Проклятья, видения и лимонные дольки

Аберфорт Дамблдор думает о своем брате. Он стоит у стеллажа в Сладком Королевстве, пялится на аккуратные ломтики засахаренных лимонных долек, и… Понимает, что — наверное — скучает по Альбусу. Не хватает и свитков пергамента, регулярно приходивших в последний год учебы в Хогвартсе. Он никогда не читал их, и тем более не отвечал, но они все (кроме самого первого, его он сжег в порыве злости, а потом — к вящему своему стыду — прорыдал часа полтора) лежат в нижнем ящике его стола. Но стопка не пополняется уже полгода. Альбус, должно быть, отчаялся получить от него хоть какой-то ответ и решил оставить в покое. Неудивительно, наверное. Особенно, если вспомнить, как они расстались. Сломанный нос, захлопнутая дверь, громкое «Ненавижу», а потом — молчание. Интересно, знает ли Альбус, где он сейчас? Есть ли ему до этого дело? Или он просто рад, что на шее больше не висит обуза? Вот Аберфорт в курсе, и где его старший брат — в Париже, на стажировке у Фламеля — и даже, с кем. Случайно увидел их в августе на кладбище. И не смог не оценить новое амплуа обоих: холодный и сдержанный Альбус в слезах, практически разваливающийся на части от горя, и эмоциональный провидец Геллерт, крепко держащий его в объятиях и не дающий волю собственным чувствам. Аберфорта тогда обожгло злостью: он, за всю свою жизнь, от Альбуса видел эмоции полторы, не больше. И даже на похоронах Арианы тот не проронил ни единой слезинки. Тогда Аберфорт решил, что ему просто наплевать. Но если он так плачет спустя год — очевидно же, что это не так. Тогда какого Мордреда он строил из себя железного при Аберфорте? Неужели он не достоин того, чтобы разделить с ним горе — общее, между прочим? Почему этой разноглазой дряни, из-за которой и заварилась вся каша, довериться можно, а родному брату — нет? Вернувшись после этой сцены в Кабанью голову, Аберфорт расколотил о стену своей комнаты чашку, упал лицом в подушку и запретил себе плакать. Лежал с сухими глазами несколько часов, а потом, поднявшись, заставил себя не думать больше ни о ком: ни о покойной сестре, ни о брате с его всем. * И почти полгода вполне успешно гнал от себя любые мысли, с головой уйдя в работу. Но сегодня выдался свободный денек — начало января, из постояльцев никого. Вот и получите: стоит в магазине, смотрит на лимонные дольки… Скучает, самым позорным образом. Глупость это все, конечно. Альбусу он никогда не был нужен, а сейчас и подавно. Его есть кому любить, утешать и носить на руках — и взбалмошный младший братец в эту идиллию не вписывается совершенно. Хотя к чему-то же были эти письма… Неужели просто из чувства долга? «Так, меньше думай, больше делай, Эйб», — в конце концов советует он себе. А потом быстро берет с полки пакетик лимонных долек. Может, съест сам, хоть и не любит, а может… Все, не думать, а то решимости как ни бывало. Он расплачивается за сладости и уже направляется к выходу, как неожиданно замечает в толпе… Да ну, не может этого быть. Но да, у одного из покупателей в Сладком Королевстве очень знакомая копна золотых кудрей. Правда, теперь они не спадают аккуратно до плеч, как раньше, а болтаются аж до середины лопаток, путаясь в капюшоне теплого плаща. Аберфорт автоматически ищет взглядом вторую макушку — рыжую. Но таковой не обнаруживает. Удивленно озирается по сторонам, и чуть было не упускает из виду Гриндевальда — конечно же, это он. Тот отчего-то решает буквально выбежать на улицу, так ничего и не купив. Аберфорт ускоряет шаг и следует за ним — сам не знает, зачем. Не факт, что он идет к Альбусу, а даже если так, к чему следить? Он ведь знает, где живет его брат, и может навестить его в любой момент. Или написать. Но, тем не менее, от Гриндевальда не отстает. И даже сворачивает за ним в укромный дворик за магазином — хотя туда ему уж точно не нужно. Мысленно кляня себя за любопытство, осторожно высовывает голову из-за угла. До сих пор Гриндевальд даже не взглянул на него, спеша куда-то, и Аберфорта это более чем устраивает. Попадаться на глаза не хочется совершенно. А вот посмотреть, что такого интересного могло понадобиться этому гению в подворотне Хогсмида… Его опасения оказываются напрасны — Гриндевальду по-прежнему нет до него никакого дела. Он стоит, облокотившись о стену, закрыв глаза и стиснув виски руками. Видение. Аберфорт замирает. Уйти? Самый простой вариант. Будь тут Альбус, он бы не колебался ни секунды. Но вокруг никого, середина зимы и жуткий холод. А видения — штука индивидуальная и едва изученная, и он понятия не имеет, как именно они проходят у Гриндевальда. И как долго длятся. Поэтому уж лучше он подождет, пока этот провидец не придет в себя, а потом незаметно ускользнет. — Альбус, Ал… — неожиданно долетает до него хриплый шепот. Гриндевальд сползает по стене, прямо в снег, и со всхлипом обхватывает себя руками. А, к Мордреду все! Аберфорт в несколько поспешных шагов оказывается рядом, садится на корточки, осторожно берет за руку. — Тише, — говорит как можно мягче. — Дыши. Понимает, что Гриндевальд слышит его, по стиснувшимся на кисти пальцам, и начинает инструктировать его, как правильно дышать. Видит Мерлин, сколько истерик и приступов он предотвратил этим в своей жизни — может, и здесь поможет… Вдох, задержать дыхание, выдох. Гриндевальд покорно повторяет, все также крепко вцепившись в его руку. Наконец, судя по всему, видение заканчивается: Гриндевальд размыкает пальцы, откидывается на стену и облегченно выдыхает. Сейчас самое время по-тихому уйти, но Аберфорт почему-то медлит. И вот уже слишком поздно — Гриндевальд приоткрывает свои разные глаза и замечает, кто с ним рядом. — Аберфорт? — вопрошает удивленно. — Что… — и тут же теряет сознание — Аберфорт едва успевает поймать его, не дав ткнуться носом в снег. Вот и что теперь делать? Сразу бежать в Мунго, или это его нормальная реакция на видения — такое ведь тоже бывает? Где, к Мордреду, Альбус, когда он так нужен? Почему его все бродит по Англии в гордом одиночестве и попадает в неприятности? Ладно, в любом случае, оставаться на морозе смысла нет. Аберфорт поднимается, подхватывает эту свежеобразовавшуюся проблему на руки и аппарирует в Кабанью голову. Он устраивает Гриндевальда на первой попавшейся поверхности — широком подоконнике — и облокачивает его на стену. Тот, хвала Мерлину, уже начинает подавать признаки жизни. Открывает глаза, вновь встречается с ним взглядом — все еще мутным и дезориентированным. — Аберфорт? — интересуется вторично. На этот раз голос звучит совсем слабо, на грани слышимости. — Да, — мягко откликается Аберфорт. — Все хорошо… «Успокоить — и немедленно. Даже если сам в шоке и не знаешь, что делать» — эта мантра уже доведена до автоматизма. Теперь кратко объяснить, что произошло, и дать какую-то ориентацию в пространстве: — У тебя было видение, потом обморок. Я забрал тебя к себе… домой, — упрощенная версия правды. Технически, Кабанья голова — трактир, и он здесь работает. Но ведь и живет тоже. Гриндевальд хмурится, принимая к сведению информацию, моргает уже осмысленнее. Медленно переводит взгляд за его плечо, осматривая помещение. Приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, слегка подается вперед — и… Его выворачивает прямиком на Аберфорта. Аберфорт только тяжело вздыхает, на лице не дергается ни единый мускул. Видит Мерлин, он давно уже привык к подобным неприятностям. Конечно, видеть в такой роли Геллерта Гриндевальда… А впрочем, какая разница. Сейчас он, прежде всего, человек, которому плохо и который нуждается в помощи. Хотя сам Гриндевальд, судя по всему, так не считает. Едва переведя