Проклятья, видения и лимонные дольки

Восемнадцатилетний Альбус Дамблдор, талантливый юный стажер мастера алхимии Николаса Фламеля, на поверку оказался полным идиотом. По крайней мере, именно так он думает, с ненавистью уставившись на маленькую черную коробочку у себя на столе. Фламель привез ее откуда-то из Болгарии, из очередного турне в поисках интересных магических артефактов. Она была абсолютно безобидна с виду, магический фон не отслеживался… Единственная проблема заключалась в том, что ее никто не мог открыть. … Кроме вышеупомянутого Альбуса Дамблдора, мордредова гения, разумеется. Который четверо суток не выходил из своей комнаты, проштудировал всю библиотеку, выписал три стопки книг из Хогвартса, применил сложнейшую комбинацию чар (половина из которых была его собственным изобретением) и добился-таки того, что маленькая черная крышечка сдвинулась в сторону. А из маленькой черной коробочки высыпался меленький черный порошочек. Прямиком ему на голую руку — действительно, кому сдались эти защитные перчатки… Полученный ожог не сводится ничем: ни мудреными алхимическими составами, ни заклинаниями, ни даже маггловской мазью. И болит, как может болеть только черная магия — так, что темнеет в глазах и кажется, что отпилить к Моргане эту кисть было бы гуманнее. Альбус упрямо сжимает губы и раскрывает очередной фолиант. Буквы на желтоватой бумаге пляшут, расплываются от стоящих в глазах слез, никак не желают собираться в слова. Он раздраженно моргает, в изнеможении откидывается на спинку стула. Что же делать? Четверо вызванных целителей сошлись во мнении: проклятие не смертельно, но снятию не подлежит. Пройдет само. Года через два-три он даже сможет пользоваться левой рукой. Если, конечно, к тому времени не сойдет с ума от постоянной боли — а такое, по их словам, бывает частенько. И Фламель, как на грех, снова уехал. Вернется только в пятницу — дожить бы. Сову с просьбой вернуться и спасти нерадивого стажера посылать совсем не хочется. К тому же, Альбус не уверен, что тот сможет сделать что-то, чего не может он сам. А именно: сидеть и искать решение! Где-то же должно упоминаться это мордредово проклятье. Если, конечно, оно не плод рук какого-нибудь рискованного экспериментатора, который и не подумал описывать свое изобретение и антидот к нему. Альбус щиплет себя за нос, утирает со лба пот и уже хочет вернуться к работе, как снизу раздается громкий стук в дверь. И кого только принесло? Ему сейчас явно не до гостей! Но открыть придется: никого больше в доме нет, а незваный визитер, судя по его настойчивости, уходить ни с чем не планирует. Альбус тяжело спускается по лестнице, старается придать себе как можно более непринужденный вид и распахивает дверь. Вежливый отказ впустить гостя в дом застывает на его губах. На пороге стоит человек, которого он не ожидал увидеть больше никогда. Геллерт Гриндевальд быстро упирается ладонью в дверь, словно боится, что ее захлопнут у него перед носом, не став даже слушать. — Альбус! — восклицает настойчиво, с нажимом. — Я знаю, ты ненавидишь меня. Но умоляю, позволь помочь тебе, — кивает на его изувеченную кисть, неловко прижатую к груди. — Пожалуйста. Я уйду сразу же, как только закончу. Альбус кивает, словно в трансе — помощь? Он не в том состоянии, чтобы отказываться. Все вопросы и ответы подождут. Он отступает в сторону, впускает Геллерта. Тот же, не встретив никакого сопротивления, облегченно выдыхает и покорно следует за ним наверх, в комнату. Мягко усаживает в кресло, а сам опускается рядом на колени. Склоняет голову и берет его руку в свою. Достает палочку… У Альбуса в голове не остается ни единой мысли. Его мир сужается до прохладных касаний на саднящей кисти, красивой незнакомой палочки, танцующей в тонких пальцах, и тихого голоса, практически напевающего заклинания. Проходит миг или вечность. И вот боль отступает, оставляя после себя только легкое ноющее ощущение. Альбус