Падение

Резкий свет вбуравился под закрытые веки. Позыв к тошноте дёрнул согнуться, но застывшее тело не двинулось. Холод… всепоглощающий холод, сквозь кожу и мышцы впившийся в самые кости и держащий в неживой неподвижности, с неохотой разжимал хватку. Но когда его потащило, и он, будто в насильственном рождении, выпал из ледяного чрева, захрипев в первом вдохе, тепло принесло ещё большую боль. Оно принялось наждаком лизать кожу, разгораясь с каждым ударом пошедшего сердца. Он рискнул приподнять тяжёлые веки и немедленно пожалел: всё вокруг плыло дезориентирующей мешаниной цвета и света. Звуки невнятно тянулись, не подводили только прикосновения и запахи, подстёгивая медленно оттаивающую память. Сквозь тяжёлую холодную сонную одурь остро пробивалось ощущение близкой опасности, но не получалось сообразить, что с ним происходит. Внезапно его схватили горячие руки, перевалили, натягивая на него тёплое — нет, горячее, жгущее, жгущее! — снова схватили, поволокли, подхватив бесполезные ноги, и взвалили на какое-то железное… кресло? Что-то несколько раз лязгнуло, придавив руки и ноги. Пахло людьми, сукном, мехом, сырым бетоном, чем-то химическим и поверх резко, почти забивая всё остальное, озоном. И ещё чем-то знакомым. Чем-то, смутно напоминающем о холодной стали, жестоких глазах на суровом лице, и России, и… проклятье, вот что с ним происходит. Лукин. Баки поднял тяжёлую голову, вгляделся сквозь налипшие на лицо сосульки мокрых волос. Напротив мутно маячил кто-то знакомый. Ледяная короста на коже таяла, стекая холодной испариной. Баки сморгнул воду, сощурился, и вдох замер в груди. На него смотрел его мучитель. Хозяин. Это лицо с жёсткими, будто высеченными из гранита чертами и безупречно подстриженной бородкой, нельзя было перепутать ни с чьим другим, но теперь в уголках глаз и у рта залегли складки, в волосах соли стало больше, чем перца, чем когда Баки смотрел на него сквозь лючок железного гроба всего... несколько минут назад?.. Годы назад. Должно быть, прошли годы. Баки с шумом втянул воздух, оживая от ярости, и рванулся, забился, безуспешно пытаясь вывернуться из кандалов, держащих за руки и ноги. Глаза застлала красная пелена, в горле заклокотал ком протестов, проклятий, но промёрзший и отяжелевший от фальшивого сна язык никак не мог его вытолкнуть, и Баки захлебнулся нечленораздельным бешеным рёвом: у него в один миг украли ещё несколько лет жизни! — Молчать, демон, это приказ! Окрик Лукина высосал силы сопротивляться. Сбоку к голове протянулись чьи-то руки, приподняли за подбородок и поворочали из стороны в сторону, светя в глаза и уши. Рядом что-то негромко механически запищало. Баки повёл вокруг себя плывущим взглядом, замечая непонятные машины, громоздящиеся вокруг его кресла, а на придавивших предплечья и щиколотки кандалах — знакомые руны. — Пока вялое, но быстро восстанавливается. Видимых необратимых повреждений нет, — сказал рядом по-русски незнакомый голос. Когда свет фонарика исчез, Баки проморгался, прогнав пятна в глазах, и осмотрелся получше. Стандартно безликое военное техническое помещение, но не в той дыре, в которой Баки потерял год в плену. В воздухе привычно тянуло бесконечной стылой зимой, оружейным маслом, бетоном.. и чем-то незнакомым. И обстановка другая, и стены вокруг светлые, чистые... без... следов бойни! В голове разом пронеслась череда ужасных картин, ярких, будто всё случилось вчера: он когтями и зубами терзает морпехов, которых сам же позвал, их кровь брызжет ему на руки и в рот; искажённое отвращением лицо Прюитта, преданного, опустевшее — мёртвого!.. Изнутри рванула едкая боль вины, сдавливая дыхание, тесня мысли. — Припадок! Чьи-то