Падение

Когти Баки одну за другой быстро поддели пуговицы прюиттовской ширинки, и вот уже только тонкая ткань исподнего отделяет его от вожделённой налитой плоти. Баки казалось, что каждое её содрогание прокатывается в воздухе, ударяя в нос и сдвигая что-то в мозгу. Острый мускусный аромат одурял, и Баки не сразу понял, что высунутым языком лижет влажное пятно на ткани, туго обтягивающей головку. Согнувшись и сдавленно ахнув, Прюитт попытался оторвать его от себя, но вместо волос ухватил за рога. Слабого сопротивления хватило только оттянуть и запрокинуть голову Баки. Тот медленно проскользил взглядом вверх, и ответный взгляд Прюитта ударил пощёчиной, отрезвив, — в карих глазах лейтенанта ясно читалось, как низко пал Баки. Герой войны кончился. Остался лишь монстр, чудовище с бездушными чёрными глазами, задыхающееся от грязной потребности. К несчастью, проблеск ясности тут же погас. Рывок за рога отозвался в паху сладкой судорогой, кровь бурлила, и только одно могло утолить этот жар. Прикусывая клыками распухшую губу, Баки большим пальцем начал массировать основание человеческого члена. Рот морпеха приоткрылся, зрачки расширились, и следующий рывок втиснул Баки лицом в пах. И… — О да, блядь, да!.. — проскулил Баки, жадно-нетерпеливо покусывая и обсасывая твёрдый ствол прямо сквозь ткань, скорей потянул исподнее вниз, губами поймал упруго выскочившую головку, обвил удлинившимся языком ствол, ловко направив в рот — и замычал, теряя себя в наслаждении. Прюитт хватал воздух, пытался что-то сказать, но выдыхал только стоны, по-прежнему крепко держась за рога, и как только Баки нашёл ритм, Прюитт подхватил, начав качать его голову вперёд и назад, стремясь вдавиться поглубже. Перестав сдерживаться, Баки поплыл, отдавшись влечению. Толчок в расслабленное горло, скольжение назад. Толчок и назад… Толчок — сглотнуть, обжимая, с привычной лёгкостью вдохнуть носом горячий мускус с курчавых волос — назад на выдохе проводить языком. С каждым сокращением горла всплеск удовольствия Прюитта отдавался у Баки внутри, будто они оба сплелись нервами; ощущения удвоились. Левой рукой Баки крепко, но нежно сжимал его бедро, поддерживая и не давая упасть, правой баюкал и ощупывал Прюитту яйца. Начисто забыв о сопротивлении, Прюитт раздвинул ноги и подмахивал с жадной торопливостью подростка, нетерпеливо поощряя исследования Баки. Его бедра уже подрагивали, он тяжело дышал и лишь временами мотал головой и глухо стонал, когда боль от ран пробивалась сквозь дымку блаженства. Остатки разума покинули Баки, суккуб в нём взял верх. В эти минуты, слившись воедино с партнёром, погрузившись в общий экстаз, он был далёк от человечности как никогда. Он охотился за оргазмом партнёра, шёл по следу, обострённым до предела чутьём находя всё, что заставляло того поджимать на ногах пальцы, притягивать суккуба к себе, стеная и задыхаясь, и посылая по их телам искрящие токи страсти. Он был не знающим пощады зверем в гоне; владеющая им тяжёлая похоть обрела телесную форму. По-животному замычав, человек задрожал всем телом в преддверии оргазма, рот приоткрылся, пальцы едва не соскользнули с рогов... Спустя мгновенье, длившееся целую вечность, он выгнулся, яростно рванув за рога, и с криком извергся. Суккуб сомкнул губы, впивая жидкий заряд, и последовал через край. Его наполнило, словно чашу, он впитал каждую драгоценную каплю, словно принял причастие в обжигающем возносящем порыве экстаза. Ненасытный скотский инстинкт требовал подмять и выжать до последней капли, но на краю сознания панически забилось: «Нельзя, человек уже ранен, он не выдержит!» Он отвалился от обмякшего человека, судорожно хватая ртом воздух. Разбухший член ныл и подёргивался в штанах, Баки всё ещё трясся от возбуждения, но исцеляющее тепло уже наполнило раны, унося боль. Как только Баки убрался, Прюитт, точно так же задыхаясь, повалился на пол и разбито завозился в попытке отползти. — Что… что ты сделал? — он