Роза, выросшая из бетона | The Rose That Grew From Concrete

      Купе задребезжали со своим обычным очарованием, когда поезд отошёл от платформы 9¾.       Взволнованные первокурсники радостно махали своим родителям, пока поезд набирал скорость, в то время как старшие ученики бросились искать свободные места со своими друзьями. Гермиона удовлетворённо вздохнула, садясь в купе старост, благодарная за то, что другой староста ещё не прибыл.       Было странно возвращаться в Хогвартс после всего, что произошло за последний год. Когда война закончилась, Министерство и Совет управляющих решили, что наиболее подходящим действием для всех учеников Хогвартса было бы повторить свой предыдущий год, учитывая постоянные сбои в их обучении. Это дало бы всем ученикам седьмого курса, которые не смогли посещать Хогвартс во время войны, таким как Гермиона, шанс получить свои ЖАБА и образование, в то же время гарантируя, что обучение младшекурсников не будет нарушено из-за совместных занятий с учениками, которые в противном случае считались бы восьмикурсниками. Хотя Гарри, Рона и Гермиону пригласили вернуться в Хогвартс для завершения обучения, Гермиона была единственной, кто ухватился за эту возможность.       Хоть она и была немного опечалена, её это не удивило. После всего, через что Гарри прошёл, чтобы положить конец войне, она знала, что для него было бы невозможно сидеть в классе и выполнять указания, как ребёнок. Он так долго чувствовал на своих плечах тяжесть волшебного мира, и впервые в своей жизни он заслужил свободу насладиться миром у своих ног. Даже если это означало решение с головой окунуться в обучение мракоборству. В то время как некоторые были удивлены тем, что Гарри решил продолжить борьбу с тёмной магией после всего, что он перенёс, Гермиона знала, что он делал это потому, что, по его мнению, война ещё не закончилась. После гибели Волан-де-Морта в битве за Хогвартс нескольким Пожирателям Смерти удалось вырваться из-под контроля Министерства. Гермиона хорошо знала, что каждый человек, присутствовавший в тот день, пострадал по-разному, и всем им нужно было пространство и время, чтобы исцелиться. Если бы не Гарри, никакого исцеления бы не было, пока угрозы всё ещё летали в воздухе.       Как только Гарри довольно быстро решил принять предложение Кингсли присоединиться к Министерству в качестве мракоборца-стажёра, Рону не потребовалось много времени, чтобы пойти по его стопам. Это было общеизвестным фактом, что, куда бы Гарри ни пошёл, его верный друг не отставал. Хотя из-за этого Гермиона оказалась в поезде обратно в Хогвартс одна, она была искренне рада, что они были друг у друга. Она сама получила много предложений от различных департаментов по всему Министерству, и все они стремились заполучить «самую умную ведьму своего поколения», но она вежливо отказывалась от каждого.       По правде говоря, она чувствовала себя немного потерянной с тех пор, как закончилась война. С самого первого курса, когда она открыла для себя волшебный мир, она была с Гарри, сражаясь бок о бок за свободу каждой ведьмы и волшебника, которые не могли позволить себе роскошь называть себя «чистокровными». Она знала роль, которую играла, и сыграла её хорошо. Она была мозгом компании, сообразительный искрой, чей интеллект не раз спасал их жизни, и связующим звеном, который скреплял их дружбу, когда становилось тяжело.       Сейчас она больше не чувствовала, что их жизни в опасности.       Внезапное отсутствие задачи найти все крестражи и способ их уничтожения привело её в уныние. В то время как Рон после войны оказался в центре внимания, используя свою новообретённую славу как способ знакомится с новыми людьми (особенно с женщинами) и, наконец, выйти из своей собственной тени Гарри, Гермиона ничего так сильно не хотела, как отойти на задний план. Она знала, что всё ещё имеет дело с ужасами, свидетелями которых была и которые пережила. Гарри был доволен тем, что проводил время с Джинни — впервые с тех пор, как ему исполнилось одиннадцать лет, у него было «нормальное» лето. Его больше не мучили видения и кошмары о Волан-де-Морте и его последователях. Гермиона завидовала ему за это.       После битвы за Хогвартс она не могла закрыть глаза, не видя трупов людей, которых они любили и потеряли. Римус, Тонкс, Фред — они преследовали её во снах. Чёрт, она даже видела Лаванду, лежащую там, с холодным лицом и пустыми глазами. Она не могла этого вынести. И это были хорошие дни.       В плохие дни она видела другие вещи. Она возвращалась в поместье, где над ней издевалась и мучила Беллатриса Лестрейндж. Она совершенно ясно помнила каждый момент и снова и снова переживала худший день в своей жизни, как какую-то бесконечную кошмарную версию дня сурка.       Гермиона надеялась, что со временем это пройдёт. Как только освещение в средствах массовой информации утихнет, и она сможет найти своих родителей и вернуться к ощущению нормальной жизни, сны пойдут своим естественным чередом. Но когда она отправилась в Австралию, чтобы вернуть своих родителей, то обнаружила, что проклятье слишком глубоко укоренилось, чтобы его можно было так легко снять. Грейнджеры больше не узнавали свою дочь, стоящую перед ними, и это чуть не разбило сердце Гермионы.       Не желая беспокоить Гарри или Рона, пока они наслаждались летом, она сказала им, что её родителей найти не удалось, и она продолжит их поиски, как только всё успокоится. Они приняли её историю без вопросов, оставив Гермиону чувствовать себя более одинокой в своём горе, чем когда-либо.       