смаргивает, темнота перед глазами послушно рассеивается. Геллерт все еще стоит перед ним на коленях, убрав палочку и замолчав, но продолжая сжимать его руку. Он не смотрит на Альбуса, опустив голову, уставившись куда-то в пол. Золотые пряди волос, сильно отросшие за эти девять месяцев, падают ему на лицо, скрывают его почти полностью. Внезапно он тихо всхлипывает и припадает к запястью Альбуса губами. Вздрагивает всем телом, роняет слезы на едва залеченную кожу. И молчит — не находя слов или не решаясь их произнести. Альбус едва слышно вздыхает и кладет здоровую руку ему на затылок, бережно поглаживает по голове. — Геллерт, — мягко зовет через несколько секунд. Когда тот поднимает голову, берет его лицо в ладони, стирает влагу с бледных щек. — Спасибо. Геллерт еле заметно кивает, снова опускает голову, пытаясь скрыть заплаканное лицо. Альбус не позволяет — приподнимает за подбородок, заставляет встретиться с собой взглядом. — Я не ненавижу тебя, — тихо признается он, без труда угадывая, что так мучает его гостя. — Я обижен, мне больно, но я не ненавижу тебя, Геллерт. Глаза напротив округляются недоверчивым удивлением, губы размыкаются: — Ал!.. — Нет, выслушай меня, пожалуйста, — перебивает его Альбус. — Я не виню тебя в смерти Арианы. Если кто и виноват, то только я… — Альбус, нет! Мы с Аберфортом… — Устроили безобразную дуэль, да. Этого следовало ожидать — учитывая, какие вы оба вспыльчивые и как друг к другу относитесь, — Альбус тяжело вздыхает. — Я должен был предвидеть, что Эйб однажды не выдержит, наорет на нас, достанет палочку. И что ты ответишь — и ответишь Непростительным — тоже. Тебе слишком много пришлось пережить, чтобы не запаниковать, когда в тебя тыкают палочкой. И защищаться ты привык именно так… — он в который раз за день устало проводит рукой по лбу. — Нужно было что-то сделать: скрывать наши планы, поговорить с Эйбом самому или уехать прежде, чем все закипит. Но я жил, словно в дымке: влюбленный и до глупости счастливый. И расплатился за свою беспечность сполна, потеряв все в один момент. Ариана мертва, Аберфорт не хочет меня знать, а ты… Ты сбежал, не пожелав даже взглянуть мне в глаза. Почему, Геллерт? — он взмахивает рукой, не позволяя объяснениям сорваться с чужих губ, и продолжает сам: — Сначала я подумал, что ты просто не захотел рисковать обвинением в убийстве. Но твои сегодняшние слова… Скажи, я все правильно понимаю? Ты решил, что я тебя ненавижу, и поэтому ушел? — Да, прости меня, — тихо откликается Геллерт. — Я думал только о себе… Но о Мерлин, Альбус! — восклицает с неожиданной силой, хватает его за вторую руку, заглядывает в глаза. — Я и представить себе не мог, что ты захочешь меня видеть! Я был уверен, что все разрушил — окончательно и бесповоротно. Альбус выдергивает из его хватки обе свои конечности, резко отстраняется. На глазах вскипает горячая, злая влага. — Неужели мои слова о любви совсем ничего для тебя не значили? — собственный голос звенит обидой. — Я твердил тебе, что ты мое все. Что люблю, что не брошу, никогда и ни за что. Приму любого, что бы ни случилось. Так как же ты мог подумать, что станешь мне не нужен?! — он раздраженно смахивает уже вовсю сбегающие по щекам слезы. — Если тебе интересно, Геллерт, то потерять тебя было самым сложным. Словно… словно душа надвое раскололась, и половину ты унес с собой. Я не… я не знаю, как я… — голос прерывается, ком в горле мешает говорить. Вся злость проходит так же моментально, как и появилась, оставляя после себя только печаль и боль. Геллерт выглядит так, будто ему отвесили пощечину. — Альбус! — восклицает трясущимися губами, падает лицом ему в колени. — Прости, прости меня! — дрожит всем телом, давясь беспорядочными всхлипами. — Я такая… такая дрянь! Прости, прости, я не стою этого, но пожалуйста, о пожалуйста! — лепечет, молит, задыхаясь от слез. И Альбус не выдерживает. В конце концов, сколько еще он может вынести? Он не