While watching this world

Барбатос, такой хрупкий и манящий, лежал, раскидав пушистые, обманчиво светящиеся нежностью и легкостью крылья на жизненном временном песке. Звон цепей отдавался эхом в стенах божественного сознания, моля о продолжении бренного и донельзя грязного рабского существования. Ледяной ветер непозволительно противно щеголял по хрупкому фарфоровому телу нерадивого птенца, периодически ударяя песком в нос и глаза, избавляя от даров зрения и необходимого для продолжения дыхания. Золотые оковы придавали вес парящей душе, не позволяя освободиться, чтобы кинуться вихрем в требовательный и нетерпеливый полёт. — Никогда бы не подумал, что у столь яркого, невесомого и безмятежного существа такое мрачное и сковывающее сознание. — Ты слишком много думаешь о вещах, давно утерявших ценность, поэтому твой разум затуманен, — Барбатос тяжело дышал от давления крепких металлов и сияющих чистым золотом глаз. Моракс дышал кипящим желанием в самые тонкие и уязвимые участки белого и чистого тела, своими руками ища сплав на его запястьях. Такой красивый и голосистый, пойманный в блестящую клетку, соловей. Полностью расслаблен, спокоен и умиротворён, и несвободен. Его тело, его сознание кишит крепкими, ничем не бьющимися цепями, что низко и слегка грубо, но мелодично, звенят от малейших движений. — А ещё ты бы никогда не стал думать о том, что происходит в моем сознании. Задев струны души Барбатоса, Моракс разбил тысячелетние печати, которые с легким грохотом, сопровождаемым вихрем тревог и надежд, пали на земли города, что укрывался светом лун и звёзд. Тело Барбатоса пробила демоническая сила, что за руку вела по кристальным венам пыль невозможной боли, пританцовывая под вальс, который создали миллионы колец цепей. Пространство тряслось, а все, что было на первый взгляд крепким, рушилось. В изумрудных глазах вспыхнул фейерверк мыслей, пытаясь потушить жаром палящей боли слёзы, которые продолжали падать пряным ливнем, создавая портал, вьющийся новорождённым ветром. Земля начала рассыпаться под ногами; ее мелкие песчинки, гонимые ветром и его свистом, несли Моракса сквозь зеркальные осколки воспоминаний, давно ушедших из некогда светлой головы Барбатоса. Едва уловимые фрагменты битв, восстаний и самых обыкновенных встреч, на которых разливалась по хрустальным бокалам кровь падших в бою. Звонкий смех, низкие и высокие ноты, ручей льющейся крови, вонь гниющих тел, крики и мольбы о спасении — всё заставляло потерять и вновь приобрести рассудок за те миллисекунды, которые была возможность провести в портале, ведущем в самое непостижимое Мораксом место. Сознание Анемо Архонта выглядело совершенно отлично от представления Моракса: в пространстве на невидимых нитях висел огромный пазл из миллиардов частиц забываемых мгновений, половина из которых уже нещадно разбитые в пыль сверкали на коленях Барбатоса, горящее алым светом небо, на котором местами поблёскивали белые огоньки, временной песок, перемешанный с чистым пеплом и прахом, гнетущая и давящая бескислородная пустота и цепи, золотые грязные цепи, тянущиеся из никуда к такому легкому и нежному телу Барбатоса. — Как ты сюда попал? — дрожащим голосом спросил обессиленный Барбатос, руками перебирая прах своих воспоминаний, медленно переводя взгляд на шум, что устроил Моракс, когда падал из разрыва в пространстве. — Ты не помнишь? — Моракс хмурился, поднимаясь с коленей и отряхиваясь от песка, который под ним стал больше походить на бриллиантовую крошку. И правда? Как Барбатос мог не удержать в памяти совершенно случайно произошедшую встречу на берегу одной из рек Мондштадта и совершенно не ясный побег от божества-соседа. Они пересеклись взглядами и смотрели друг на друга пятнадцать секунд, может быть, больше, пока Чжун Ли не почувствовал удар в самóм сердце и стаю мурашек по всему телу. Чжун