О паучьей изворотливости

      Было невообразимо холодно. До мурашек, до дрожжи в суставах, до хрипа в разодранно горле: мороз обжигающими объятиями сковывал бьющееся в агонии мук тело.       Вот-вот, и он начнёт выдыхать пар.       Он с содроганием сворачивается клубком под тяжестью, кажется, снегопада. Он сотрясается в рыданиях, слёзы замирают хрусталликами льда на щеках, не достигая полёта вниз.       Такое чувство, будто снова и снова сдирают кожу, потом приделывают её обратно, снова сдирают, снова приделывают. И так по кругу, снова и снова, бесконечным кольцом страданий выколачивая последние жизненные силы, до тех пор, пока не испустишь последний вздох, наполненный горячей алой боли.       И вдруг его бросает в жар, каждая клеточка тела постепенно, словно в издёвку, нехотя нагревается, мелкими углями пламени проникая всё глубже и глубже, прямо в подкорку. Разум с шипением сворачивается, под нарастающим огнём съеживаясь до состояния точки, и сознание ускользает сквозь пальцы. Он тянет к нему руки, но получает дозу неясных силуэтов, криков и вспышек боли. Он будто ослеп в кусачем дыму и теперь бродит в жидком тёплом тумане, густом, как кисель.       Бледное лицо всплывает в памяти белой вспышкой, чтобы снова утонуть трясине мрака. Он кидается за ним, чтобы сомкнуть пальцы на воздухе: впереди расплывчатым наваждением щёлкают жвала, а сверху блестят восемь глазок, и его опрокидывает назад мохнатая длинная лапа, выбивая воздух из лёкгих. Он беззвучно взывает, прося о помощи, когда бок пронзает боль. Мир начинает терять краски, тускнеть.       Он слышит гудок машины, и всё резко замолкает.

