While watching this world

Озорной трепет скрипки внушал желание забыться в пьянящей радости и ложной свободе, обволакивая смертные тела лёгким летним ветерком. Музыка, заставляя души влиться в нескончаемый танец горечи, печали и, может быть, счастья, всеми силами пленила жизни, чтобы полностью поглотить кричащие страдания смертности. Звон скрипки отдавался ударами слёз о хрустальные надежды, которыми питались боги. Боль, бьющаяся в области солнечного сплетения, может, и должна была уничтожить смертность Барбатоса спустя тысячелетия, принуждая смириться с рабством собственных лет и чужих правил, но она вопреки всему дарила возможность чувствовать зачатки жизни в бессмертной душе, но конечном теле. Музыка, что имела власть над временем, пьянила сильнее самого крепкого алкоголя, говорила, как двигаться, о чём думать, как смеяться, плакать и существовать. Во вневременных бегущих нотах хранились мысли миллионов жизней, их воспоминаний, снов, слёз, крови и страха, грядущих падений и эгоистичных желаний о большем, идущем против бесконечного множества жестоких зим. Хотелось рыдать, упасть на пол и биться в агонии, отрицая всю божественность. Свобода как символ звучала громче всего, но в то же время была неуловимой. Блеклое мягкое пятнышко в вихрях лицемерия и смерти дарило ласковые надежды и охраняла сны тех, кто умел верить в лучшее, в то, что мягче и нежнее. Моракс следил за лёгкими и чёткими движениями, зазывающими в этот беспрерывно движущийся шторм танца, поддерживаемого стуком каблуков о пол. Если же желание податься ветру и было, то упрямо напускная серьезность держала верх. Блестящие изумрудом глаза с маленькими складочками в уголках и сияющая улыбка так и кричали: «Ну же, иди сюда!». Непоколебимая стойкость Моракса не хотела идти на этот свет времени, сдаваться в прохладные руки, держащие на себе многолетний лунный отпечаток. Слишком обманчиво, слишком чуждо и страшно для привыкшего к теплу солнечного золота Моракса. Может быть, спустя тысячелетия, когда огонь времён утихнет, когда божественность убавит свой пыл… — Смотреть на тебя с бедной каплей вина в бокале — сплошные муки! Ты выглядишь так противоречиво горестно, мой милый друг, что же тебя гложет? Неужто весь хмель пошёл на попойку огня, гаснущего в твоих глазах? — Венти исчезает в толпе и оказывается за спиной Моракса, трепля прохладным ветерком волосы. — Выглядишь совсем заскучавшим, мне обидно наблюдать тебя таким, — с каждым словом голос Венти утихает, чтобы его собеседник смог различить слова, заглушающиеся пением людей и высокими голосами скрипки, так точно крадущей настроения присутствующих и соединяющей их воедино. Венти грустно наблюдал за рубиновой каплей в бокале Моракса, аккуратно перебираясь на противоположную сторону стола и медленно уходя в свои собственные мысли. Стены таверны продолжали отражать лучи живой песни, почему-то крадя и унося всю искренность и веселость слов в забытье боли и алмазных слез. Вино становилось кровью в невинном бокале и медленно начинало отражать скверные воспоминания о том, что всем хотелось бы забыть, утопить в океанах сожалений, мольб, хрупких цветов, крови, трупов, гнева, песен и раскаяний. Может быть, если заснуть, когда рядом никого не будет, или в пьяном бреду начать кричать веселые песни со скудно спрятанным отчаянием, цветы не будут омыты ало-коричневым раскаянием, а мольбы не будут звучать, как песни минувших времён. Моракс теряется в своих мыслях, на секунду задумываясь, были ли они его. Локоть, оставшийся без контроля, медленно движется по столу, задевая бутылку из-под алкоголя. Моракс думает, что сейчас стекло с раздражающим режущим звуком разлетится по полу, но проходит слишком много времени, прежде чем он до конца осознаёт, что не услышал звука. — Мой лестно милый друг, неужели так на тебя действует вино? — как-то совсем отстранённо и фальшиво посмеивается Венти, с легким стуком возвращая бутылку на стол и усаживаясь обратно на свой стул. Моракс некоторое время удерживает взгляд на напряженном лице создания напротив, пытаясь определить те толики эмоций, которые могли бы проскользнуть на этом всегда радостном и сияющем лице. Und sind wir auch im großen Buch nichts weiter als ein Tintenfleck So lassen wir doch eine Spur — Не желаешь пройтись? Они молча выходят на улицу, окружённую неприветливостью тишины. Ветер не поёт, любезно одолжив эту возможность людям. Эмоции, подаренные песней, все ещё висят где-то рядом, не соприкасаясь с холодностью жизней. — Ты бы поменьше думал, иногда помогает, — Венти идёт слишком тяжело и непривычно, улыбка не согревает прохладный вечер, а голос не успокаивает, как это обычно происходит. — Тебе стоит меньше говорить об этом, потому что сам ты думаешь не меньше. Они так и продолжают идти в тишине, иногда отвлекаясь на редкие похрустывание песка под ногами. Венти ругается, когда Моракс наступает на одинокий одуванчик, выросший в несчастной, такой же одинокой щели в кладке дороги в парке, но тут же затихает, снова уходя в собственные мысли. Рыцари у городских ворот стоят неподвижно, не смея нарушать ночную тишину. Может быть, они уснули, спрятав уставшие веки за стальными шеломами. Венти уставшими глазами разглядывал небо, выискивая образы, сотканные из звёздных веретен, и рельеф своей территории, невольно думая, что из таких же хаотичных фигур состоит его сознание. Все такое угловатое, резкое, но отчего-то нежное и мягкое, как и сам Венти. Моракс смотрел на горы Мондштадта, и ему думалось, что территория так же беспорядочна, как и Барбатос, и что ветер поёт не о свободе, а о хаосе и тысяче разбитых мыслей. — Куда мы идём? — вопрос созревает слишком поздно, когда они оба прошли уже немаленький путь. Моракс предложил пройтись, впервые не имея какой-то определенной цели. Этот вечер начал что-то менять в Мораксе; что-то, что когда-то напрочь отказывалось оставлять принципы на руинах мирного согласия и пролитых кровавых огней. Венти согласился идти с Мораксом, потому что надеялся, что у него есть конкретная цель, что сегодня он может доверить своё бытие кому-то, кроме царя снов. Венти думает, что не был бы против, если бы царь снов явился перед ним и бросил песок в глаза. — Если ты никуда нас не ведёшь, то позволь мне показать тебе кое-что. Моракс молча кивает. Ветра начинают перешептываться, а в голове что-то начинает так щёлкать, что хочется выбежать из собственного тела и бесконтрольно лить слезы, на коленях моля о пощаде. Перед глазами расцветает путь из звездной пыли, ведущий в никуда. Венти протягивает руку и манит за собой, ступая на хрупкую поверхность дороги, увитой цветами, линиями ветров и грубыми осколками. Стоит Мораксу коснуться чужой руки и подняться на тропу, как по сторонам начинают возникать отрывки и цельные куски воспоминаний, оставшиеся спустя не два, не три и не шесть тысячелетий. Столько крови, смертей, увядших душ, бессмысленных смертей, цивилизаций, ныне считающихся падшими, но все казалось слишком ярким, освещаемым невнятным светом где-то вдалеке. Моракс бросил лёгкий взгляд в сторону города. Нечто светлое и неощутимое сияло в груди статуи на городской площади, уходя своими звездными нитями куда-то вниз, ближе к артериям земли. Soll doch die Zeit um uns alle vergehen Wir tanzen im zeitlosen Schritt Soll sich die Uhr und die Welt weiter drehen Wir drehen uns einfach nicht mit — Баловство со временем, — произносит Моракс, правда не понимая происходящего. Он уверен, что видел эти воспоминания где-то, но они точно не принадлежат ему. Некоторые слишком яркие, некоторые совсем разбитые и темные. У Моракса все одного цвета, просто иногда картинка мутная, но образы сохраняются. — И твоё скверное мышление. Ты не думаешь, что можешь этим нарушить потоки жизни? Время — драгоценность. Бриллиант, такой крепкий, но ломкий и ничтожный. Я живу достаточно долго, чтобы рассуждать о подобном и не лезть туда, где может нарушиться земной покой, а ты ещё не понял, насколько бессмертность чудовищно коротка. — Тот, кто не имеет власти над временем, не способен по-настоящему осознать его ценность. И я говорю про тебя. Прекрати думать, что ты единственный, кто понимает жизнь и ее эфемерность, — резко, даже грубо и разочарованно. Больше они не говорят. Моменты в пространстве растворяются, а бирюза Вайюда потухает в груди статуи Анемо Архонта. Город тонет в темноте, кровь снова пылает на цветах, а раскаяние захлебывается в собственных слезах. Was zählt ist die Sonne von heute