Проклятья, видения и лимонные дольки

Сначала они разговаривают: много, долго и обо всем. О том, чем занимались эти девять месяцев (Альбус с горящими глазами демонстрирует все чудеса алхимической лаборатории Фламеля и собственные наработки… А Геллерт с внутренним ликованием и смущенной улыбкой представляет ему Бузинную Палочку). О мордредовом изобретении Геллерта, еще времен его учебы в Дурмстранге, которое так неожиданно подарило им второй шанс (Альбус, на удивление, не злится, даже шутит: мол, кто еще смог бы засунуть-таки нос под все твои чары, Геллерт. Геллерту, конечно, не смешно совершенно: он извиняется за причиненную боль, бережно целует шрам на фарфоровой коже). Об их прошлогодних грандиозных планах, которые теперь нужно перестраивать со слезами на глазах (и мысленно извиняться за то, что такой ужас вообще мог прийти в голову — перед собой, друг другом и той, кому пришлось умереть из-за их глупости). Сложнее всего, конечно, обсуждать события августа. Геллерт не сомневается, что виноват только он: да, Аберфорт затеял дуэль, но он не имел права отвечать ему. Тем более, Круциатусом. Да и вообще, терять над собой контроль подобным образом — это за гранью. Но Альбус почему-то винит себя. Если бы он просто сказал, что прощает Геллерту его вспыльчивость и понимает, что тот не хотел ничего подобного… Это было бы невозможно, нереально, слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но хотя бы не пугало бы так, как категоричное «Да, дуэль устроили вы, но виноват я». Геллерт всеми силами пытается доказать ему, что это не так, что, в крайнем случае, вина лежит пополам на нем самом и Аберфорте… Но обычно такой логичный Альбус наотрез отказывается в это верить. А когда Геллерт в отчаянии восклицает: «Мерлин, Ал, да ты сделал все, что мог! Эффективнее было бы только отобрать у меня палочку, но ведь это невозможно. И тут тоже виноват я — моя же идея с клятвой была», неожиданно затихает на добрых пару минут. Потом тяжело вздыхает, качает головой и предлагает в таком случае считать, что в смерти Арианы виноваты либо все трое, либо никто. И пусть уже Геллерт прекращает просить у него прощения: если кто и заслуживает услышать от него извинения, так это Аберфорт — за Непростительное. Геллерт, скрепя сердце, соглашается — это лучше, чем бесконечные споры и самобичевания. Спят они по-прежнему в одной постели: после первой ночи странно что-то менять. Но Геллерт не знает, в праве ли он рассчитывать, что хотя бы все еще нравится Альбусу в этом смысле. Тот, конечно, говорил о любви, но косвенно, да еще и упомянул, что «не готов вернуть все и сразу». Геллерт решает дать ему время, подождать первого шага — тихо моля Мерлина, что он будет, конечно. И, не проходит и недели, как нарушает собственное же решение. В то июньское утро они сидят за столом, обложившись книгами и обсуждая очередной алхимический опыт. Альбус рассказывает ему о свойствах драконовой крови: яркие, невозможно-синие глаза сверкают сапфирами на точеном лице, тонкие руки увлеченно жестикулируют, обнажая запястья. Он отбрасывает голову назад, выставляет напоказ мраморную шею без единого изъяна, приоткрывает алые губы… И Геллерт забывает обо всем. Подается вперед, обхватывает за талию, покрывает поцелуями шею, скулы, щеки. И только найдя, наконец, любимые губы, впившись в них, как страждущий, осознает, что творит. Чувствует, как вспыхивает лицо, быстро отстраняется. Извиниться не успевает — Альбус рывком возвращает его обратно, утягивает в новый поцелуй, лишая последних капель рассудка. И совсем неудивительно, что, когда спустя несколько минут его, растрепанного, с припухшими губами, опрокидывают на кровать, ему в голову не приходит ни единого слова протеста. — Какой же ты красивый, — восхищенно шепчет Альбус, запуская руку в золотую массу его волос. Они отросли уже до середины спины — и сейчас разлетелись по подушкам живописными прядями. — Это ты красивый, Альхен*, — счастливо улыбается в ответ Геллерт и приподнимается, чтобы вновь