почти взвизгнул, с ужасом следя за Баки пустым, странно остановившимся взглядом. Баки будто ледяной водой окатило. — О господи… — Он согнулся от мгновенной волны тошноты. Стоило рассеяться помутнению гона, с удвоенной силой вгрызлись отвращение и стыд, и даже приятное покалывание заживления не делало легче. Ни разу до этого он не терял над собой контроль рядом с кем-то, кто его не хотел. И пусть заперла их тут вместе Гидра, это пятно с совести было не смыть. Проклятый Лукин прав… Разве можно как ни в чём не бывало вернуться домой — после такого? Он не мог посмотреть на Прюитта. — Прости. — Слова кололи своей несуразностью, недостаточностью. — Я ничего не мог с этим сделать. Я не хотел… тебя заставлять… Я… — Ты чудовище! — перебив, истерически выкрикнул тот. Выстрел ранил бы меньше. Пока Баки нащупывал какой-то ответ, Прюитта прорвало, слова полились сумбурным потоком, взгляд широко распахнутых глаз заметался по камере, как будто тот что-то искал. — О боже, и я таким стану?!. Баки уже видел такое на фронте после особенно жестоких боёв и обстрелов. Прюитта накрывала боевая усталость. Баки дёрнулся было помочь, но тот метнул на него дикий взгляд и захрипел, начав задыхаться. Баки отшатнулся, ударившись спиной в стену, хвост сам собой плотно обвил ноги. — Не знаю, — сипло прошептал он и скорее добавил: — Навряд ли... Проклятье, я не хотел! — Он схватился за голову. Вцепился в волосы и рванул, изнывая от ненависти и отвращения к себе. Вдруг морпех начал дёргать повязки, но грязные скользкие пальцы срывались. — Ты что творишь?.. — Баки уставился на Прюитта, у которого побежали слёзы бессилия. — Прекрати, ты же ранен! — Всё полетело в тартарары — из-за него! Иисусе. Он должен был помочь, исправить хоть что-то… Он не мог исправить всё, но хоть что-то! — Нет-нет-нет-нет… — Прюитт затрясся, когда Баки шагнул к нему, а в следующий миг подскочил и отчаянно замахнулся, метя в челюсть. Баки даже не дёрнулся: заслужил. И это, и большее. Но удар у обессиленного человека вышел слишком слабым и смазанным, всего лишь толчок для Баки с его закалённой шкурой. В груди едко вскипали сожаление и ненависть к себе. Никак ничего не исправить. Никак не вытянуть себя из ямы, в которую его швырнули. Он хотел боли. Нет. Тогда просто начнётся очередной гон. Нет, он хотел смерти. — Отвечай, будь ты проклят! — выкрикнул Прюитт, ударяя с левой уже с каким-то надрывным азартом. Баки ждал третьего удара, но морпех рухнул назад на скамью, со всхлипом закрыв лицо руками. Баки упал рядом с ним на колени и вздрогнул, когда тот разразился рыданиями. Баки его понимал. — Я не хочу с тобой драться. Не хочу… не хотел такого, — он осёкся, сглатывая подступившую тошноту. — Вот бы ты мог меня убить… — выдохнул он чуть слышно. Скрежет ключа в замке дальней двери разрушил момент. Баки развернулся, увидев вошедшего Лукина с двумя новыми лбами в охране, и мгновенно вскипел от его довольной усмешки. О, он стесал бы её когтями!.. Подавившись рыданием, Баки вскочил и с горящими глазами бросился на прутья решётки. — Скоты! — надсаживаясь заорал он, направляя терзающие его ярость и отвращение на настоящих виновников. — Ебанутые наци-садисты! — Ну-ну, — невозмутимо отозвался Лукин, пересекая помещение в несколько широких шагов. Он встал у решётки и заложил руки за спину. — Виноват только ты сам. На что ты рассчитывал, оставляя координаты своим драгоценным союзникам? — Что?.. — просипел Прюитт так, будто ему только что двинули под дых. Проклятый Лукин специально говорил по-английски. — О, так ты его даже не просветил? — Лукин холодно ухмыльнулся. — Слишком стыдно за то, что ты тут устроил? И вправду думал, что тебя с помпой доставят домой, пропавшего и свежеобретённого героя войны? И что всё будет прекрасно? Не думал о том, что произойдёт в один прекрасный момент? Пострадаешь, проголодаешься, потеряешь контроль. И возьмёшь своё даже у того, кто не захочет давать — вот как сейчас. Баки