руки придавили его, сгиб локтя укололо, и тошноту сменила бездумная вялая лёгкость. Взгляд Баки остановился на стоящем сбоку от него пожилом человеке, вынимающем из его руки иглу опустевшего шприца. Он зачем-то похлопал Баки по руке, внимательно рассматривая прокол, который почти сразу закрылся. Человек выглядел безобидным: с округлым благообразным лицом, с оттопыренными ушами и аккуратным ёжиком седоватых волос вокруг купола лысины. Но присмотревшись, Баки заметил, что обвисшая кожа скрывает некогда жёсткие линии подбородка и скул, а выправка и уверенная манера держаться выдают в нём военного — бывшего, судя по пижонскому светлому костюму с чёртовым галстуком-бабочкой, неприятно напомнившими Золу. Из-под дряблых век остро смотрели глаза человека, лично видевшего ужасы войны. — Определённо воодушевляющее начало. Должен признаться, думал, что вы преувеличиваете, — обратился он к Лукину, берясь пальцами за правое запястье Баки и считывая пульс. — Никаких преувеличений, доктор Фенхофф, — сухо бросил Лукин. — Дутые данные приведут к неточным прогнозам, а значит к провалу. — Точно ли вы уверены, что физиология мозга аналогична человеческой? — настаивал Фенхофф, в сомнении прокручивая на пальце обручальное кольцо. — Вся моя работа окажется напрасной, если мы будем отталкиваться от неверных посылок. — С абсолютной точностью не скажу, но мои хирургические исследования показали, что при гораздо большей выносливости начинка у него вполне человеческая, — поделился Лукин. Баки застонал: нестерпимо хотелось отбрить хренова живодёра, но задубевший язык не ворочался. Они им не скотина! Он человек! Этот Фенхофф вообще разглядел в нём человека? Или ему насрать? От него несло Гидрой. — Ф-ф.. хре.. ноф-ф… — только и смог выдавить он. — Говорящее, — приподняв бровь, фыркнул Фенхофф, явно принявший этот выпад на свой счёт. — Впечатляет, учитывая, что несколько минут назад было мороженным. — Я доволен, что тепловой жилет работает, — невозмутимо ответил Лукин, подходя ближе для более тщательного осмотра. Баки уже наловчился считывать его скупую мимику и распознал скрытое злорадство. — Говорит, значит, понимает. Баки тихо зарычал, кривя губы. С той дрянью, что ему вкололи, он стал квёлым, как варёная тряпка, и противоестественно спокойным, но нужно куда больше отравы, чтобы загасить его гнев. — Несколько новых постоянных приказов. — Лукин открыл знакомую книжку, на переплёте которой прибавилось чернильных пятен и трещин. Видать, много над ней корпел. Бог свидетель, времени у говнюка было для этого препредостаточно. — В дополнение к приказам, которые я отдал перед тем, как отправить тебя прохлаждаться, новые постоянные приказы: каждый раз, когда я обращаюсь к тебе «Солдат», это означает официальный приказ. Ты должен всегда отвечать на прямые вопросы и никогда мне не лгать. Ты понял, Солдат? — Да, хозяин, — неуклюже вытолкнулось само, и Баки постарался следом вонзить в гада кинжальной остроты взгляд. Ну, как сумел с одним глазом, открывающимся в лучшем случае наполовину. Чтоб тут всех приподняло и грохнуло, но уж лучше «солдат», чем сиропный фэрбенксовский Карус. Господи, в каком он беспросветном дерьме, если разглядел тут что-то хорошее. — Пришло время достать из запасников военный антиквариат и вернуть в строй, — объявил Лукин, выпрямляясь и сцепляя руки за спиной. — Фэрбенкс был близоруким и слабым. Потакая собственным склонностям, скомкал программу, не отработав методы управления и контроля. — Вскинув голову, он посмотрел на Баки с неуловимо брезгливой насмешкой. — Не доведя наше оружие до ума. Понимаю, подобных ему культистов устраивало торговаться с их демонами, жонглировать