дыхание, пытается отстраниться, бессвязно лепечет извинения. Неужели ожидает, что Аберфорт грубо его отпихнет — или даже ударит? Конечно же, он не делает ни того, ни другого. Это ж какой тварью нужно быть… Вместо этого успокаивающе бормочет: — Ну будет тебе, будет, — и быстро подставляет ему призванный с кухни тазик. А пока Гриндевальд сидит, опустив голову и тяжело дыша, убирает все одним небрежным «Эванеско». И все проблемы. Стоило так переживать… — Тошнит еще? — спокойно интересуется через пару минут. — Вроде бы нет. Я… Правда, извини, — снова просит прощения его гость, не поднимая на Аберфорта взгляд. Все еще тихо, но уже увереннее, что не может не радовать. — За что? — досадливо морщится Аберфорт. — За то, что тебе плохо? Не мели ерунды. Акцио, — в руку влетает стакан с водой. Он протягивает его Гриндевальду: — Прополощи во рту и сплюнь. Потом можешь сделать пару небольших глотков — но медленно. Тот выполняет его инструкции, потом возвращает стакан: — Спасибо… — Ну ладно уж, — ворчит Аберфорт в ответ. — Скажи мне лучше вот что, — спрашивает осторожно, но настойчиво, — у тебя такое бывает — из-за видений? Гриндевальд кивает. — Редко, но бывает, да. Обычно все намного проще… Слава Мерлину. Значит, обойдется без похода к целителю. — Хорошо. Голова кружится? — Немного, — вот ведь гордое недоразумение. Вопрос был просто данью вежливости, Аберфорт и так отлично видит, как его мутит. — Тебе бы прилечь, — предлагает мягко. — Да, наверное, — устало соглашается Гриндевальд и намеревается сползти в лежачее положение. Прямо на подоконнике. Возле холодного окна. В плаще и ботинках. Аберфорту определенно стоило выражаться яснее. — Ну не здесь же, — вздыхает тяжело. — В кровать тебя отнесу. Разные глаза недоверчиво расширяются, но протеста не следует. Гриндевальд позволяет взять себя на руки, неуверенно придерживается руками за плащ — словно боится, что Аберфорт будет против. От движения — хотя и плавного — едва начавшая возвращаться краска снова сбегает с его щек, а дыхание становится поверхностным и частым. Заметив это, Аберфорт останавливается. — Положи голову мне на плечо, — советует буднично. — И глаза закрой. Это помогает: он чувствует, как его ноша слегка расслабляется, начинает дышать ровнее. Дилеммы, куда его отнести, не существует. В гостевых номерах не топлено, а следовательно, холодно, да и белье на кроватях отсырело. Остается только собственная спальня. Войдя в знакомую комнату, он бегло поражается абсурдности ситуации. И тут же гонит от себя эту мысль: вот вернет брату его все, тогда и поразмышляет. Усаживает Гриндевальда на край кровати и командует: — Снимай плащ, а я помогу тебе разуться. Тот повинуется без лишних споров, и уже через пару минут лежит под теплым одеялом, дополнительно закутанный еще и в халат. — Так-то лучше, — удовлетворенно хмыкает Аберфорт и садится в кресло. — Спасибо, — в очередной раз благодарит его Гриндевальд, сворачивается в постели клубочком и закрывает глаза. Несколько минут проходят в молчании. Аберфорт наблюдает, как бледная кожа постепенно утрачивает зеленоватый оттенок, превращаясь в привычный фарфор, щеки и губы вновь розовеют, а испарина со лба высыхает. Что ж, остается надеяться, что последствия видения этим и ограничатся. Теперь, наконец, можно задать вопрос, мучавший его с самого начала: — А где Альбус, кстати говоря? Гриндевальд удивленно вздрагивает, распахивает глаза. Недоверчиво косится на него: — Ты знаешь, что мы… — Конечно, знаю, — фыркает Аберфорт. — Вы, кроме друг друга, не замечаете положительно ничего. Я видел вас в августе. — Вот как, — настороженно изучает его лицо Гриндевальд. Решив, видимо, что Аберфорт не собирается орать или швыряться заклинаниями, продолжает: — Что ж. Альбус в Хогвартсе… Мы должны встретиться примерно через полчаса, если часы