Следующим решением, которое пришло в голову Гермионе, было принять одно из многих предложений, которое она получила из Министерства. Это был её естественный инстинкт, когда она сталкивалась со своими эмоциями — бросать себе новые вызовы. Вопрос был в том, какое именно?       Она знала, что может сделать любую карьеру, какую захочет, но, не получив ЖАБА, как она узнает, к чему на самом деле лежит её сердце? И именно так она убедила себя, что ей нужно закончить свой последний год в Хогвартсе.       Может быть, правда заключалась в том, что она тосковала по привычности всего этого. Успокаивающий запах сотен старых книг в библиотеке или тепло, которое приветствовало её, когда она входила в гостиную Гриффиндора. В Хогвартсе Гермиона точно знала, кто она такая. Это решение ещё больше укрепилось, когда она получила письмо из Хогвартса, и блестящий значок «Староста» выпал вместе с её новым списком книг на год. Но, какова бы ни была причина, она была рада оказаться в поезде, направляющемся туда, даже если это означало разделить купе с тем, кем оказался другой таинственный староста.       Ей не пришлось долго ждать в напряжении. Она только устроилась, чтобы почитать свой новый экземпляр «Продвинутого перевода рун», когда дверь купе скользнула в сторону и показалось знакомое лицо. Брови Гермионы изогнулись, когда она увидела высокую, худощавую фигуру Теодора Нотта, осторожно задвигающего свой сундук в верхний отсек, прежде чем занять место в противоположной стороне купе.       — Грейнджер, — тихо поприветствовал он её, кивнув в её сторону. Она в шоке уставилась на него.       Гермиона не могла припомнить ни одного случая, когда бы он говорил с ней или признавал её существование. Тихий — именно так она описала бы слизеринца. Хоть она и знала, что он общался с Малфоем на протяжении их предыдущих лет в Хогвартсе, но, вспоминая все её встречи с блондином, она не могла вспомнить момент, когда он когда-либо участвовал в издевательствах и унижающем достоинство обращении, которому она подвергалась от своих однокурсников по Слизерину. Вместо этого он стоял в стороне, спокойно наблюдая, хоть, конечно, ничего и не делал, чтобы остановить это.       Однако он определённо пришёл в себя с тех пор, как стоял рядом и позволял Малфою называть её грязнокровкой. На месте, где когда-то был долговязый, похожий на кролика мальчик, теперь сидел мужчина: высокий и худой, с волнистыми каштановыми волосами и тёмно-синими глазами. Её собственные глаза прошлись по его подтянутому телосложению, и она задалась вопросом, занимался ли он квиддичем в тот год, когда её не было в Хогвартсе, прежде чем её взгляд остановился на его руках. Гермиона была удивлена, заметив, что на его левом предплечье не было Чёрной метки. Она покраснела, когда подняла глаза и обнаружила, что он наблюдает за ней.       — Доброе утро, Нотт, — кашлянула она, пытаясь скрыть своё откровенное разглядывание разговором.       Он пристально посмотрел на неё, и она отметила, каким глубоким синим отливали его глаза в отличие от ненавистного серого взгляда, который она привыкла получать от Малфоя. После минутного молчания она снова покраснела и отвела взгляд, который упал на значок, прикреплённый к его кофте.       — Ты староста? — спросила она удивлённо, но надеясь, не грубо. Последнее, чего она хотела, — это начать ни с той ноги с кем-то, с кем ей придётся делить обязанности, а также гостиную, даже если она не доверяла ему настолько, насколько могла.       Гермиона почувствовала облегчение, когда он кивнул с лёгкой улыбкой на лице.       — Тебя это удивляет? Ты бы предпочла кого-то другого? — тихо поинтересовался он с лёгкой насмешкой в голосе. Она знала, что вопрос был риторическим, но всё равно удивила их обоих, ответив.       — Нет, не то чтобы, — призналась она, сделав паузу, чтобы подумать об этом. — Для профессора Макгонагалл имеет смысл выбрать двух старост из противоположных факультетов, чтобы способствовать межфакультетному единству. Хоть Эрни или Майкл были бы разумными кандидатами, ни один из них не обладает такими академическими способностями, как ты. Так что, если подумать — нет, я не удивлена. А что касается предпочтения кого-то другого… — она замолчала, не зная, стоит ли ей продолжать.       По правде говоря, она предпочла бы вообще не иметь ещё одного старосту, хотя и знала, что это невозможно. И альтернативными вариантами были либо неприятные или ленивые, либо потенциально Малфой. Так что, возможно, партнёрство с Ноттом было не таким уж плохим решением в конце концов.       Увидев, что он с интересом наклонил голову, приподняв бровь, ожидая продолжения, Гермиона вздохнула, прежде чем закончить предложение.       — Правда в том, Нотт, что я тебя не знаю, — тихо призналась она. — Я знаю, что ты слизеринец, знаю, что ты умный, и знаю, что ты дружишь с Малфоем. Помимо этого… я понятия не имею, хорошо ты справишься с этой ролью или нет, — несколько мгновений он внимательно слушал её речь, словно обдумывая, что именно сказать, прежде чем открыть рот. Гермиона поймала себя на мысли, что ей интересно, всегда ли он был таким уравновешенным.       — Вопрос не в том, знаешь ты меня или нет, — наконец заговорил он, поднимая глаза, чтобы встретиться с ней взглядом, — а в том, хочешь ли ты узнать меня, — его голубые глаза впились в неё, казалось, совсем не обиженные, когда она вздрогнула и в замешательстве уставилась в пол.       — Я не понимаю, — ответила Гермиона, хмуро глядя на дерево у себя под ногами, прежде чем её карие глаза вернулись к нему. Он вздохнул, скрестив ноги перед собой и откинувшись на спинку сиденья.       — Этот год может пойти одним из двух путей, Грейнджер, — заговорил он, его глаза смотрели прямо перед собой, а не на неё. — Мы можем вежливо общаться во время наших обязанностей старост и прожить год, игнорируя присутствие друг друга в любое другое время, или мы можем оба приложить усилия для реализации этого межфакультетного единства, которое, как ты думаешь, пытается установить Макгонагалл. Ты говоришь, что не знаешь меня. Я бы поспорил, что у тебя в голове сложилась картина того, кем ты меня считаешь, и я бы также поспорил, что она неправильная. Но… но я пойму, если ты не захочешь принять это пари, — его губы скривились в ухмылке.       Гермиона в шоке уставилась на него. Если быть до конца честной с самой собой, она не знала, что и думать. С одной стороны, он был прав. Хоть она и никогда не видела, чтобы он проявлял недобрые намерения, правда заключалась в том, что его отец был Пожирателем Смерти, и это заставляло её нервничать. С другой стороны, она была старостой. Это была её работа — изображать единство и новое начало, как пример для подражания всем младшекурсникам. Но мысль о том, чтобы доверять человеку, сидящему перед ней, зная, что его отец пытался убить её менее чем за несколько месяцев до этого, была невозможна. Не говоря уже о его близких отношениях с Драко Малфоем. Хоть она и выступила в его защиту во время судебного процесса, который способствовал вынесению ему мягкого приговора с испытательным сроком на год, это не означало, что она простила или забыла прошлое.       — А с чего мне этого хотеть? — прошипела она, внезапно разозлившись. — В течение многих лет ты просто стоял и смотрел, наслаждаясь тем, как твой друг высмеивает и унижает меня. Твой отец пытался убить меня, и не один раз. Я для тебя не более чем грязнокровка. Как я вообще могу доверять тебе? — она поняла, что была неправа, в тот момент, когда слова сорвались с её губ. Прежде чем она смогла взять их обратно, он уже был на ногах и возвышался над ней.       — Я никогда этим не наслаждался! — Тео говорил тихо и напряжённо, его лицо было в нескольких дюймах от её лица. — Никогда не обвиняй меня в том, чего я не делал. Это слово никогда не срывалось с моих губ и никогда не сорвётся. Что касается моего отца… — он сжал челюсти, прежде чем продолжить, его голос угрожающе разорвал тишину: — Я не сын своего отца, и ни на мгновение не сравнивай меня с этим человеком. Даже не смей.       Его глаза пристально смотрели в её, его фигура застыла, словно ожидая, что она сделает движение, чтобы ответить или ударить его. Но она не могла этого сделать. Его близость к ней была удушающей. Гермиона чувствовала себя в ловушке, её глаза метались из стороны в сторону, словно ища способ сбежать. Она старалась дышать ровно, когда её сердце заколотилось в груди, кровь прилила к голове, вызывая головокружение и замешательство. Его взгляд сменился с сердитого на обеспокоенный, когда она начала учащённо дышать, и он разжал кулаки и поднял их к плечам.       — Эй, дыши, Грейнджер, — мягко произнёс он, его дыхание обдавало её кожу, и она изо всех сил пыталась восстановить контроль над своим дыханием. — Я не собираюсь причинять тебе боль.       Гермиона крепко зажмурила глаза, качая головой, а сердце бешено колотилось, не давая ей расслабиться. Она задыхалась, борясь с желанием наброситься на него, когда её разум осознал, что она в ловушке и в опасности.       — Пожалуйста, — в конце концов зашептала она, — отойди, — она знала, что никак не сможет успокоиться, пока он был так близко к ней.       Он представлял собой предполагаемую угрозу, и она попала в его ловушку. К счастью, он, казалось, понял ситуацию и отступил от неё на шаг, чтобы дать ей немного пространства. Затем сел обратно на своё место, но на самый край, не сводя с неё встревоженного взгляда.       Гермиона вцепилась в край сидушки, на которой сидела, пытаясь сосредоточиться на моменте. Она пыталась бороться с паникой, клокочущей в её груди, стараясь дышать, повторяя в голове мантру «ты в безопасности, ты в безопасности» и пытаясь убедить себя в том, что в глубине души она знала, что это правда. Если бы он хотел причинить ей боль, он бы уже сделал это.       — Дыши, — мягко призвал он, его голос был едва громче шёпота. — Вдыхай через нос и выдыхай через рот. Забудь обо всём остальном.       Ни в силах делать что-либо другое, Гермиона прислушалась к нему: его спокойный тон притягивал, пока он мягко говорил с ней снова и снова, поощряя её дышать, оставаясь при этом достаточно далеко, чтобы она чувствовала себя в безопасности. В конце концов через несколько минут паника прошла, оставив тупую боль в груди, когда её дыхание пришло в норму. Нотт замолчал, когда она успокоилась, позволяя своему дыханию выровняться в течение нескольких долгих минут, прежде чем она, наконец, снова открыла глаза.       Его взгляд был нежным и извиняющимся.       — Извини, — заговорила Гермиона, сильно покраснев от смущения. — Не знаю, что на меня нашло, — он рассматривал её, а его приподнятая бровь указывала на то, что они оба услышали ложь в её словах.       — Прости меня, — произнёс он, а на его лицо скользнуло нейтральное выражение, когда он откинулся на спинку сидения. — Я не хотел пугать тебя. Тебе не за что извиняться.       