнул головой, отгоняя от себя крайне неприятные и надоедливые мысли.              Сейчас нужно было думать только о том, чтобы проводить дорогого сердцу человека в последний путь достойно и со всеми почестями, которые Кацуми заслуживала.              Загруженный размышлениями, молодой человек поставил корзину поверх гроба, и приступил к финальным штрихам украшения усопшей. Каждое соцветие гортензии он аккуратно укладывал вокруг головы матери; вдумчиво и неторопливо. Голубой цвет всегда подходил ей куда больше любых других.              Чистый, как небо. И такой нежный…              Кёко, наблюдавшая за ним, помощи не предложила, за что в какой-то степени он оказался ей благодарен. Вместо этого она терпеливо наблюдала за его действиями, будто готовая в любой момент предложить свои услуги, если таковые окажутся необходимы.              На самом деле, больше всего на свете ему хотелось остаться одному, и попрощаться с матерью удобным для себя способом, но вместе с тем оставаться один на один с остывшим телом, отдалённо напоминавшим матушку, ему было неуютно.              Прикоснувшись подушечками пальцев к щеке матери, Сатору замер.              Холодная.              Чего ещё он ожидал? Наверное, в потаённых уголках разума, воображение рисовало ему картину того, как сомкнутые веки медленно открываются, и голубые глаза матери, встречаются с его. На губах появляется мягкая улыбка, с которой она всегда слушала его рассказы…              Но это было несбыточной мечтой. И напоминанием об этой невозможности служил тонкий шелковый шарф, прикрывавший место, где голова отделялась от шеи.              За украшением гроба Сатору провёл некоторое время. Он совсем потерялся среди минут, уделяя максимальное внимание живым цветам. В моменте ему пришла в голову мысль, что, наверное, гортензии чересчур капризны и едва выстоят ночь до кремации… Однако Сатору постарался отогнать её как можно дальше и решил понадеяться на сухой лёд, которым сотрудник ритуального бюро утрамбовал дно гроба.              Мать была достойна лучшего. И следовало проводить её в последний путь со всем изяществом, на который Сатору был способен.              Когда цветы заняли своё место среди её волос и шелковой обивки гроба, молодой человек развернулся и Кёко, сидевшая на татами, резко поднялась, чтобы забрать у него пустую корзину.              — Не нужно. Я сам отнесу её.              Он перетянул ручку корзины на себя, и девушка неловко выпустила ту из своих трясущихся ладоней.              Только в этот момент Сатору заметил, что на Кёко было траурное кимоно. Как будто бы раньше её внешний вид не имел для него абсолютно никакого смысла.              — Я…              — Я сам, — спокойно пробормотал Сатору и поторопился в сад.              Медленно пройдя на кухню, где молчаливо сидели Сугуру и Сёко, Сатору словил себя на том, что совсем не замечал кого-либо в пределах дома, поскольку с самого прибытия в клановое поместье был занят организацией похоронной церемонии. Сначала связался с ритуальным агентом, который какое-то время назад провожал в последний путь его дедушку, потом перебирал материнские вещи в попытке найти хоть что-то, способное ответить на вопрос, как такое страшное событие могло произойти с его семьёй…              А когда вообще пришли друзья и Кёко? Впускал ли он их сам? Учитывая, что отца не было видно в пределах кланового поместья с того момента, как Сатору прибыл сам, их явно впустил не он…              Весь день он проводил в одиночестве, занимаясь подготовкой. Попытки дозвониться до отца успехом не увенчались, а дядя Ичиро заглянул пару раз, интересуясь, не нужно ли было помочь с чем, но Сатору отказался. Не из вежливости, разумеется… После визита сотрудника похоронного бюро, который более или менее привёл в порядок тело Кацуми и уложил его в гроб, Сатору попросту не хотелось никого видеть.       Он даже забыл о том, что нужно было кормить собак или выводить тех на прогулку…              — Сатору, — послышался тихий голос Сёко. — Мы можем чем-то тебе помочь?              Иэйри оказалась на редкость учтива, что на мгновение выбило Сатору из колеи. Стоя около выхода в сад, она теребила край траурного кимоно, будто бы переживая за то, как прозвучал её вопрос.              