внизу не врут, — тут сложно не восхититься: даже в таком ужасном состоянии он умудрился подумать о времени. И об Альбусе. Аберфорт кивает. — Темпус, — двенадцать сорок. — В час, значит? А где? — Возле Трех метел. А что… Действительно, что. Чего он, Мерлина ради, ожидает? Что Аберфорт отпустит его одного, едва пришедшего в себя, наверняка с жуткой слабостью? Он озвучивает свои мысли и добавляет: — Подождешь меня здесь. Сам поговорю с Альбусом и приведу его сюда. — Спасибо, — тихо откликается Гриндевальд. — Не знаю, почему ты это делаешь, зачем возишься со мной… Я ведь не заслуживаю этого. Но спасибо, Аберфорт. Я очень ценю твою доброту. Аберфорт только плечами пожимает. Что тут скажешь? Зачем, почему… Не мог же бросить его, потерявшего сознание, на морозе одного? А потом что? Надо было наорать, ударить — беззащитного, измученного видением? Или помочь, но грубо и неохотно, ни на секунду не забывая, кто перед ним — не успокаивать и не предлагать воды, волочь магией, а не на руках, швырнуть в первой попавшейся холодной комнате? Или вовсе оставить внизу на подоконнике? Чего бы он добился этой бессмысленной жестокостью? Удовлетворения? Так ему никогда не доставляли удовольствия чужие страдания. Он считает за благо промолчать — только отводит взгляд и глубоко вздыхает. Ну зачем заводить этот разговор? Заслуживает, не заслуживает… Простого «спасибо» было бы вполне достаточно. Пара секунд проходит в тишине. А потом Аберфорт слышит рваный выдох. Скосив глаза на Гриндевальда, обнаруживает, что тот сжимает одеяло до побелевших костяшек — словно решается на что-то. — Аберфорт, — наконец, обращается негромко. — Я понимаю, что тебе вряд ли нужны мои извинения. Но после сегодняшнего я просто не могу не сказать… Мне очень, очень жаль. За Круциатус и… Все, что было дальше. Аберфорт впивается в него взглядом, подается вперед: — Ты хочешь сказать… — Нет. Точнее, не знаю, — поспешно покачивает головой Гриндевальд. — Там слишком много всего было, да и я… — Ну да, — морщится Аберфорт, откидываясь обратно на спинку. Небрежно пожимает плечами, хотя на душе скребут кошки: — Не знаю, чего ты ожидаешь сейчас. Что я расплачусь, все прощу и брошусь к тебе в объятия? Так вот, к твоему сведению… — Конечно, нет, — прерывает его Гриндевальд прежде, чем он успевает вскипеть. — Я не прошу простить меня, такое не прощают, — задумывается на мгновение. — Я бы и вовсе не заводил эту тему, это же чистейший эгоизм — извинения ради облегчения совести. Аберфорту сложно не согласиться. Видит Мерлин, он бы предпочел, чтобы ему не травили душу. — Но я слишком люблю твоего брата, — продолжает, тем временем, свою мысль Гриндевальд. — А он очень скучает по тебе. Пожалуйста, не злись на него. Это я во всем виноват, я вышел из себя, потерял над собой контроль. Альбус сделал все, что мог, он пытался защитить тебя всеми силами. Наверняка бы набросился на меня, если бы не… — Ваша клятва. Знаю, — раздраженно перебивает Аберфорт. — И он бы не бросился на тебя, даже не будь ее. Он тебя любит, — последнее слово отдает горечью. Гриндевальд замечает это, тянется накрыть его руку тонкими, бледными пальцами — но отдергивает их на полпути. Вместо этого вздыхает: — Он и тебя любит, Аберфорт. Очень сильно. Скучает и винит себя, смотреть больно… Вот что на это ответишь? Мыслей в голове миллион — и ни одной связной. Да и с какого перепугу он бы захотел разговаривать о своих чувствах с Гриндевальдом? Хотя тот, кажется, никаких слов от него и не ждет. Даже не смотрит на реакцию, проявляя неожиданную тактичность и разглядывая узор на одеяле. И на том спасибо. Разбередил все раны, а теперь лежит и молчит, посмотрите на него. А ведь Аберфорту еще с Альбусом объясняться! Причем экспромтом — времени подумать, как огорошить брата новостями о том, где его все, нет совершенно.