разглядывал свои сапоги и молчал. — Итак, подобьём-ка итог… Нет! Баки вскинулся, в рычании кривя губы и сжимая кулаки. — Не смей, ты!.. — Сомнительно, — Лукин не дал закончить, — что твоё правительство удобно закроет глаза на сегодняшнее массовое убийство. У меня достаточно свидетельств, которые в твоей стране гарантируют тебе смертную казнь как предателю. Друзья, семья, все, кто ещё помнит тебя героем, узнают, каким ты стал монстром. У Прюитта вырвался сдавленный звук. Баки не мог заставить себя оглянуться, чтобы увидеть выражение его лица. — Да убей ты меня!.. — взревел Баки, — а его отпусти! Они уже знают, где эта база — он не опасен! В этот раз Лукин усмехнулся удивлённо и насмешливо. — Ну вряд ли. Ты слишком ценен, а он... скажем так, много видел. Тебя, например. Глупый риск — не моё, и потому убей его, демон. Это приказ. — Лукин скомандовал с непринуждённой небрежностью, словно заказывал гамбургер. Клетка закружилась. Кишки смёрзлись в ком. Каждый раз, когда Баки думал, что уже достиг дна, как проваливался ещё глубже. Спасения не было. Нет. Прюитт вдруг оказался перед ним, всего в нескольких дюймах, а Баки даже не понял, как к нему подошёл. Господь милосердный, останови меня! Срази меня! Я не хочу!.. — Нет! Барнс, не надо!.. — побелевший Прюитт умоляюще вскинул руки. — Я буду молчать!.. — Прости... я... я ничего не могу... не могу остановиться... Я быстро… без боли. — Одна ладонь Баки уже легла Прюитту на подбородок, вторая накрыла макушку. В последние секунды страх сошёл с лица Прюитта, сменившись жгучим презрением. Он плюнул Баки в лицо. — Слава богу, Капитан Америка умер раньше, чем узнал, что ты вот такой! Подумать только, он называл героем — тебя!.. Руки Баки коротко дёрнули, и шея Прюитта хрустнула. Вздрогнув в спазме немого рыдания, Баки опустился на колени, не выпуская из рук безжизненное тело. Вжался лицом в ёжик волос. Я не достоин даже касаться его. Я виноват во всём. Я привёл его сюда. Я уничтожил его отряд, а его изнасиловал и убил. Он оторвался от Прюитта, загнанно всхлипывая вгляделся в его лицо. В карих глазах застыло обвинение, не отпустив Баки даже после смерти. Баки не мог не смотреть: он не заслужил пощады. — Да ладно, будто тебе не полегчало? — с деланным удивлением цокнул Лукин. — После того, что он видел, и что ты с ним сделал, так лучше. И тебе, и ему. — Нет. — Баки поперхнулся, снова почувствовав кислую горечь. — П-пошёл ты, — с угрозой выплюнул он. — Думаешь, я рад его смерти? Да мне до тебя далеко. — Фэрбенкс был неправ, дав тебе слишком много свободы. — Рядом с Баки со звоном ударились об пол знакомые наручники с глифами. — Надень их. Это приказ. Стиснув зубы, Баки прожигал Лукина вызывающим взглядом, заковывая себя резкими, рублеными движениями. С щелчком второго наручника конечности вмиг ослабели, но не бушующие в груди ярость и стыд. — Решим, что с тобой делать, но сперва… — Лукина прервал шум в коридоре, и в подвал ворвался запыхавшийся красный Фэрбенкс. Господи, до чего Баки дошёл, если при виде него в груди трепыхнулась надежда! — Какого… Лукин! Почему не сообщили, что атака отбита?! О высшие силы, я узнал об этом из вторых рук, от Соколова! — Его взгляд обежал окровавленного грязного Баки в драной одежде и замер на лежащем перед ним трупе. — Фэрбенкс! Господи, вытащите меня отсюда скорее!.. — отчаянно вскричал Баки. — Что он делает тут, внизу? И кто это с ним? — Фэрбенкс развернулся и пошёл к Лукину, промокая лоб носовым платком. Лукин не ответил, глядя на него с каменным равнодушием. — Лукин, вы меня слышите? Это была последняя капля. Намеренно игнорируете меня? Занимаясь тут… во имя инферно, что вообще вы с ним делали? Это не ваш проект! — Он сердито ткнул пальцем Лукину в грудь и поспешил вперёд к клетке. — Всё, довольно. Это фиаско, и я позабочусь, чтобы другие главы узнали о вашем саботаже... о том, что вы пустили всё суккубу под хвост. Я забираю его назад в Штаты. — Он пошуршал