железный, не железный! Грудь сдавливает, а ком в горле прорывается настоящей истерикой. Он подхватывает тонкое тело с пола у своих ног, втаскивает на колени, прижимает к себе как можно крепче обеими руками, наплевав на стреляющую боль в левой. Геллерт отчаянно вцепляется ему в рубашку, роняет голову на плечо. Они словно становятся единым целым: непонятно, ни где чьи слезы, ни кого из них колотит так, что содрогаются оба. Но вот дышать становится легче, рыдания, рвущиеся изнутри, стихают. Альбус не двигается, замерев, вслушиваясь в неожиданную тишину. Геллерта в его объятиях все еще слегка потряхивает, он тихонько икает, прильнув горячей, мокрой щекой ему к шее. Через несколько секунд Альбус решается бережно погладить его по позвоночнику, силясь успокоить окончательно. Но от этой незатейливой ласки Геллерт вздрагивает, словно от удара. Отшатывается, заглядывает в глаза, держась руками за его плечи. — Ал, скажи… Могу я хотя бы попытаться заслужить твое прощение? — на лице печаль и легчайший призрак надежды. — Пожалуйста, я так люблю тебя. Я не жду обещаний, можешь выставить меня за дверь в любой момент. Я все пойму. Но пожалуйста, позволь попробовать загладить свою вину. Побыть рядом — в любом качестве, в каком захочешь. Глаза у него красные, опухшие, лицо — в потеках от слез. Копна золотых кудрей растрепана, губы искусаны… Голос слегка подрагивает. Но ведь он все же находит в себе силы на эти слова! Явно не слишком верит в то, что его могут простить, но ошибок прошлого не повторяет. Дает Альбусу право выбора. Тот может только восхититься таким внутренним стержнем. Если бы он и сомневался, чего хочет — этой искренней мольбой и стоящей за ней смелостью был бы обезоружен окончательно. — Ох Геллерт, — отзывается сипло. Говорить сложно — связки буквально горят от недавних рыданий. — Мне не нужны извинения или доказательства. Мне нужен ты — но только если действительно хочешь быть со мной. И уж точно не из чувства вины, — он не может рисковать своим сердцем еще раз. Если Геллерт останется, то только по правильной причине. — Хочу ли я? — недоверчиво переспрашивает Геллерт. — Да я мечтать бы не посмел… Альбус! Неужели я, правда, нужен тебе — даже после всего? Примешь обратно, вот так просто? — Совсем не «просто», — качает головой Альбус. — Я не готов с ходу вернуть все, как было. Но ты дорог мне… И я хочу попытаться построить с тобой что-то новое, более прочное, — он замолкает на секунду, потом крепко берет Геллерта за подбородок. — Но видит Мерлин, Геллерт… Тебе придется привыкнуть к мысли, что кто-то — я — тебя любит и не мечтает о причине от тебя избавиться. Я понимаю, что это сложно. Но у нас возникнут проблемы, это неизбежно, и если ты всякий раз будешь убегать от меня… — Не буду, Ал, — серьезно отвечает ему Геллерт. — Я больше никогда не поступлю так, клянусь тебе. Хотя бы потому, что просто не смогу… — он закусывает губу, по щеке сбегает единственная слезинка. — Знаешь, оказывается, неизвестность еще хуже, чем отказ, — заканчивает срывающимся шепотом. Альбус молча привлекает его обратно к своей груди, целует в макушку. Сердце разрывается от мысли, что его Геллерт — которому, на минуточку, всего семнадцать лет! — успел уже испытать и то, и другое. У Альбуса не находится слов: что он думает про дирекцию Дурмстранга и родителей Геллерта, он высказал летом, а о любви, прощении и страхах они поговорят еще, конечно — но позже. А пока достаточно покачивать теплое тело в объятиях, успокаивая, обещая ласковыми касаниями, что все будет хорошо. Потому что они вместе — а большего и не нужно. … Альбус сам не замечает, как засыпает прямо там, в кресле, с Геллертом на коленях. Его накрепко убаюкивают выплеснутые эмоции и близость человека, об объятиях которого он мечтал все эти долгие, одинокие месяцы. Геллерт относит его в постель на руках — и ложится рядом, потому что Альбус даже во сне отказывается разжать мертвую хватку на его рубашке.