Он оглядел друзей, и рассеяно приоткрыл рот, пытаясь произнести хотя бы слово. Сугуру, сидевший за обеденным столом, посмотрел на него не менее убитым взглядом, и шумно вздохнул; едва ли он мог подобрать слова для того, чтобы выразить соболезнования должным образом. В последнее время друга словно подменили и на смену слегка угрюмому, но забавному парню, способному веселиться, пришла его бледная тень.       — Ты хочешь есть? — едва уловимым голосом спросил Сугуру.              Отрицательно качнув головой, Сатору отказался от еды. Когда он ел в последний раз, тоже с трудом мог вспомнить, но чувство голода казалось ему чуждым, хотя желудок болезненно скручивало от отсутствия пищи.              — Это неправильно, — качнула головой Сёко, и подошла чуть ближе. — Ты должен поесть хотя бы что-то…              — Я сварю рис.              — А я погуляю с собаками, — девушка подошла ближе и погладила его по плечу. — Вы их на поводке выгуливаете обычно?              Заторможено кивнув, Сатору опустил взгляд в пол.              — Да… В коридоре… В коридоре висят поводки.              Более Сёко не сказала ему ни слова и поторопилась наверх, чтобы найти любимых питомцев четы Годжо.              Сугуру, без лишних вопросов, будто бы инстинктивно нашёл мешок с рисом в одном из многочисленных кухонных шкафчиков, и принялся его промывать под проточной водой с помощью большого сита.              В этот момент Сатору почувствовал себя особенно странно. Вместе с глубокой тоской и скорбью, его сердце наполнило также чувство искренней благодарности. Все его близкие люди пришли на помощь в такой тяжелый момент и не отвернулись… В отличие от отца, не отвечавшего на телефонные звонки.              Непроизвольно подавшись вперёд, Сатору обнял друга со спины и уткнулся лбом где-то в районе его лопаток. Приятная прохлада шёлкового хаори впитала влагу с его лба. Иногда он обнимал друга так, когда они готовили вместе на кухне в общежитии, в такие моменты Сатору обычно шутил, но сейчас шутить не хотелось.              Хотелось произнести слова благодарности, которые легли на душу тяжелым камнем, но едва Сатору открывал рот, то сразу же терял дар речи.              До глубокого вечера он находился в странном состоянии. Сложно было сказать, отдавал ли Сатору себе отчёт в происходящем, скорее действовал по наитию. Когда приходили родственники или представители других кланов, желавшие отдать почести усопшей, он встречал их достойно и принимал траурные конверты, изящно перевязанные тонкими шнурками. Люди не задерживались надолго; официальной церемонии Сатору не назначал, решил ограничиться семьёй и близкими друзьями.              Скольких человек в течение дня он не встречал, его не отпускала мысль о том, куда пропал отец. Дядя Ичиро, сообщивший весть о смерти матери, ещё утром признался Сатору в том, что как бы не пытался связаться с братом, тот совсем не отвечал на телефонные звонки.              Поведение отца было воспринято Сатору в штыки. Злоба и скорбь перемешались, отравляя его сердце и разум, и оттого он не сдержался в формулировках сообщения для отца. Излив всё, что он думал о его отсутствии, Сатору сел на татами около гроба, и отбросил телефон в сторону.              Кёко в тот момент суетливо подскочила к мобильному, и поспешила его поднять, однако никаких ответных сообщений на него в течение дня так и не поступило.              В какой-то момент Сатору начал корить себя за то, что в сердцах вылил на отца столько, и задумался, не случилось ли и с ним чего. Полное игнорирование звонков было совсем не в духе Сэберо. Обычно он перезванивал спустя полчаса-час, либо как окончательно освобождался от своих дел, которые для домашних оставались загадкой.              — Сатору, — в гостиную комнату протиснулась голова Иэйри. — Там твой… Твой отец пришёл.              Сатору резко подорвался с татами, и поторопился к фусуме. Он легонько оттолкнул Сёко в сторону, чтобы выйти, и сразу же обернулся:              — Возьми Кёко и иди в сад. И Сугуру с собой захватите.              — Сатору? Что-то случилось?              — Делай как говорю. Мне нужно поговорить с ним без лишних ушей.              Понимающе кивнув, Сёко скрылась в гостиной, и краем уха молодой человек услышал, как подруга позвала Кёко пойти вместе с ней проветриться на свежем воздухе. Та ответила что-то нечленораздельное, следом раздался всхлип, но в скором времени девушки покинули гостиную и скрылись за поворотом коридора, ведущем в кухню.              Сатору проводил их тяжёлым взглядом, после чего стиснул челюсти и сжал в кулак потряхивавшиеся ладони.              