Они сидели в тишине несколько неловких минут, пока Гермиона прокручивала их разговор в голове. Она знала, что была несправедлива, вымещая на нём своё разочарование из-за того, что случилось с ней в прошлом. Если она не даст ему шанса, значит, поведёт себя так же плохо, как и люди, с которыми она боролась последние три года своей жизни. Позволив воспоминаниям о них взять верх над ней, она позволит им победить. Вдруг она почувствовала себя очень глупо.       — Нет, ты прав, — признала она, кивнув самой себе. — Я была не права, судя о тебе по поступкам других людей. Война закончилась, и мы… нам всем нужен шанс начать всё сначала, — Гермиона знала, что это будет нелегко — довериться ему и забыть о прошлом. Но в какой-то момент ей нужно было начать переживать войну.       Нотт снова посмотрел на неё, его пристальный взгляд смягчился после того, как он потратил время, чтобы обдумать её слова.       — Я знаю, что произошло в прошлом, Грейнджер, — тихо и мягко заговорил он, и она знала, что он прилагает усилия, чтобы не напугать её снова. — Давай не будем притворяться, что это не так. Но я не прошу тебя доверять мне. Я прошу дать мне шанс заслужить это доверие.       Её глаза цвета мёда безмолвно встретились с его глазами, ища в них признак неискренности. Она не нашла ни одного. В итоге она кивнула.       — Я думаю, что могу тебе его дать, — мягко улыбнулась она.       Сделав глубокий вдох, полный решимости, Гермиона протянула ему руку. Она была шокирована, когда на его лице появилась искренняя улыбка, а затем он взял её маленькую руку в свою удивительно тёплую и пожал её мягко, но твёрдо.       — Теперь, я думаю, пришло время нам сесть и разработать график патрулирования префектов, м? Я бы не хотел, чтобы моя коллега подумала, что я уклоняюсь от своих обязанностей, — он ухмыльнулся, и она не смогла не закатить глаза от его резкой смены настроения. Может быть, они вдвоём могли бы как-нибудь всё уладить.

***

      К удивлению Гермионы, они с Ноттом довольно хорошо поработали вместе в течение следующего часа или около того. Им удалось разработать график патрулирования на весь новый семестр, и у них было время обсудить, что сказать префектам, прежде чем те войдут в купе старост для их обычной первой встречи. Она была приятно удивлена, обнаружив, что когда предоставлялась такая возможность, Тео был вдумчив и внимателен к расписанию и потребностям других людей. Дважды он напоминал ей, что некоторые старосты не будут доступны в установленные дни по таким причинам, как квиддич или дополнительные занятия. Она никогда бы не подумала, что он уделял так много внимания людям за пределами Слизерина. Это заставило её задуматься, какие вещи он замечал в ней за эти годы.       Теперь он стоял рядом с ней, впервые обращаясь к их префектам.       Когда Гермиона оглядела небольшую толпу, собравшуюся в их купе, то заметила, что присутствовали все, кроме одного — Драко Малфоя. По её спине поползли мурашки разочарования. Неужели он не понимал, как важно для него быть здесь? Она была удивлена, что ему вообще разрешили вернуться в Хогвартс, учитывая домашний арест, которому подверглись он и его мать. Но она была ещё больше удивлена, что профессор Макгонагалл позволила ему вернуться на должность префекта. Несмотря на то, что она выступила в его защиту во время судебного процесса, его действия всё равно привели к судьбоносным последствиям. Хотя Нарцисса Малфой и её сын избежали приговора к пожизненному заключению, имя Малфоев было практически разрушено. Поскольку подробности, касающиеся того, что произошло в поместье Малфоев во время их захвата, или того, что произошло в лесу в ночь битвы за Хогвартс, не были разглашены за пределами зала суда, большинство волшебного населения были возмущены тем, что они оба вышли на свободу. В результате чего Гермиона ошибочно предположила, что Малфой и его мать затаятся на некоторое время.       Тот факт, что он решил вернуться в Хогвартс, был для неё абсолютной загадкой, что делало его отсутствие на их первой встрече ещё более нелогичным. Если у него и была какая-то надежда изменить мнение людей о нём, то это, конечно, был неправильный способ добиться этого. Его очевидное отсутствие приверженности своим обязанностям префекта в их первый день возвращения просто ошеломляло. Она знала, что они с Ноттом были относительно близки, и он не упомянул, что Малфой не будет присутствовать. Так где же он, чёрт возьми, был?       Гермиона уже собиралась присоединиться к Нотту в его речи, когда дверь открылась, и знакомый блондин, наконец, вошёл в купе. Она нахмурилась, готовясь огрызнуться на него за опоздание, когда заметила его внешний вид. Его губа была разбита. Правый глаз начал наливаться синяком, а щека припухла. Волосы были в беспорядке, а одежда растрёпана. Этот образ был далёк от безупречно одетого Малфоя, которого она привыкла видеть.       — Прошу прощения за своё опоздание, — произнёс спокойно Малфой, без намёка на сарказм. Говоря это, он кивнул в сторону неё и Нотта, прежде чем сесть. Он решительно уставился на противоположную стену, не обращая внимания на многочисленные пары глаз, устремлённых на него.       Глаза Гермионы метнулись к Нотту в немом вопросе, но он демонстративно избегал встречаться с ней взглядом. Верно, вздохнула она. Кажется, пришёл её черёд говорить.       — Извинения приняты, Малфой, и спасибо, что присоединился к нам, — спокойно сказала она, снова привлекая к себе всеобщее внимание. — Как мы уже говорили, новый год в Хогвартсе вот-вот начнётся, и никогда ещё единство между факультетами не было более важным. Я знаю, что многие из вас были там в прошлом году во время битвы.       Она сделала паузу, так как многие глаза опечалились и посмотрели в пол.       — Мне не нужно рассказывать вам о тех жертвах, которые были принесены. Мы все очень много потеряли. Вот почему этот год в Хогвартсе очень важен. Мы должны проявлять единство и преданность друг другу, независимо от того, к какому факультету принадлежат наши ученики. Хогвартс — наш дом. Безопасное место для юных ведьм и волшебников, чтобы отточить своё мастерство и узнать, кем они должны быть, не опасаясь осуждения со стороны других. Мы должны праздновать победы друг друга, иначе каждая жизнь, которая была принесена в жертву, была напра… — но тут Гермиону прервал знакомый голос.       — Как ты можешь такое говорить? — сердито заговорил Терри Бут. — Боже, Гермиона, как ты можешь просить нас об этом, когда такие, как он, сидят в этой комнате? — он указал пальцем в сторону Малфоя, держа палочку наготове в другой руке.       Гермиона ахнула, удивленная его внезапной вспышкой. Это был не тот тихий когтевранец, которого она знала. Она также была удивлена, увидев, что Малфой почти не отреагировал. Она ожидала увидеть его палочку, направленную в лицо Терри, но вместо этого он медленно повернул голову, встретив взгляд Терри своим собственным холодным.       Внезапно Нотт, казалось, обрёл дар речи.       — У вас какие-то проблемы, мистер Бут? — вкрадчиво спросил он, его голубые глаза опасно сверкнули. Гермиона заметила, что хоть Малфой и не отреагировал на угрозу, зато Нотт держал свою палочку в руке, защищая своего товарища по факультету. Она знала, что пришло время вмешаться.       — Спасибо, Нотт, — произнесла она, мягко положив ладонь на его руку в знак предупреждения, — но я думаю, что Терри обращался ко мне. Позволь мне разобраться с этим, — Нотт опустил палочку, но его глаза не отрывались от когтевранца.       Сделав глубокий вдох, Гермиона повернулась, чтобы обратиться к своему некогда бывшему товарищу по ОД.       — Я говорю всё это, Терри, потому что это правда, — она заговорила спокойно и отчётливо. — Мистер Малфой имеет такое же право находиться здесь, как и все вы, — все взгляды были устремлены на неё, но никто не был удивлён больше, чем обладатель серых глаз, которые на мгновение встретились с её взглядом.       Гермиона продолжила свою речь, встречаясь взглядом с каждым учеником, сидящим перед ней.       — Малфой — префект Хогвартса и был им с пятого курса, так же, как и ты, если я правильно помню, — в частности, она нацелилась на Терри. — Теперь, хоть у тебя и могут быть некоторые опасения относительно мистера Малфоя и прошлых событий, я спешу напомнить, что мистер Малфой предстал перед Визенгамотом и был оправдан по выдвинутым против него обвинениям. Я надеюсь, что ты окажешь некоторое доверие нашему Министерству и его решениям.       — Мы не доверяем не Министерству, Гермиона, — тихо заговорил Эрни Макмиллан. — Если он так невиновен во всём, то почему находится на испытательном сроке и под домашним арестом?       — Никто не говорил, что я невиновен, — тихо прошипел Драко, впервые заговорив, но Гермиона продолжила за него.       — Потому что, Эрни, к сожалению, мистер Малфой связан с определёнными волшебниками, которых Министерство считает опасными, как для общественности, так и для самого мистера Малфоя. Министерство сделало свои решения относительно семьи Малфоев достаточно ясными, и вам следует помнить, что у этих людей гораздо больше власти и знаний, чем у вас, что делает их намного более квалифицированными, чтобы принять правильное решение, — Гермиона уже теряла терпение. — К сожалению, передвижения мистера Малфоя ограничены для его собственной защиты и для того, чтобы остальной мир чувствовал себя более непринуждённо, но я уверена, что вы все сделаете всё, что в ваших силах, чтобы облегчить это бремя.       — Я скажу это только один раз, — чётко продолжила она, её голос не оставлял места для возражений. — Мы все пострадали от этой войны. Мы потеряли друзей, любимых… и сокурсников. И всё из-за безумца, который думал, что семейное происхождение и чистота крови — это самое главное. Многие из вас стояли плечом к плечу со мной в тот день, защищая мир, в котором людей можно судить по их собственным заслугам, а не по тому, что они не могут контролировать. Мне больше нечего сказать, кроме того факта, что я магглорождённая, и я надеюсь, что ни у кого в этой комнате нет с этим проблем.       — Ну, конечно же, нет, Гермиона, — серьёзно сказал Терри.       Она улыбнулась ему, прежде чем продолжить.       — Тогда вы также поймёте, что мистер Малфой тоже не выбирал свой статус крови. Или поведение своей семьи. Если мы будем судить наших сокурсников по преступлениям их родителей, то будем ничем не лучше монстра, которого победили прошлой весной.       Печальное молчание наполнило воздух, пока префекты обдумывали её слова. Терри выглядел смущённым и пристыженным своей вспышкой, мягко кивая тому, что, как он знал, было правдой. В конце концов, он посмотрел на блондина, который снова уставился в стену.       — Наша староста права, — вздохнул он. — Не знаю, смогу ли я когда-нибудь доверять тебе, Малфой. Но я готов оставить прошлое в прошлом и сделать то, что правильно для младшего поколения, — Малфой повернул голову к Терри, его серые глаза мгновение наблюдали за ним, а затем он кивнул в знак понимания.       — Я здесь, чтобы выполнить свою работу, Бут, и закончить свой последний год. Так же, как и ты, — заговорил он, на этот раз его голос не звучал протяжно. — Я буду выполнять обязанности, которые от меня требуются, — Гермиона удовлетворённо улыбнулась. Неплохо для начала.       — Что ж, я думаю, на сегодня достаточно ажиотажа, — заговорил Нотт; напряжение, наконец, покинуло комнату. — Теперь вы все можете вернуться в свои купе и насладиться последними несколькими часами со своими друзьями. Пожалуйста, не забудьте переодеться в мантии, прежде чем мы приедем.       Гермиона молча наблюдала, как купе начало пустеть, пока не остались только она, Нотт и Малфой. Она видела, как между парой, казалось, начался невысказанный разговор, прежде чем она тихо прочистила горло.       — Я могу уйти, — тихо предложила она, — если вы хотите немного уединиться, — две пары серых и голубых глаз оторвались друг от друга, чтобы посмотреть на неё. Нотт покачал головой, в то время как Малфой нахмурился в замешательстве.       — Нет, Грейнджер, тебе не нужно уходить. Это твоё купе, — сказал Нотт, и Гермиона закатила глаза.       — И твоё, Нотт. Что означает, что твои друзья тоже приветствуются, — Гермиона вздохнула, когда они оба посмотрели на неё так, словно она сошла с ума.       — Все ушли, Грейнджер. Тебе больше не нужно притворяться, что ты меня не ненавидишь, — сказал Малфой, хотя ему не хватало его обычной язвительности. Вместо этого его голос звучал почти… горько?       — Я никогда не ненавидела тебя, Малфой, — ответила она, и он усмехнулся. — Это правда, — настаивала она, разочарованно скрестив руки на груди, когда он снова повернулся, чтобы посмотреть на неё. — Я никогда не ненавидела тебя, и если бы ты в какой-то момент за последние семь лет вытащил голову из задницы, то знал бы это!       Нотт подавил смешок на её вспышку, решив сесть и понаблюдать за разворачивающейся драмой. Малфой просто сидел, недоверчиво глядя на неё.       — Что ты?.. — Малфой покачал головой, казалось, не зная, что сказать. Чем дольше он смотрел на неё, тем больше его серые глаза превращались из прищуренных и сердитых в озадаченные и растерянные. — Я не понимаю, — наконец признался он, на вид расстроенный.       Гермиона вздохнула, пожав плечами в знак поражения, и села в нескольких футах от Нотта.       — Это ты всегда ненавидел меня, Малфой. Не наоборот. Ты, твой отец… это у твоего мира были проблемы со мной, — пробормотала Гермиона после некоторых мгновений тишины. — Я никогда это не начинала. Я никогда не нападала на тебя и не оскорбляла.       — Ты отдавала столько же, сколько получала, Грейнджер, — напомнил он ей, и её глаза вспыхнули гневом.       — Потому что ты был зловредным! — она сверкнула глазами. — Я не собиралась позволять тебе заставлять меня чувствовать себя мусором, которым ты меня считаешь, — он вздрогнул от её тона.       — Я не думаю, что ты мусор, — прошипел он, и настала её очередь смеяться. — Я серьёзно, Грейнджер, как, чёрт возьми, я могу так думать?       Её карие глаза встретились с его в замешательстве. Она ожидала увидеть гнев, но вместо этого он смотрел серьёзно, практически умоляя её понять.       — Ты самая чертовски умная ведьма, которую когда-либо видел наш мир, разве ты этого не понимаешь? — продолжил он, сжав кулаки. — Разве ты не понимаешь, что это значит? — она в замешательстве покачала головой, и он разочарованно зарычал. — Это значит, что всё, чему учил мой отец… каждое действие, которое я предпринял против тебя… было ошибкой. Я был неправ. Всё это дерьмо о том, чтобы держать волшебное общество избирательным, и все уроки, которые мой отец давал о чистоте крови… всё это чушь собачья. И мне жаль, Грейнджер, — добавил он, шокировав Гермиону даже больше, чем она считала возможным. — Я не извинялся за многие поступки в своей жизни и не часто верю в сожаления. Но я сожалею о том, как с тобой обращался.       Она долго ничего не говорила, онемев от потрясения. В конце концов молчание, должно быть, стало слишком долгим, так как он снова заговорил:       — Знаю, ты никогда не сможешь простить меня. Я не прошу тебя об этом, Грейнджер. Я просто хотел… — он замолчал, когда она подняла руку и покачала головой.       — Мы были детьми, — неторопливо начала она, поднимая свои карие глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. Она впервые заметила, что, несмотря на то, что его глаза были ледяного серого цвета, они не были холодными, как они всегда думала. Она глубоко вздохнула и продолжила ход своих мыслей. — Мы были просто детьми, втянутыми в проблемы и предрассудки других людей. Так что… я прощаю тебя за прошлое, Малфой. Я не держу на тебя зла и сделаю всё возможное, чтобы основывать свои суждения на твоих действиях в дальнейшем. Я лишь надеюсь, что твои предубеждения тоже останутся в прошлом.       — Мои предубеждения были похоронены давным-давно, — его голос был не громче шёпота, и она заметила, как он слегка дёрнул левой рукой.       Гермиона не сомневалась, что его суждение изменилось в тот день, когда его заклеймили. У неё возникло внезапное желание протянуть к нему руку, положить её на то место, где, как она знала, была Чёрная метка. Но она не поддалась. Это был Малфой. И хотя они пришли к какому-то взаимопониманию, они были далеки от друзей.       