в саквояже, доставая связку ключей, и примерился к замку. — Я должен был сделать это давным-давно. Я сам поговорю с Золой, я… Не изменившись в лице Лукин выхватил из кобуры пистолет и прежде, чем Баки выкрикнул «берегись!», выстрелил Фэрбенксу в затылок. Горячая кровь брызнула в лицо Баки, и следом ударила острая боль. На короткий миг Баки решил, что в него тоже попали, что пуля прошла Фэрбенкса навылет и попала в плечо, но жалящая боль вдруг взорвалась ослепительной вспышкой, мгновенно воспламенившей всё тело. В уши ввинтился нечеловеческий визг — его собственный! — когда из него будто когтями наживую вырвали потроха. Сбоку в лицо ударил вставший на дыбы пол, мучительно сдавило жаром, холодом, выжимая что-то жизненно важное, но страшнее всего эти когти стиснули голову. Затухающая агония оставила его полутрупом на полу в луже собственных мочи и рвоты, с окостеневшими мышцами и заклинившими в оскале челюстями. Сознание путалось. Сквозь тошнотворное ощущение окончательного провала пробивалось другое — странной отделённости, будто он только что свалился с края земли. Постепенно рёв океана в ушах распался на отдельные голоса и стук сапог. Баки медленно поднял затёкшие веки… и обессиленно опустил... поднял… Втянул воздух… со свистом выдохнул. Ноющие мышцы постепенно разжимало, пока на очередном вдохе-выдохе он не ощутил себя растёкшимся по полу бескостным мешком. — ...атам… Баки неуклюже перевалился на бок, как наполовину опустевшая пробитая бочка, и оказался лицом к лицу с Фэрбенксом. С тем, что от него осталось. Выстрел снёс полчерепа вместе с глазницей. Сгустки крови и мозгов медленно капали на бетон, едва заметно исходя паром в холоде камеры. Кровь Баки застыла, из горла вырвался сиплый вздох. Он ненавидел этого человека. Выпади шанс, он самолично вырвал бы ему глотку без малейших раздумий. Но под застывшим осуждающим взглядом единственного уцелевшего глаза пришло острое осознание окончательной безысходности. Фэрбенкс был законченным лжецом, скользким, гнусным, но всегда был лучше Лукина. Он был Гидрой, но он был и добрым. Он дал еду, тепло и защиту. Он предложил возможность идти по простому пути. И хотя Баки не жалел — и до сих пор не жалеет! — о своём выборе, мысль, что эта дверь отныне навсегда закрыта, заставляла всё внутри переворачиваться. Без Фэрбенкса оставался один путь — вниз. Минуты тянулись. Чем дольше Баки смотрел в обезображенное лицо, тем сильнее Фэрбенкс выглядел вещью, пока притяжение не развеялось окончательно. Взгляд Баки пополз вверх и прилип к Лукину, который быстро и сосредоточенно листал красную книжицу, пока один из охранников яростно мародёрствовал в саквояже Фэрбенкса. Остальные, с полдюжины человек, скучковались у дальней двери. Фэрбенкс не запер бы его с Прюиттом, чтобы Баки напал, а потом вот так скрутил шею. Баки скрипнул зубами: на языке горчила ненависть с затхлым привкусом мести. Если б он только мог… Он моргнул. Фэрбенкс мёртв. Баки сосредоточился, ища тот невидимый поводок, что привязывал его к хозяину, заставляя под него прогибаться. Сердце пропустило удар: он ничего не нашёл. То всколыхнувшееся и отступившее странное ощущение отделённости было… Да ведь это свобода. Огромным усилием он вздёрнул себя на колени, едва не завалившись в другую сторону, но несколько резких вдохов помогли устоять. Боль отступила. Кожу стягивал подсыхающий липкий пот, уходящая дрожь ещё подёргивала мышцы рук и груди, и вместе со слабостью от наручников это некстати напомнило про подхваченную в десятом классе ангину, надолго отправившую его в койку. Но всё это меркло перед разорванной связью, ведь впервые за полгода он был ближе к свободе, чем когда-либо. Собрав волю в кулак, Баки медленно поднялся, покачиваясь, и напружинился в боевой стойке, угрожающе наклонив голову. В горле зарокотал низкий рык. Хвост яростно хлестал за спиной. Незнакомый белобрысый охранник поднял голову и посерел, напоровшись на взгляд Баки. — Э-э… Товарищ генерал-майор?.. Лукин на секунду оторвался от книги, грозно сузил глаза, оценив вид Баки. — Неважно. Ищите нож! Глубоко вдохнув, Баки ударил бронированным плечом в прутья клетки и оскалился от боли. Сил не хватало: прутья лязгнули, но устояли. — Товарищ генерал-майор!.. — взвизгнул охранник. Коротко отступив, Баки стиснул зубы и задышал через нос, дожидаясь, когда разойдётся красная дымка перед глазами, чтобы броситься снова. — Нашёл, товарищ генерал-майор! — возвестил рывшийся в саквояже, потрясая кривым чёрным ножом, от вида которого по спине Баки побежали мурашки. — Атам сюда, а вы все держите его. Баки ответил нечеловеческим рёвом, продолжая бросаться на прутья. Им овладела животная ярость, и он с радостью ей подчинился. Охранники мешкали, переводя взгляд с Лукина на беснующегося демона за решеткой. — Может, сначала транками? — нерешительно попытался белобрысый. — На спящем ритуал не сработает как надо. Мне что, повторить? Вас восемь, а он уже в кандалах. Выполнять! — гаркнул Лукин, и охранников сорвало с места. Баки выскочил, едва дверь клетки открылась, и мгновенно пустил в ход зубы. Клыки вонзились в мягкое горло, и даже обессиленный, он сумел сжать челюсти так, что в рот плеснуло горячей кровью. Остальные шарахнулись врассыпную, радуя рычащего Баки ужасом на перекошенных лицах. Он прыгнул на них мстительным тигром, сбежавшим из клетки и рвущимся воздать за жестокость, и в подвале начался хаос. Кто-то схватил его сзади поперёк талии, он с бешеной яростью раскрыл крылья, отбросив напавшего назад на прутья решётки, и кинулся к выходу, но ноги под ним заплелись. Он устоял, всадив шипастый локоть в чей-то бок, стегнул кого-то хвостом и с визгом упал на колени, когда в поясницу с треском ударил разряд. Тут же трое вцепились в плечи, локти, рога, ещё двое подоспевших потащили назад за крылья, упираясь в поясницу сапогами и заставляя запрокинуться, открыть перед Лукиным горло, будто охотники, демонстрирующие добытую антилопу. — Держите его! Неподвижно! — голос Лукина дрожал от предвкушения, глаза горели жадным азартом. Одной рукой он держал открытую книгу, другой заносил нож. Чем больше Баки кидался и бился под ними, тем меньше оставалось сил. Охранники висли на нём, не давая подняться, но не могли остановить его проклятия, которые он всаживал в Лукина — никто не рискнул зажать ему рот. — Это последний раз, когда ты вредил моим солдатам, демон, — пообещал Лукин, занимая место слева от него. — Я не повторю ошибок Фэрбенкса. Он решил, ему многое сойдет с рук, включая ложь. Например, этот ритуал отнюдь не такой сложный, как он пытался меня убедить. Сейчас покажу. — Жёсткое лицо Лукина прорезала злая улыбка. — Сдохни!.. — бешеный вой Баки уже мало походил на речь человека. — Ты пожалеешь, что выкопал меня из снега! Я оторву тебе руки и в жопу вставлю! Не обращая на него никакого внимания, Лукин завёл речитатив на латыни, всё быстрее и громче, пережимая голос Баки и забивая его уши нарастающим гулом. Округло-раскатистые певучие звуки сковали кандалами прочнее стальных, тело оцепенело в каменной неподвижности, застыли даже веки и лёгкие, и только сердце в груди бешено панически колотилось. Кинжал приблизился к плечу. Кожу Баки стянуло мурашками, волосы на затылке, гребни на руке и хребте встали дыбом, но когда тёмное хищное лезвие начало вспарывать рубцы пентаграммы, он смог закричать только мысленно. Лукин бросил на него торжествующий взгляд, затем чиркнул атамом собственную ладонь и с силой припечатал ею свежую рану на плече Баки. Баки почти забыл тот первый фэрбенксовский ритуал, но когда ладонь Лукина коснулась звезды, воспоминания вырвались вместе с новой волной агонии. В плечо раскалённым тараном ударила боль и понеслась по натянутым нервам, разбегаясь тысячей огненных нитей, пока не оплела мозг. Один долгий миг он чувствовал, как сердце Лукина бьётся в такт с его сердцем, а затем всё закружил и унёс чёрный водоворот.