словами, впадая в умствование в ущерб эффективности, но мы — люди науки — будем применять гораздо более надёжные способы, которые не дадут демону выискивать лазейки в наших приказах. Да сколько можно… что, снова злодейские речи? — Эт ты к чему? — Баки подобрался, надеясь, что его голос прозвучал дерзко, а не испуганно. — Теперь у нас есть технология, которая раз и навсегда пресечёт твоё своеволие. — Лукин одобрительно похлопал по корпусу одну из машин, обступающих кресло. — Доктор Фенхофф плодотворно сотрудничал с доктором Золой и спроектировал эту замечательную машину. Баки стало вдвойне не по себе: что ещё они задумали? Сколько он пылился на складе, как какая-то пушка? Фенхофф расправил плечи, кивком поблагодарил Лукина за вступление и взял слово. — Я называю это процессом подготовки «Зимнего солдата». В основу легли мои исследования влияния амнезии на человеческий разум, оказавшиеся весьма плодотворными. — Доктор явно оседлал любимого конька: лекцию сопровождали проникновенные жесты, невыразительный голос приобрёл живость и глубину. — Это оборудование позволит воздействовать на воспоминания объекта, оставляя навыки и знания нетронутыми, но эффективно выжигая саму личность. Досадно, процедура довольно э-э… травматичная, притом требующая, чтобы объект пребывал в сознании на всём её протяжении. Таким образом, она не подходит для обычных людей, но генерал-майор Лукин заверил меня, что в данном случае проблемы не будет. Баки почувствовал, как кровь отхлынула от лица и осела панической тяжестью где-то в кишках. — Нет!.. — Он сорвался, дико забился в кандалах с глифами. Плевать, что Лукин видит его страх: Баки сейчас смотрел в жерло ада куда страшнее самой смерти. Блядь, вот почему эти гады так непринуждённо трепались о своих планах! Он всё забудет — забудет родителей, Ребекку, Стива и себя самого! Нет, пожалуйста, нет! Господи, не дай им сотворить это со мной! Но у Бога, похоже, больше не осталось любви к нему после всего того, что Баки сделал и кем стал. Он скорчился в бессильном отчаянии, насколько позволили кандалы. Под веками запекло, по замёрзшим щекам полились горячие слёзы. — Снайперски точное название, не находишь? Как там у вас говорят… Будешь предан, как «зимний солдат». После ты выдержишь самую суровую зиму. — Негромко посмеиваясь над ним, Лукин вместе со стулом отъехал назад под нарастающий гул от машин. — Да насрать, как ты это называешь, — хрипло прошептал Баки. — Гореть тебе в аду! — Ну что ты рыпаешься, Солдат, такой шанс облегчить душу! Ты ведь столько людей положил на прежнем объекте, унизился перед Фэрбенксом и тем американцем. А так сбросишь страх и вину, станет проще. Баки поднял на него глаза и если б мог убивать взглядом, Лукин свалился бы замертво. — Тебе проще. — Его крепко прижали. Ни малейшей лазейки. Тупик. Но будь он проклят, если прогнётся. На нём был долг перед людьми, которых он убил, перед самим собой, перед Стивом. Забыть — не искупление. Забыть значит сдаться. — Иди на хуй! Это ты тут истинный монстр, безо всяких там ритуалов. Лукин хмыкнул: — Да похуй, полегчает тебе, или кончишься, гавкая на меня. Ты в любом случае проиграл, демон. Подошедший техник со словами «капа, товарищ генерал-майор» подал Лукину небольшую штуку подковкой. — Зажми в зубах, чтоб не остаться без языка, Солдат. Баки с рычанием, куснув у самых пальцев, цапнул штуковину, оказавшуюся резиновой, и сжал челюсти. Быстро и резко задышал через нос, когда сверху на голову опустилось механическое кольцо, а на виски легли металлические пластины. — Я не могу гарантировать, что решение окончательное, хотя в случае полного успеха оно будет таким, — зашевелился наблюдающий