***

      Мир встречает его непроглядной тьмой и гробовым молчанием. Казалось, будто ему в уши напихали ваты и насыпали в глаза горы песка. Ощущения, к слову, были ещё хуже — его тошнило, сердце колотилось так, словно хотело сломать эту несчастную грудную клетку и сбежать наконец уже, а в опустевшей голове трезвонило колоколом на самых высоких нотах.       Поттер проводится охладевшей ладонью по вспотевшему лбу, удивляясь его жару. Было на душе мерзко и так обидно, что тихое чувство безысходности мелкими толчками разрасталось в сердце. Хотелось зареветь и уткнуться в подушку, прекратить существовать от этой боли или просто пролежаться год-другой в этой коовати, чтобы все эти проблемы с Наследниками Слизерина, окаменевшими студентами и прочей несуразной чуши прошло мимо него, не затрагивая. Он ребёнок, вконце-то концов, неужели он не имеет права провести свой учебный год спокойно, уже не говоря о жизни.       Внезапно вспомнили Дурсли и годы совместного проживания с нему, мелькнувшие серыми оттенками отчаянья и холода. Онемевшее чувство тепла, которым была обыкновенная нужда в понимании и любви, и которым постоянно делились между собой родственники, как бы в пример недосягаемой для него, Гарри, жизни, трескалось, рассыпалось в крошку. Да, он мог кричать и плакать, но что бы это изменило?       Ничего.       Поттер задыхался в чувстве одиночества, несмотря на поддержку его друзей, и ничто не могло дать ему второе дыхание. И всё из-за клейма «Мальчика-Который-Выжил».       Он каждый год просил Санту подарить ему родителей, он молил о хорошей семье. Он вооброжал, как к нему придут мама и папа, как они накажут злых дядю и тётю, заберут его из пыльного чулана.Как он будет любим, как будет каждый светлый день встречать улыбкой, а не слезами. «Боже, если ты есть, помоги мне!», — тянул он руки вверх, к низкому и тёмному потолку, захлёбываясь слезами в попытке дотянуться до чего-то возвышенного.       И каждый раз к его мольбам оставались глухи. Все его надежды, мечтания, планы рушались, складывая карточным домиком. Он потерял надежду.       Предательский всхлип вырвался из его горла, и Поттер поморщился. Он не должен быть слабым, никогда. Так его учил дядя, так его учила жизнь. И то, что он развесил сопли тут, не есть хорошо. Это удел слабых, а он не слабый.       Не слабый же?       Гарри отбрасывает эту мысль, разлепляя веки: привычный мрак резко оборвался, покрывшись мельтешащими светлыми точками. Мальчик моментально прикрылся лицо ладонями, подавившись вскриком — свет, проникающий сквозь небольшую щель между узорчатыми балдахинами, больно резанул его по глазам.       Гриффиндорец, спустя несколько секунд нерешительности, набрал побольше воздуха в лёгкие, как перед прыжком в воду, и неспешно открыл один глаз, раздвигая пальцы.       С каких пор свет стал таким ярким?       Он недовольно жмурится, привыкая к ослепляющему освещению, когда тишина, до этого накрывающая его плотным коконом, прервалась одним движением: Поттер отодвинул этот самый тёмно-красный балдахин. Его сразу накрыла непреодолимая волна из всевозможных звуков. Гарри казалось, что он резко ушёл под лёд, захлёбываясь в оглушительных шорохах, громыхающем дыхании соседей, невозможном свисте ветра за окном. Комната от этого поплыла в ядовитых тёмных и алых цветов кругах перед глазами. Поттер схватился за уши в надежде заглушить вой и грохот и до крови закусил губу, пытаясь отвлечься.       Почему?! Что просиходит?! Разве раньше звуки были настолько громкими?       И внезапно это прекратилось так же, как и началось: неожиданно и с усмешкой. Шум, гвалтом прошивающий барабанные перепонки, стал сдавать позиции и вскоре поутих, смешав все посторонние шорохи в неясный гуляющий в подсознании гул.       Поттер, оглохший до этого момента, чуть ли не расплакался от облегчения: кровь из ушей не идёт, никто не хочет его отправить в Мунго с глухотой. Прекрасно.       Как следует отдышавшись, Поттер, ежась в плохом предчувствии, спустил на пол обе ноги и медленно поднялся с кровати.       И ничего не произошло, только всё его существо, будто восстав против сопротивляющегося этому хозяина тела, в предвкушении содрогнулось.       Дальше Поттер заметил рыжую макушку, примасьившуюся рядом с его постелью. Рон, откинувшись на спинку стула, мирно посапывал себе, настороженно схмурив брови.       «Видимо», — подумал Гарри, приподняв уголки губ в кроткой улыбке, — «он сторожил меня ночью».       Но от чего и зачем ему нужно было меня сторожить?       Воспоминания минувшего вечера пронеслись в его голове, и Поттер замер от ужаса: акромантулы. Эти ужасные создания, заставляюще кровь леденеть в жилах.       Он как никогда ощущал тот животный ужас, настигший его при встрече с этими пауками-переростками. Их мерзкие восемь глазок, длинные и покрытые короткой редкой шерстью конечности. И жвалы. Их жвалы, что вечно будут сниться ему в кошмарах. Острые и громадные, они больше смахивали на увеличенную бритву, нежели на пасть.       А ещё ужаснее было прочувствовать их мощь на себе.       Гарри схватился за бок, испытав фантомную боль. Эта тварь его укусила, когда он бросился загородить беззащитного Уизли. Не то чтобы у самого Поттера было оружия, но он почти не знал никаких защищающих или атакующий заклинаний, так что палочка не в счёт.       Гарри сорвался с места в ванную, решив проверить ранение. Он, стараясь не разбудить своих соседей, на носках дошёл до нужной двери и негромко захлопнул её за собой, тут же задрав покрытую («Мерлин…») пятнами крови, его крови школьную рубашку (он мутно помнил, как пришёл в башню с прокушенным боком и сразу слёг в кровать, не тратя время на переодевание) и с предстоящим испугом уставился в отражение на…       Подождите, а где рана?       Поттер в замешательстве уставился на длинный узкий след на коже, что был чуть белее чем она. Небольшие отметина шрама являлась прочерченной короткой светлой полосой от живота до спины, точь-в-точь по его рёбрами.       Удивительно, что паук вообще не задел жизненно важные органы, хотя кровищи было избыточно. Возможно, акромантул цапнул его только концами своих громадных дмал.       Гарри, приложив ладонь к вмиг побледневшему лицу, второй рукой оперевшись о кафельную стену. Его обуревал целый коктель из эмоций: и радостные, и недоверчивые, и испуганные. Но все они не могли ответить на вопрос о том, как так быстро исчезла рана.       Поттер, трясясь от набросившегося потрясения, хотел было подойти к раковине, чтобы умыться холодной водой. Но сразу понял, что дело попахивает жареным: рука, что опёрлась о стену… просто приклеелась к ней.       …       Гарри посмотрел на руку, она посмотрела на него. Он попытался пошевелить пальцами, но ладонь намертво прилипла к кафельной поверхности. Мальчик, начиная нервничать, попытался дотянуться до чего-нибудь, что могло помочь ему оторваться от этой стены, но он не преуспел в этом: с приклееной к чему-то рукой не разгуляться.       В ход пошла тяжёлая артиллерия: Поттер, собрав волю в кулак, поставил босую (обувь осталась в комнате на пороге комнаты, вся грязная и покрытая землей) ногу на стену и оттолкнулся.       Ступня тоже прилипла.       Гарри замер в метре над полом, болтая по воздуху свободной ногой, и не мог осмыслить происходящее. Вот он стоит на земле, да? Да. Отлично, вот он теперь почти сидит на стене, хотя это вообще не может быть просто чисто теоретически, а его конечности стали присосками, это вообще может быть? Вполне.       Поттер, сиротливо глядя щенячьими глазками на стену, приложил вторую ладонь чуть выше первой, а вторую ногу напряг и поддался вперёд.       Оказавшись на потолке посредством быстого перебиранием ног и рук, Гарри посмотрел вниз и… честно, это было замечательное чувство, когда смотришь, возвышаясь над полом, на такую, кажется, далёкую чёрно-белую плитку. Головокружительное чувство, сравнимое разве что с первым полётом на метле.       Или, может, организм ещё не полностью восстановился, вот и выдаёт ему мигрени в ответ на активные действия.       В дверь постучали в тот момент, когда Гарри, очистив специальным заклинанием (спасибо Гермионе) одежду, растерянно улыбнулся себе в зеркало, уже смирившись с новым поворотом в его жизни.