***

Баки очнулся на бетонном полу ритуальной комнаты, среди следов недавнего боя. Стены пестрели выщербинами от пуль и засохшими брызгами крови. Боль ушла, но вместе с ней ушло и желание бороться. Он рискнул и всё потерял. Застоявшийся запах пороха и смерти остро напоминал, сколько жизней унесла его попытка. Он лежал в тупом оцепенении, распластав безвольные крылья, закованный. Выскобленная оболочка человека, что очнулся здесь почти год назад. Он даже не посмотрел вверх, когда в поле зрения появились надраенные до блеска сапоги Лукина. — О, очнулся. Не прошло и полгода. Баки ответил неразборчивым хрипом. — Фэрбенкс обращался с тобой, как с человеком. Это лишнее. Ты — созданное оружие. Моё. Моя вещь. Отныне зови меня хозяином. Это первый тебе постоянный приказ, демон. Понятно? — Да, хозяин, — камнем упало с губ Баки. Поскрипывание перьевой ручки по бумаге заставило его поднять глаза. Кривя губы в едва различимой улыбке, Лукин делал в красной книжке пометки. — Хорошо. — Он окинул лежащего Баки изучающим взглядом. — Итак, следующие постоянные приказы: пока я не прикажу иного, ты не должен причинять вред, убивать или предпринимать действия, могущие напрямую подвергнуть опасности кого-либо из членов Гидры, включая тебя самого. Также ты не должен пытаться каким-либо образом общаться или оставлять какие-либо сообщения для тех, кто не является членом Гидры. Приказы затягивались удавкой, и Баки даже не потрудился скрыть отвращение. У него была возможность, пусть и мизерная, покончить с собой, и он её упустил. Лукин захлопнул книгу. — Так будет лучше. Проще, — сухо резюмировал он. — Ты видел, чем кончилась твоя самодеятельность. Сделаем выводы. Фэрбенкс заблуждался: совершенно понятно, что ты ещё не был готов действовать. Ты отбросил нас назад, и теперь мы вынуждены бросить базу. Тебе очень повезло, что я тебя не списал. — Сдвинув брови, он всмотрелся в угрюмое лицо Баки. — Больше энтузиазма, Демон. А теперь встать. Баки вздёрнуло на ноги, и под рёбрами скрутилась холодная блевотная тяжесть, когда он увидел, что стоит за спиной Лукина. Приглашающе распахнутая… этакая железная дева из фильма ужасов, неподъёмная металлическая гробина с окошком из толстого стекла в крышке, привинченная к полу огромными болтами, соединённая кабелями, шлангами и толстыми трубами с машинами, громоздящимися вдоль стен, опоясанная знакомыми рунами сдерживания, выбитыми так, что при закрытой крышке рунический круг замкнётся. Даже в дюжине футов Баки ощущал исходящий из неё ледяной холод. Касание протянувшихся к нему призрачных пальцев потянуло за собой смутное узнавание. Он… однорукий, в давящей металлической тесноте, едва дышит, промёрзший до боли… Животное чутьё взвыло в панике, толкая бежать, и Баки упёрся, попятился. — Н-нет. Не хочу!.. — Не переживай, это тебя не убьёт, — с издевательской иронией посочувствовал Лукин. — Допускаю, демоны холод не любят, но ты будешь спать, а я — готовиться лучше управляться с моим оружием. Возможно, это даже послужит уроком, но мне, прямо сказать, от этого ни жарко ни холодно. А теперь крылья сложил и внутрь. Это приказ. Баки толкнуло вперёд. Волоча ноги, он двинулся к «деве», на ходу пряча крылья. Как только он влез внутрь и втянул за собой хвост, крышка захлопнулась. Со всех сторон ударил ледяной пар. Холод быстро взгрызался, прокусывая до костей, клиня суставы, превращая кровь в венах в стеклянное крошево. Когда Баки с трудом, через боль, развернулся в тесном пространстве, уже едва шевелился. Последним, что он увидел прежде, чем стекло окошка затянул иней и самые мысли застыли, было нечитаемое лицо Лукина, смотрящего на него.