Фенхофф. — Тем не менее, если моя гипотеза верна, и если объект способен не только к сращиванию костных и мышечных тканей, но и к полному восстановлению проводимости нервов, это потребует не только энергии, но и времени. Восстановление мозга отнюдь не то же, что восстановление тела: это тонкая, филигранная работа, подобная починке часового механизма. Это не выправление молотом вмятин на кузове автомобиля. — О чём вы, Фенхофф? — резко спросил Лукин. — И почему говорите это только сейчас? Ваша разработка рабочая или нет? Вы хотите сказать, я потратил столько времени и ресурсов на полумеры? Баки уже не надеялся ни на что. Он усвоил, что каждый раз, когда он надеялся, только глубже макался в дерьмо. Фенхофф поднял руки в примирительном жесте. — В случае неполного успеха объекту даже при достаточном запасе энергии в организме потребуются дни, чтобы восстановиться не только от физических повреждений, но и восстановить нарушенные невральные проводящие пути. Иными словами, упорядочить воспоминания. В таком случае, более короткие сеансы технического обслуживания позволят воздействовать на регенерирующие нервы, не затрагивая новые, предпочтительные пути. Однако имейте в виду, что хотя вы разрушите его доступ к воспоминаниям, это не означает, что объект не сможет формировать новые. Это хорошо, поскольку сохранит способности к обучению, но вы должны следить за тем, что говорите и делаете рядом с объектом, — сардонически добавил Фенхофф. — Подытоживая всё ранее сказанное, в случае необходимости вы можете снова прибегнуть к полной процедуре и вернуть его в состояние чистого листа. Баки яростно втянул воздух, раздув ноздри и вздёрнув в оскале губу, не забывая сжимать чёртову капу. Он хотел зацепиться за эти слова, запомнить всё, что сказал мерзкий докторишка, но на кой? У него просто отнимут всю память! Проклятье, жизнь стала адом, но я не хочу забывать себя! Не хочу забывать мать, отца, Бекку, Стива! Баки зажмурился до пятен в глазах, старательно вызывая в памяти родные лица. — Будет ли объект по-прежнему выполнять приказы, отданные ему перед стиранием? — уточнил Лукин, не обращая внимания на панику Баки. — Я не знаю, как действует… так называемая «магия». Но уже усвоенные навыки объект не утратит, даже если забудет, откуда они у него. Нет!.. Нет!.. Баки забился в ужасе перед неминуемой участью, раздавленный наглой небрежностью, с какой выродки трепались над ним о своих планах. Знали, что ему ничего с этих знаний, что их у него отберут! — Ясно. Выяснить это очень легко. Приступайте по готовности, доктор Фенхофф. В уши Баки вдавился нарастающий гул, и перед лицом с потрескиванием завился ослепительный статический заряд. Я Джеймс Бьюкенен Барнс! Три, два, пять, пять, семь, ноль, три, восемь! Первый удар электричества долбанул разрывной в мозг, и Баки мучительно замычал сквозь резину. Я Джеймс Бьюкенен Барнс! Три, два, пять, пять, семь, ноль, три, восемь! От второго удара капа вылетела, и дикий крик Баки заметался между бетонными стенами. Когда напряжение пропало, Баки просипел: — Дж-жеймс… Бьюкенен Барнс! Три, два, пять, пять, семь, ноль, три, восемь! Эти слова пробудили в нём силу, которой не было миг назад. Он мог, он не собирался сдава… Третий удар бросил его головой в огонь. Челюсти свело, слюна пошла пеной, не давая дышать, и он выгнулся в пылающей бесконечной агонии. …когда он смог вдохнуть, слёзы текли безостановочно, и он не смог вспомнить лицо матери. — Дж... Джеймс.. Б-баки… Барнс... три, два, пять, пять… Три, два, пять, пять… — Как дальше?.. Его выжигали из собственной головы! Не поморщившись, его хозяин снова повернул верньер, и осталась только жгущая боль.