Ли, явившийся в Мондштадт с целью познания королевства, которое уже не первое тысячелетие стоит вплотную к родному Ли Юэ, хотел бы знать, что заставило такого знакомого и часто веселого Венти метнуться с места и унестись режущим ветром в неизвестном направлении, поднимая пыль в воздух и создавая странный путь, который вёл, как потом подумал Моракс, в никуда. Чжун Ли направлялся нелепым бегом по дорожке, которую прокладывал ветер. Его настигла новая, должно быть, даже непонятная эмоция. Она мелкой рысью бежала по телу Чжун Ли, отбивая такт музыки желаний, любви, гнева и чего-то ещё, что разобрать не удавалось все то время, пока он бежал. Глаза рассматривали сторонние пейзажи в попытках отыскать подсказку для неизвестных чувств. Солнечный свет выстрелами пробивался сквозь кроны деревьев, ласково оглаживая лабиринты леса. Скупой на чувства человек, испытывавший ранее жестокость и питавший ненависть за маской строгого нрава, кажется, боялся. Ему было страшно, наверное. Так решил думать Чжун Ли, потому что люди часто описывают страх именно градом мурашек по телу и тяжестью в груди. Будто бы сердце, такое маленькое и порочное, было равно массе сотен разбитых надежд. И именно эта тяжесть в грудь обрушила древние печати. — Здесь время идёт иначе. Возможно, то, что я у тебя спросил, связано с тем, что ещё не успело попасть в мой разум, — все таким же дрожащим, но более уверенным голосом говорил Барбатос, медленно поднимаясь на ноги. Изумрудные глаза сияли, освещая какую-то часть бесконечного пространства. На мгновенье Мораксу подумалось, что в его глазах нет горизонта. — Жизни в этом месте тоже нет, — опережая последующие мысли Моракса, сказал он. Барбатос, который даже скованный неблагородными цепями оставался величественным и каким-то до ужаса прозрачным, потихоньку стал приближаться к своему некогда другу. Взгляд у Бога свободы был весьма печальным, но отчего-то спокойным и все таким же невозможно воздушным. Фарфоровое тело, облачённое в белые плотные ткани, покрытое десятками различных меток, что сияли по-настоящему фальшивым огнём, и ещё нисколько не подходящее под общую атмосферу этого нереального мира, будто бы летело, с трудом удерживая оковы, которые были абсолютно неуместными и глупыми. Крылья за спиной оставались нетронутыми и оттого казались легче всего, что было в этом месте. Барбатос был чист. Да, определенно чист и лживо невинен, как и полагается богу. — Ты разбил мои воспоминания, — тихо продолжил Барбатос, осматривая песчинки праха на бинтах на своих ступнях. — Я даже не вспомню, что именно ты разбил. — Я? — низкими нотами ответил Моракс, сохраняя расстояние между божествами. Не то чтобы он не понимал, что это была его вина. Скорее, он пытался дать себе время переосмыслить слова подсознательно отдаляющегося друга. — Ты. Я уже забывал эти моменты, думаю, важные для меня, поэтому и пытался их восстановить. Теперь же они бесследно утеряны средь всего этого песка, что оказался не таким значимым и рассеялся куда раньше, — привычная для Моракса многословность Барбатоса давала надежду на то, что такой значимый разуму Бог свободы все ещё рядом. — И теперь их уже не вернуть? — Не вернуть. Ты говоришь это, словно в твоей голове подобного не происходит. — Такого, как у тебя, нет. У меня все иначе, совсем иначе. — Рад за тебя. Барбатос шумно вздохнул, оборачиваясь на одинокий луч света и как-то неприлично долго рассматривая столь не заядлый огонёк. Вернувшись взглядом к Мораксу, Барбатос аккуратно подошёл ближе и потянулся к его груди рукой. Такое неощутимое, но, кажется, чувственное прикосновение вызвало прилив тепла по всему телу. — Я могу до тебя дотронуться. Мне почему-то казалось, что здесь все нематериально и сам я какой-то ненастоящий. Здесь тесно и одиноко, а ещё пусто. Мне не нравится, — слабая, но такая живая (наперекор