Всё же, некоторые вещи хотелось оставить внутри семьи. Какой бы деструктивной она не оказалась.              Отец стоял в прихожей. Разувшись в гэнкане, он словно ждал какого-то разрешения пройти внутрь дома, и не решался этого сделать. По его смертельно бледному лицу сразу стало понятно, что он прочитал то злополучное сообщение и, как будто бы, оказался обескуражен его содержанием. Однако, нельзя было исключать и того, что Ичиро в течение дня всё же смог дозвониться ему раньше, чем Сатору отправил свою весть.              Сэберо посмотрел на сына холодным взглядом, поправляя тонкую дужку очков-хамелеонов, и вместо слов поддержки произнёс самое циничное, на что был способен:              — Ты же понимаешь, что твоя мать мертва из-за твоей девчонки?              На долю секунды Сатору опешил и приоткрыл рот, собираясь возразить. Он замешкался отнюдь не из-за того, что считал слова отца правдивыми, сколько из-за внезапно нахлынувшего гнева. Пока тот прохлаждался неизвестно где, Сатору занимался организацией отпевания и похорон, как и подобало сыну. А он, внезапно объявившись на пороге дома, не нашёл ничего лучше, чем сразу же выступить с обвинениями.              — А ты сам?! Где ты был?! Объясниться не желаешь?! — сорвалось с его губ. — С самого утра я здесь пытаюсь организовать маме достойное прощание, пока ты где-то шляешься. А ты явился только сейчас и первое, что делаешь — обвиняешь?!              — Моё отсутствие касается только нас с ней, Сатору.              — Касалось, пока Широ не отрубил ей голову, — он почувствовал, как дрогнул его голос. — Ты хоть представляешь какая это унизительная смерть? Ты представляешь, как она ждала тебя вчера вечером?              Сэберо задумчиво опустил взгляд в пол, выслушивая упрёки сына, но возразить им не поспешил. Вероятно, гнев ребёнка он находил оправданным, и оттого считал необходимым дать тому право голоса. Но всё же, было понятно, что по-настоящему виноватым мужчина себя не считал. На вид сложно было сказать, насколько близко к сердцу он воспринимал те слова, которые Сатору говорил с горяча, однако выражение его лица, непроницаемое и отчасти угрюмое, намекало на лёгкое недовольство.              — Я не должен отчитываться перед тобой, почему меня не было дома прошлой ночью, — спокойно проговорил отец, выставляя перед собой ладони, словно пытаясь очертить границу в их отношениях. — Ты мой сын. И мои личные дела никак тебя не касаются.              — Ошибаешься. Теперь единственный человек, имеющий хоть какую-то власть над этим кланом дегенератов — это я, отец, — недобро отозвался Сатору и поморщился. — И это означает, что все ваши действия должны быть мне известны. Откуда мне вообще знать, что это не ты подговорил Широ отрубить голову моей матери? А что, крутая идея, да? Сразу две проблемы решить можно…              — Я никогда не говорил, что твоя мать мне… Ты всё совсем неправильно понял!              — Лицемер.              Сэберо облокотился о дверцу шкафа-купе, занимавшего половину коридора, и тяжело вздохнул, пытаясь найти оправдания своим поступкам.              — Когда-нибудь ты сможешь меня понять, Сатору, — он отвёл взгляд в сторону и нервно моргнул, будто бы сгоняя навернувшиеся слёзы. — Ты можешь считать меня лгуном и лицемером, но для меня твоя мать не была чужим человеком. Я любил её. Просто…              Поняв, что ноги начали неметь, Сатору рухнул на пуфик, стоявший около шкафа, и обхватил голову ладонями, пытаясь собрать мысли воедино.              — Как мать моего единственного сына, — признался Сэберо. — Как женщину, совмещавшую в себе множество удивительных качеств. Как умную собеседницу…              — Хватит.              Возможно, Сатору поступал инфантильно, отказываясь дослушивать, но он предполагал, что вертелось у отца на языке.              Получалось, всю свою жизнь он находился в полнейшем неведении того, что происходило прямо у него под носом: родители никогда друг друга не любили. И всё это было ростками лжи, которые Кацуми так умело посеяла, чтобы скрыть от окружающих, и, возможно, от самой себя, реальное положение вещей…              Скорее всего, изначально с её стороны это был прагматичный расчет. Она выбрала самого удобного и безопасного из троих братьев Годжо, к которому испытывала симпатию. И со временем смогла полюбить, принять многие его странности, и стать хорошей женой.              