***

Номер… какой-то номер… нужно думать о нём… Удар боли в клочья разметал мысли, как ветер — дым.

***

Боль схлынула, оставив его хрипеть, задыхаясь. …вдох, вдох, вдох, и электричество полыхнуло, выбивая драгоценное дыхание из лёгких в рваном вое.

*

*

*

Запах озона драл нос. В голове стучало так, будто в ней били молотом, и даже когда оглушительный рёв вокруг стих до шипения, в ушах продолжал метаться металлический звон. Постепенно звон распался в неровный двойной писк, сопровождающий… его сердцебиение? Что происходит? Где я? Почему чувствую себя так, будто меня вздула горилла? Ответов не последовало. Писк зачастил, и его зазнобило, несмотря на то, что он был взмокшим от пота. Он?.. — Г-где я? — Слова оцарапали горло. От попытки сглотнуть пересохшим ртом стало только больнее. — В медотсеке советской секретной военной базы, — отчеканили в ответ на… русском языке? Он поднял голову. Говорил сурового вида человек в военной форме. Жёсткое лицо с чётко подстриженной седеющей бородкой было незнакомым, и всё же какое-то глубинное липкое ощущение узнавания не давало отвести взгляд. Он откуда-то знал этого человека. Генерал-майора. Звание само всплыло в памяти, стоило посмотреть на погоны. Он не мог понять, откуда ему это известно — в голове просто появился голый факт, будто только что прочитанный с листа энциклопедии. Он огляделся слезящимися глазами и заметил, что все вокруг смотрят на него: изучающе — стоящий рядом с генерал-майором пожилой человек в светлом костюме, и настороженно-цепко — четверо в форме с оружием, замершие чуть поодаль. Он поёжился под их взглядами. — Гх-де?.. — растерянно переспросил он. Он служил? Был… ранен на службе? Да что происходит?! — Говори с нами по-русски, Солдат! — гаркнул генерал-майор, выделив звание, будто имя. Спина сама собой распрямилась. Значит, солдат. Но когда в ответ бездумно вылетело «да, хозяин», по спине ручейком пробежал страх. Что за херня?.. С улыбкой, больше похожей на оскал, генерал-майор пояснил: — Ты в царстве смертных, демон. Дыхание перехватило. Что?.. Как? Это шутка? Не… Нет... не может быть, это не правда… Он в растерянности потупился и… помертвел. Колени обворачивал хвост. И… Он с замиранием медленно повёл взглядом вправо… влево… На подлокотниках кресла оковы с какими-то насечками удерживали его руки — руки с когтистыми пальцами, которые сжимались и разжимались. Оковы… они… присасывались к нему. Это правда. Почему он не знает?! Он замотал головой, отчаянно пытаясь нащупать какое-то объяснение, вспомнить себя, но не нашёл ничего. Пусто. Он заозирался, будто мог найти подсказки на стенах. — П-почему… почему я не помню?!.. — Голос дал петуха. Спутник генерал-майора шагнул вперёд, теребя простое кольцо на пальце левой руки. — Успокойся. Не нужно волноваться. Генерал-майор Лукин призвал тебя, дал тебе тело и дело, дабы ты мог получить редкую возможность послужить благой цели. Живой человек, верный солдат отдал своё тело — свою жизнь! — чтобы ты мог на славу послужить нашему делу. Слова этого человека легли на