накрыть его губы своими. После этого их жизнь приходит в привычное русло окончательно. Совместная работа (Фламель оказывается отнюдь не против еще одного юного таланта в своих лабораториях), украденные поцелуи и касания днем, жаркие ночи… Даже общие планы на будущее: сначала неуверенные, но крепнущие день ото дня. Из нового и неприятного остаются только ночные кошмары: и Альбуса, и собственные. Алу, в основном, снится дуэль: он будит Геллерта, громко выкрикивая два имени, а потом шепча третье. Тот с замиранием сердца обвивает его руками, вырывает из лап кошмара лаской или поцелуями. Страшно всегда, как в первый раз: а ну как Альбус, расстроенный и разозленный, увидев виновника своих мучений, выставит его из постели? А потом — и из жизни? Но переживания, как видно, беспочвенны: его рады видеть всегда. Самому же Геллерту во снах является одиночество. Бесконечные безликие комнаты, в которых приходилось ночевать, холод, страх за свою жизнь после кражи Бузинной Палочки — разделить с ним эту ношу тогда было некому. Просыпается он всегда в тепле объятий: Альбус успокаивающе покачивает его, прижимает к груди и нашептывает какие-то нежные бессмыслицы. И это помогает: постепенно — о, как постепенно! — ночные крики становятся реже. Они оба учатся снова рассчитывать на то, что рядом тот, кто сможет защитить и позаботиться. Лето снова проходит, казалось бы, за одно мгновение. На годовщину смерти Арианы они вместе отправляются в Годрикову Впадину. И когда Геллерт приобнимает Альбуса, глотающего безмолвные слезы, глядя на могилу матери и сестры, тот его руку не стряхивает. Позволяет прижать крепче, постараться подарить ощущение защищенности: от всего вокруг и от самого себя. А потом увести прочь, аппарировать их обоих обратно в Париж и держать в объятиях, пока дышать не станет хоть чуточку легче. Дольше всего Геллерту приходится ждать трех вещей: словесного признания в любви, ласкового немецкого обращения — mein alles, мое все, и прикосновения к кулону с их клятвой, который он по-прежнему носит на шее, под сердцем. Но он терпелив: тихонько напоминает о своих чувствах — реже, чем они привыкли, чтобы Альбуса не смущать, но и так, чтобы тот не забывал, что любим, и любим крепко. И, наконец, одним поздним сентябрьским вечером… Они с Альбусом лежат в постели, готовясь ко сну и думая каждый о своем. Ал приподнимает голову с его груди, ловит взгляд, мягко улыбается. Одной рукой тянет цепочку из-под Геллертовой рубашки, бережно сжимает кулон с клятвой. Касается губами сначала его, потом — кожи рядом. Прокладывает невесомую дорожку по груди, ключицам, вверх по шее… И вот он уже целует трепещущего Геллерта в губы — целомудренно и бережно. «Я люблю тебя, mein alles», — шепчет, едва отстранившись. От этих долгожданных слов Геллерту хочется плакать и смеяться одновременно: от облегчения и чистейшего счастья. Сердце в груди заходится стакатто, дыхание спирает, и собственный голос, лепечущий ответные признания его сокровищу, его Альхену, уже не узнать. — О чем думаешь? — тихо интересуется Альбус позже той ночью, бережно отводя прядь волос с его лба. Они уже все доказали друг другу, языками и телами, страстью и нежностью, и теперь лежат в обнимку, уставшие и счастливые сверх меры. — О том, что не хочу просыпаться, — честно признается в ответ Геллерт. Увидев вопросительно приподнятые брови, поясняет: — Это все слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но мне все равно — хочу остаться в этом сне навсегда. Альбус улыбается в ответ: слегка грустновато, но искренне. — Все эти месяцы я думал так же: что однажды проснусь, а тебя нет рядом. И все это было только сном, — вздыхает, пожимает плечами. — Сдерживал свои чувства, чтобы потом не было больно. Но, сказать честно, я устал бояться. Я люблю тебя. И если это все же сон… Давай не будем просыпаться вместе. Геллерт находит его руку, стискивает, переплетает их пальцы. — Звучит, как отличный план, mein Schatz**. Последовавший легкий поцелуй ощущается, как обещание.