тому, что сказал Барбатос насчёт жизни в этом месте) улыбка легонько касалась души Моракса. Именно такую улыбку прощал ныне Бог Контрактов. Именно она заставляла бесчувственную и бездвижную скалу чувствовать, научила (и учит до сих времён) распознавать хоть какие-то эмоции и быть мягче, что для камня несвойственно. Моракс и Чжун Ли думали, что это люди называют любовью. Новые осколки воспоминаний появились в пространстве. Их стало больше, Моракс это точно заметил, когда переводил взгляд на начавшего что-то обдумывать Венти. Чужая рука медленно сползла с груди, примыкая близ сердца Барбатоса и сжимаясь в кулак вокруг креста, что мирно висел на шее. Изумрудные глаза будто бы трещали и, Моракс клялся, было слышно ускоряющееся сердцебиение Барбатоса, который, к своему неестеству, довольно быстро напрягался. Возможно, что он сам не до конца осознавал, почему начал убегать, а может быть, что его напрягло нечто в самом Мораксе, который не должен был находиться здесь, в сознании Барбатоса, в его личном, несуществующем мире. — Зачем ты погнался за мной? — строгий и отчего-то напуганный Венти смотрел в самое нутро Моракса, все сильнее сжимая начинавший светиться крест. — Зачем ты убегал? — а знает ли Венти? Он сам не понял, что заставило его бежать. Почувствовал ли он опасность? Нет, точно не она. Тогда что? Теперь приближался Моракс, протягивая две руки к белоснежным, подрагивающим мнимым светом плечам и медленно прижимая еле ощутимое тело к собственной груди. Если Моракс будет обманут своими глазами, то он их выколет. Если Моракс будет мёртв по воле его сердца, то он проклянет себя. — Ты боялся? — спросил Барбатос, скользя подбородком вверх по груди такого часто пугающего и тотально бесстрашного Моракса. — Мне больно это признавать. Но мне нравится чувствовать что-то давеча известное, но новое, — пауза. Какая-то длинная и неправильная пауза, во время которой Барбатос мягко укладывается щекой на грудь Моракс, наконец-то отпуская крест и перекладывая руки на поясницу некогда Чжун Ли. — Ты существуешь в реальном времени, в смысле, мире? — Венти существует повсюду. Он всегда рядом, всегда смотрит и всегда свидетельствует. Думаю, ты существуешь в моем сознании сейчас, потому что того велел Венти, — снова ползёт подбородком, переводя глаза на о чем-то раздумывающего Моракса. Тихонечко усмехается, отчего взгляд становится точно лисьим; настолько фальшивым, что внушает доверие. Ветер лжёт, всегда. Так же всегда, как и существует. От него нигде не скрыться, он в любое время найдёт способ добраться и потрепать волосы, вздернуть подол платья или сбить с пути, запутав след. — Или всё-таки Барбатос? — Моракс никогда не был таким серьезным, как сейчас. Он верил Барбатосу (или всё-таки Венти), не мог переубедить себя. Да, что-то в скалах остаётся неизменным. Их неподвижность. Но Барбатос не врал. Ни сейчас, ни Мораксу. Мораксу он бы не стал врать. Его драгоценный друг не смеет быть обманутым, поэтому странная улыбка медленно исчезает, а лицо Барбатоса принимает самую странную эмоцию, которую Моракс никогда бы не распознал. Или же эмоции не было? Полнейшее спокойствие или его полное отсутствие куда больше походили на правду. — Или всё-таки Барбатос. Моракс пробежался горячими пальцами с плеч на крылья Барбатоса, медленно поглаживая. Что-то вроде попытки успокоить и без того успокоившегося Барбатоса. Гнетущая тишина, разыгрывавшаяся с конца диалога, витала где-то в воздухе. Ни ветра, ни кислорода, ни свободы. И в абсолютной пустоте и бесконечности слишком тесно. Но Венти привык, он уже много лет сковывает себя, таким образом оплачивая свободу своих людей, а вот Моракса эти теснота и несвобода напрягали. В этом месте определенно стоят жесткие порядки. Здесь Моракс желал пойти против запретов, пусть и никогда не имел власти над разумом этого соловья.