плечи тяжким грузом ответственности, но не рассеяли засевший в костях страх. Он застыл, часто мелко дыша и избегая на кого-то смотреть. Хвост спрятался за ногами. — Слушай меня, демон. Внимательно. — Человек продолжал прокручивать кольцо, привлекая внимание, и он зацепился за скользящий по нему золотой блик. — Ты — новое существо, большее, чем то, каким ты был раньше. Ты можешь почтить солдата, отдавшего жизнь ради твоего рождения, усердным служением добру в этом мире. Ты создан, чтобы помочь человечеству вступить в эру единства и мира. Голос и слова утешали, от них дышалось спокойней. Писк машины, следящей за пульсом, выравнивался и замедлялся. — Конечно, ничто не достаётся даром, — человек плавно вёл дальше. — Ты будешь нашим Зимним солдатом, кулаком Гидры. Твоя преданность внушит благоговейный трепет нашим союзникам и ужас нашим врагам. Вместе мы выкуем лучший мир. Ты ведь хочешь этого, верно? Верно. Идея что-то изменить, делать добро задела струну глубоко внутри, о которой он и не знал. — Так точно, — тихо отозвался он, чтоб не молчать. Бессмысленно. В голове стояла гулкая пустота, от беспомощности подташнивало. И всё же объяснения генерал-майора Лукина и его помощника дали якорь в бушующем море смятения. Что-то в их словах подспудно тревожило, он чуял какой-то… какую-то неосязаемую, но явную связь с генерал-майором, вызвавшую смутную мысль о… псе на поводке? Но они же сказали, что он создан служить... что-то знакомое. — Добро. — Лукин шагнул вперёд, ловя его взгляд своим, суровым и жёстким, переключил ряд тумблеров на панели одной из машин, и неожиданно оковы с щелчками раскрылись. Он не успел подобраться и бескостным мешком вывалился из кресла на холодный бетон. Завозился, пытаясь приподняться на подламывающихся руках. Лукин встал над ним, заслонив свет. — На колени, Солдат. Вот твоё место. Не забывай — ты создан служить Гидре, служить мне. Ты не человек, а оружие. Инструмент. Пока ты помнишь своё место, сможешь вносить свой вклад. Ты меня понимаешь? — Да, хозяин, — ответил он, а в голове гудело, как в потревоженном улье. — Но я думаю... — Не думай, — резко осёк Лукин, заставив его инстинктивно отшатнуться. Несколько напряжённых мгновений генерал-майор пристально смотрел на него сверху вниз, а затем продолжил ровнее: — Не думай, пока я тебе не скажу. А теперь, Солдат, отвечай, есть у тебя остатки мыслей владельца этого тела? Воспоминания? Имя? Закусив губу и сдвинув от усердия брови, он попробовал рыться в памяти, но это было всё равно что вести раскопки в зыбучих песках. Чем дольше он копал, тем глубже погружался в сумбур. Опустив глаза в пол, он наконец ответил: — Не... Не знаю, хозяин. Кажется, в голове всё перепутано. Будто взболтано всё вперемешку — события, предметы, но я не знаю, как найти, что ищу. Он ожидал вспышки гнева, но лицо генерала разгладилось. — Превосходно. Всё, что тебе нужно знать — ты принадлежишь мне. — Генерал встретился взглядом со штатским, и они кивнули друг другу. — А теперь пойдём со мной, пришло время испытать твои способности.