Однако Гермиона продолжала смотреть на него, её глаза переместились с его рук на повреждения на его лице. За всей этой драмой она практически забыла, что он ранен.       — Что с твоим лицом, Малфой? — тихо спросила она. На его губах появилась знакомая ухмылка, и Гермиона не могла не подумать, что это, должно быть, было больно.       — Не все были так снисходительны, как ты, Грейнджер, — ответил он. — Уверен, вы в Гриффиндоре решаете проблемы спокойными словами и рукопожатиями. Внизу, в подземельях, всё делается немного по-другому.       — Ты хочешь сказать, что это с тобой сделали слизеринцы? — недоверчиво ахнула Гермиона.       Малфой рассмеялся над её удивлением, хотя и не недоброжелательно. Казалось, он находил забавным, что она была так потрясена тем, что его факультет поступил так со своим собственным принцем.       — Нотт, я надеюсь, ты с этим разберёшься, — Гермиона посмотрела на своего товарища по главенству, который с любопытством наблюдал за обменом репликами. Он поднял бровь, взглянув на неё, но ничего не сказал. — Выглядит плохо, Малфой, позволь мне это исправить, — сказала она; её властная сторона взяла верх, когда она вытащила свою палочку.       — Нет! — два волшебника возразили одновременно, заставив её подпрыгнуть.       Гермиона посмотрела на них в замешательстве, когда Нотт двинулся к ней, чтобы остановить её, в то время как Малфой неловко отодвинулся от неё. Она проглотила ком, который образовался у неё в горле из-за их отказа.       — Конечно, — произнесла она натянуто, вставая и отходя от него. — Ты бы не хотел, чтобы грязная магглорождённая помогала тебе. Я просто думала, что наше взаимопонимание продлится больше пяти минут, — она стиснула зубы, когда её глаза наполнились слезами. Чёрта с два она позволит двум змеям увидеть, как она плачет. Они показали своё истинное лицо.       — Грейнджер… — начал было Малфой, но затем вздохнул и замолчал. Не говоря больше не слова, он встал и открыл дверь купе, исчезнув в суматохе поезда, даже не оглянувшись.       Хлопнувшая дверца купе нисколько не успокоила чувство обиды Гермионы. После всего, через что они прошли, она действительно почувствовала, что они действительно ступили на правильную дорогу и, возможно, получили шанс быть вежливыми друг к другу. Но всё это было ложью, и она попалась на эту удочку. Крючок, леска и грузило. Она не смогла сдержать несколько слезинок, которые скатились по её щекам. Не имело значения, что к настоящему времени она уже привыкла к тому, что её отвергали такие люди, как Малфой. После всех этих лет это всё причиняло боль.       Она поспешно вытерла слёзы, вспомнив о другом слизеринце, который всё ещё был в комнате. За год, проведённый вдали от Хогвартса, она забыла, каким тихим мог быть Теодор Нотт, когда хотел. Он мог оставаться практически незаметным в любой комнате, если захочет. Она не сомневалась, что в другой жизни из него вышел бы хороший вор.       Прямо сейчас Гермиона ничего так не хотела, как чтобы он последовал за своим другом детства в коридор и оставил её в покое. Но удача была не на её стороне, так как несколько мгновений спустя он скользнул через скамью и сел рядом с ней.       — Ты ошибаешься, Грейнджер, — произнёс он тихо и мягко, как будто не хотел её злить.       — Прошу прощения? — её тон стал жёстче, а карие глаза вспыхнули на него в негодовании. Его океанские омуты встретились с её взглядом спокойно, почти сочувственно.       — Ты не могла исцелить Драко, потому что сделала бы только в сто раз хуже для него, — начал он торопливо объяснять, проводя рукой по своей копне кудрей на голове, пока говорил. — Он не солгал, когда сказал, что слизеринцы справляются с вещами иначе, чем другие факультеты. У нас старые правила… старые законы, которым мы следуем. Драко избили, потому что в глазах нашего факультета он предал нас. Был ли он прав или нет, это не имеет к этому никакого отношения, — продолжил он, а Гермиона издала возмущённый звук при его признании.       — Мы уже обсуждали, что я не придаю никакого значения всей этой чепухе о чистоте крови. Дело не в этом. Речь идёт о верности. Какими бы хитрыми ни были слизеринцы, наши правила требуют верности друг другу. Ходят слухи, что Драко, возможно, не был так предан старинному роду, как следовало бы. Не имеет значения, если эта верность включала в себя следование за маньяком-полукровкой в крестовом походе за убийствами. Согласно старым правилам, он предал своих и должен быть наказан за это. Он должен носить эти «отметки» в качестве искупления. Если бы ты исцелила его, в следующий раз они бы сделали в два раза больнее.       Гермиона почувствовала тошноту.       — Что это за идиотская логика такая? — спросила она, не в силах сдержаться. Она не хотела, чтобы это прозвучало осуждающе.       По тому, как Нотт говорил, она могла сказать, что это было не то, чем легко поделиться с людьми за пределами элитного общества, которые составляло большую часть Слизерина. То, что он доверил ей эту информацию, много значило, но она изо всех сил пыталась осознать это.       К счастью, он, казалось, не обиделся на её возмущение. Вместо этого он печально улыбнулся, прежде чем ответить.       — К сожалению, та, что держит «жирных котиков» на вершине. Это работало как что-то священное на протяжении многих поколений. Независимо от того, была ли война проиграна или нет, есть много людей, которые не хотят отказываться от всего этого. Я не говорю, что это правильно. Изменения нужны. Но… как говорят магглы? Рим не был построен за один день? — он пожал плечами, словно ему было всё равно, правильно это высказывание или нет.       