***

      Первые проблемы его ещё до Большого Зала.       Он слышал буквально почти всё. Каждый шорох, голос, разговор, слова. Гарри хотелось позорно сбежать обратно в башню, где есть балдахины, приглушающие шум. Хотелось укрыться ото всех, свернуть уши в трубочку и больше никогда не встречать людей с их визгливыми голосами и пежущими слух криками. О да, он теперь явно ненавидел крики. Раньше, конечно, он их недолюбливал, особенно оры дорогой тётушки (О, Мерлин, её голос даже без этих обновлений заставлял раскалываться голову), но сейчас он хотел сжечь каждого, чей голос превышал диапозон обычной речи, алым пламенем.       К тому же Гарри заметил, что с какого-то перепугу его зрение и слух улучшили свои показатели до высокого уровня: он видел в полном мраке почти каждую деталь (проверено в ванной комнате) и слышал даже малейший шорох.       И добавилось ещё кое-что. Он назвал бы это шестым чувством, но это ещё не точно.       Он постоянно чувствовал, как ощущение грядущей опасности скреблось у него в затылке.       Поттер с досадой запустил пальцы в растрёпанные волосы и раздражённо поморщился: — Эм, Гарри, а где твои очки? — молчавший всё это время Уизли застигнул врасплох его этим вопросом. Гарри ошаршенно сдвинул брови к переносице и привычным движением хотел поправить очки на носу, но там ничего не оказалось.       Поттер раскрыл рот, но, так и не найдя ответа, недоумённо закрыл его.       Он совсем забыл про свои очки.       Гарри нервно облизнул засохшие губы и воззрился на Уизли с таким ужасом, отчего тот стремительно потерял краски лица и широко раскрыл глаза. Они в молчании смотрели друг на друга.       Поттер моргнул, мысленно посылая помощи сигнал Рону, но тот его не понял.       Вообще, спускаясь на завтрак, Рон то и дело бросал на него сочувствующие взгляды, что не могло не бесить Гарри. Он, спасибо Мерлин, не умер, не остался инвалидом, не что-нибудь ещё! Просто поранился, обычная, можно сказать, царапина! И не надо так на него смотреть, будто он — восьмое чудо света, опять победившее смерть и вылезшее из-под крышки гроба.       И откуда им было знать, что с такой раной не живут?       В общем, прибывая в раздраженном состоянии, он пытался сделать адекватный вдох-выдох, недоумевая, с чего произошла такая вспышка агрессии. Ну и чего он вспылил? Ладно хоть ничего вслух не сказал, на то спасибо привито сдержанности, однако это удивляло. Поттер, на своей памяти, ни разу не срывался с простых мелочей, особенно с Рона. И что с него злиться-то, Рон есть Рон, это простая, как говорит Гермиона, ак-си-ома.       — Рон, я теперь вижу без них, — с дрогнувшим голосом осознания наконец произнёс Гарри, вырвавшись из потока мыслей. Уизли, осмысливая это, издал неразборчивый всхлип.       Гарри сжал зубы вместе, смирившись с тем, что Рон пока не доступен, с усталостью переключил своё внимание на идущие впереди макушки гриффиндорцев, отмечая, что львята с уходом Дамблдора как-то поутихли и сбавили свой нрав. Поттер уже представлял, какой будет звуковой фон, когда все придут в норму.       А ведь их до сих пор сопровождали преподаватели, что не могло не нервировать, если вернуться к теме их с Роном расследования.       Расследования.       — Рон, мы так и не успели поговорить о… — Гарри сосредоточенно повернулся к очнувшемуся другу, но был прерван открывшейся дверью в Большой Зал.       Вторая его проблема было взорвавшееся «чувство грядущей опасности».