Но так и не смогла стать для него светом, на который хотелось тянуться в тёмные времена.              — Вы всегда врали мне?              — Не сказал бы, — Сэберо поднял взгляд на потолок и рассеяно повёл плечами. — Мы понимали друг друга с полуслова… Я всегда мог угадать, о чём Кацуми думала, и, наверное, она была самой удивительной женщиной в моей жизни...              Резко замолкнув, Сэберо поднял очки-хамелеоны на лоб, и, сморгнув ресничку, потёр глаза крупными пальцами.              — Всё окончательно пошло не по плану, когда отец стал совсем плох…              Сатору поднял голову и уставился на отца тупым взглядом, не понимая, хотелось ли ему слышать продолжение этой истории.              — Если до этого нам ещё удавалось играть на публике счастливых супругов, то трудные времена стали большим испытанием… Мы стали отдаляться, — Сэберо опустил взгляд в пол. — В частности потому, что Кацуми стала чрезмерно тебе потакать…              Продолжая смотреть на отца, Сатору нервно теребил рукав чёрного хаори с камоном семьи. Каждое слово, слетавшее с губ Сэберо, он пытался осмыслить, но из-за стресса разум притупился…              — Вся эта история с Хасэгавой… Я хоть и одобрял вашу близость, но никак не думал, что всё зайдёт настолько далеко. Это Кацуми рисовала себе воздушные замки и лелеяла мечту о том, как ты женишься по любви. Я же всегда смотрел на это иначе…              — В плане?              — Планировал, что ты наиграешься перед тем, как станешь следующим главой клана, — в его тоне послышался намёк на разочарование. — А потом женишься, когда я смогу найти кого-то получше. Так ты не стал бы разменной монетой во внутренних делах клана, и принёс бы другую благородную кровь в нашу родословную…              — Если бы ты не был моим отцом, я бы набил тебе морду, — пробормотал Сатору, потирая кулак.              — Ты ничего не понимаешь в оккультном мире, Сатору. Совсем ничего. Это-то и делает тебя недальновидным олухом, который не способен к реформации. — Сэберо посмотрел на него и скрестил руки на груди. — Будь на твоём месте другой парень, обладавший такими же силами, он бы всё осознал гораздо раньше и поступил так, как я говорю… И тогда его мать осталась бы жива.              Сатору опустил на пол рассеянный взгляд.              Он облизал пересохшие губы, желая ответить что-то ёмкое, но в голове внезапно стало так пусто, что ни одной идеи как следовало контратаковать нападение отца не возникло.              Прихожая погрузилась в тишину, которую прерывало лишь тиканье настенных часов, секундная стрелка которых описывала очередной круг.              — Что ты чувствуешь, отец? — Сатору решил перевести тему, надеясь понять для себя, что именно мать значила для отца.              Мужчина набрал в лёгкие как можно больше воздуха, пытаясь собраться с духом. Его молчание куда красноречивее говорило о чувствах, чем любые поэтичные строки.              — Пока я гонялся за монетами по сто йен, то потерял самое настоящее сокровище, которое всегда было рядом.              — В отличие от тебя я всегда оценивал по достоинству людей рядом, — не сдержал едкого комментария Сатору.              — Да ладно? Тебе напомнить, что это по воле твоей ненаглядной Хасэгавы твоя мать лежит сейчас в гробу? — в сердцах огрызнулся Сэберо.              От этих слов перед глазами Сатору повисла тёмная пелена. Ярость, захлестнувшая его от абсурдности вопроса отца, сдавила горло своей цепкой ладонью, перекрывая воздух.              — Я ведь прав, признай это… Как бы сильно Кацуми не потакала вам, появление Хасэгавы оказалось дурным знаком…              — Закрой свой рот! — рявкнул Сатору и моментально подорвался с низкого пуфика. — Единственный, кто действительно виноват в смерти матери — это я, а не Кёко! Я!              Он ударил себя в грудь и хрипло выдохнул. Вены на лбу вздулись, к лицу прилила кровь; из-за того, что пришлось повысить голос, в горле запершило.              — Такая любовь, Сатору, — это не дар, — вкрадчивым голосом произнёс отец, глядя на него. — Это проклятье.              В одно мгновение с лица Сатору сошла краска гнева и кожа приобрела мертвенно-бледный оттенок принтерной бумаги. Фраза повисла в воздухе; от неё будто исходили чувства холода и цинизма, ставя всё на свои места.              Придя к осознанию того, что именно хотел донести до него отец, Сатору вздрогнул всем телом и отшатнулся.