Гермиона ухмыльнулась, довольная тем, что слизеринец явно не был полностью не осведомлён о мире магглов. Она постепенно начинала понимать, что в тихом слизеринце было гораздо больше, чем она думала сначала. Однако что-то пришло ей в голову, и она не смогла сдержать свой вопрос:       — Но ты тоже один из «Священных двадцати восьми», — медленно произнесла она, обдумывая, как правильно сформулировать свой вопрос. — Как получилось, что твоё лицо осталось целым? — она ожидала, что он рассмеётся, но вместо этого её встретила тишина.       Гермиона посмотрела на него, карие глаза встретились с голубыми, и она удивилась, увидев в них печаль.       — Некоторые из нас годами разочаровывали своих отцов, Грейнджер. Для некоторых из нас война — не первый случай, когда мы предаём свой род, — тихо ответил он с горькой улыбкой на лице.       Она знала, что за этим кроется нечто большее, чем то, что он говорит, но Гермиона также знала, что сейчас не время настаивать. Она вздохнула.       — Ты веришь в старые законы? — Гермиона не смогла сдержать слов, которые сорвались с её губ. Если бы кто-то сказал ей накануне, что через двадцать четыре часа она будет сидеть в Хогвартс-экспрессе и вести глубокий разговор с Теодором Ноттом о правилах чистокровности и обществе, она бы купила этому человеку билет в один конец до Святого Мунго.       — Нет… — признался он, проводя пальцами по волосам. Она заметила, что он делал так, когда испытывал стресс. — По крайней мере, не по большей части. Но… я верю в преданность. Я верю в свой факультет и в благородный дом Ноттов, независимо от того, что мой отец сделал с нашей репутацией. Да, общество нуждается в изменениях. Но нам также нужно, чтобы старые дома устояли. Дом Малфоев должен выстоять. Так что Драко должен понести своё наказание, а мы не должны этому препятствовать. Ты понимаешь, о чём я говорю?       Его голубые глаза впились в неё, и у Гермионы возникло тайное подозрение, что, возможно, её склонность вмешиваться, когда она чувствовала, что другие в опасности, была ещё одной чертой, которую тихий слизеринец перенял за эти годы. Она покраснела, чувствуя себя незащищённой.       — Нет, я не понимаю, — призналась она, разочарованно нахмурившись. — Но… неудивительно, это ведь не совсем моя область знаний, — она хихикнула, удивив и себя, и Нотта, который усмехнулся вместе с ней. — Так что я последую твоему примеру в этом.       — Драко сильный, — он пожал плечами. — Потребуется гораздо больше, чем избиение, чтобы уложить его на лопатки.       — У меня есть ещё один вопрос, — сказала Гермиона, не в силах держать себя в руках. — После этого я обещаю, что оставлю эту тему.       Нотт приподнял бровь, ожидая, когда она продолжит.       — Если ты веришь в преданность своему факультету… тогда почему ты тоже не злишься на него? — она не пыталась посеять между ними ссору. Просто пыталась разобраться в той волне знаний, которой её подвергли слизеринцы.       К счастью, ответ на этот вопрос показался ему простым.       — Потому что я предан Драко, — легко ответил он, неторопливо вытягивая свои длинные ноги. — Он не единственный слизеринец, у которого отец — безумный ублюдок. Ещё очень давно мы заключили договор, что всегда будем защищать друг друга в первую очередь. Я никогда не предам это.       — Почему Малфой ничего не сказал? Почему он просто ушёл? — задумалась она, не собираясь озвучивать свои мысли.       — Ты действительно об этом спрашиваешь? — поинтересовался Нотт неодобрительным тоном. — Грейнджер, ты сказала ему, что принимаешь его извинения и двигаешься вперёд. Затем, не прошло и пяти минут, как ты обвинила его в дистанцировании из-за твоего статуса крови. С его точки зрения, то, что ты приняла его извинения, было ложью, — Гермиона мгновенно почувствовала себя ужасно.       — Я не хотела, чтобы это выглядело так. Я не знала… Я думала, это он солгал, — она разочарованно вздохнула, на самом деле у неё не было веского оправдания. — Видимо, старые привычки умирают с трудом. Я идиотка, — она была шокирована, когда Нотт рассмеялся.       — Нет, ты не идиотка, Грейнджер, — усмехнулся он. — Ты можешь быть кем угодно, но идиотство в список не входит. Драко не мог ожидать, что ты узнаешь настоящую причину, и неудивительно, что ты пришла к такому выводу. Семь лет не могут быть стёрты за пять минут. Но Драко теперь не вернётся, а мы уже почти в Хогвартсе. Пора надевать наши мантии. Я уверен, что у тебя ещё будет время всё исправить позже.       Она ахнула, не осознавая, сколько времени прошло с тех пор, как они начали свой разговор. С Ноттом было на удивление легко болтать.       Он встал и взял свой чемодан, поворачиваясь к двери, чтобы дать ей немного уединения, чтобы переодеться, когда Гермиона протянула руку, останавливая его.       — Эй, Нотт? Я рада, что ты второй староста. Может быть, это хорошо, что кто-то на… обеих сторонах линии. Я имею в виду, пока ещё есть эти прочерченные линии. Я думаю, мы хорошо сработаемся вместе, — честно сказала она, и на его лице появилась лёгкая улыбка.       — Просто Тео, — мягко сказал он. — И я рад, что ты так думаешь, Гермиона.       Он повернулся и вышел из купе, оставив её стоять там, улыбаясь. Может быть, в конце концов, этот год не будет таким одиноким.