***

Владение телом с его естественными особенностями — от крыльев и когтей до маскировки под человека — оказалось врождённым. С той же лёгкостью давалось и обращение с оружием. Хозяин выглядел довольным, но не удивлённым — в конце концов, он же сказал, что тело ему досталось хорошо тренированное. Некоторое оружие он узнавал с первого взгляда, некоторое, более компактное и технически сложное — нет, но основные принципы были схожи, и он быстро осваивал новое. Ему нашли столько занятий, что времени на размышления не оставалось. Следовать приказам было просто, а нарезать круги в голове можно было до бесконечности, больше и больше путаясь и не приходя ни к чему. Когда он справлялся со своими обязанностями хорошо, его вознаграждали водой и пищей, а когда потерпел неудачу, хозяин единственным словом заставил звездовидный шрам на левом плече запылать болью. Всё просто. Так прошло несколько дней: поздней ночью его, уработавшегося до изнеможения, возвращали в пустую камеру, окружённую цепочкой рун, которые держали его взаперти. Каждую ночь к нему приходили сны мешаниной картинок и звуков, будто он стоял на голом клочке земли, со всех сторон открытым натиску беспокойных волн. Он со смятением ловил эхо своего присутствия в их непроглядных глубинах, но до него, измученного неизвестностью, долетали только брызги невнятных обрывков, на которые память не отзывалась. День за днём Лукин будил его фразой «доброе утро, Солдат. Что-нибудь вспомнил?». День за днём он, боясь разочаровать Лукина, качал головой и отвечал «нет, хозяин», но тот, похоже, совсем не расстраивался, только отрывисто кивал и вёл на полигон. На четвёртый день, после тренировки с оружием, на которой он обнаружил талант к дальнобойной стрельбе, его вознаградили иначе, чем в предыдущие дни: показали и другую службу, для которой он был создан. О! Это оказалось так хорошо, лучше еды, воды и даже лучше долгого сна! Его проинструктировали, как доставить хозяину удовольствие, и он, воспрянув, с упоением усердно ласкал языком и губами член генерала, пока тот не наполнил его тело живительной энергией, брызнув в рот вкусной солёной спермой. И всё же слова, которые хозяин бросал ему во время другой службы, заставляли его внутренне корчиться от стыда. Но он и есть демон. Чего ещё ему ожидать — хозяин говорил ему только правду, какой бы ранящей она ни была. Появляющееся по утрам неуловимое ощущение неприязни и неправильности с каждым днём держалось всё дольше, и он поймал себя на том, что когтем чертит на стене отметину — не зная зачем, но когда на пятый день это заметил Лукин, он был наказан двумя командами боли подряд, от которой обмочился на пол своей камеры. Он перестал считать дни своего заточения. А через несколько дней он проснулся, шепча бессмысленные цифры, словно ключ к замку, который ещё не нашёл. Когда Лукин задал ежеутренний вопрос, некая частичка внутри заартачилась, призывая утаить информацию несмотря на то, что неповиновение Лукину наверняка закончится болью. Он хотел не говорить, но ответ вырвался сам. — У меня с утра вертятся в голове цифры: три, два, пять. Но… простите, хозяин, я не знаю, что они значат. — Он поднял глаза на хозяина, надеясь в награду за своё открытие увидеть улыбку, а может, даже получить какое-нибудь ощутимое поощрение за то, что наконец-то нашёл, что просили. Но хозяин с окаменевшим лицом схватил его за рога, рывком заставив вскочить на ноги. Во рту пересохло от страха.

***

— Неделя, Фенхофф! — проревел Лукин, втаскивая его за собой в помещение, где до сих пор стоял запах озона и химикатов. — Вшивая неделя, и твоя обработка уже идёт по пизде! Страх стиснул сердце. Что происходит? Он был призван, создан неделю назад. Ослабела его привязка к телу, или что? Фенхофф невозмутимо поднял голову от гнезда проводов в открытых недрах какого-то устройства, над которым раздумывал. — Неделя — это больше наших скромных оценок. И, заметьте, неделя регулярного сна, который, очевидно же, и поспособствовал восстановлению мозга. Стоп… Восстановлению? О чём он? Внутри свинцовой тяжестью осели сомнения. — Ваших скромных оценок, — с рычанием поправил Лукин. — Всё по плану. Этот этап и предназначался только для определения временных рамок, с которыми вам придётся работать. Поздравляю, у вас теперь есть ответ, и, полагаю, ответ исчерпывающий, — фыркнул Фенхофф. Неужели его создали просто на пробу? И теперь хотят создать другого демона? Он их как-то подвёл? — Мне нужен не ответ! Решение, Фенхофф, не полумера! Увидев, как сжимается хозяйский кулак, он невольно попятился. Фенхофф отмахнулся. — У вас эффективное оружие, действующее в известных временных рамках, которые можно задавать снова и снова. Если в поле оно выдаст хоть половину того результата, который показывает на учениях, для ваших целей этого будет более чем достаточно. — Со мной всё будет в порядке? Я же не... умираю? — нервно спросил он, тут же пожалев, что открыл рот и перебил хозяина — тот вскинул руку, будто хотел ударить его, но сдержался, и оборванное движение превратилось в похлопывание по щеке, слишком грубое для утешающего. — Нет. — Лукин скривился в улыбке, призванной изобразить дружелюбие, и бросил уничтожающий взгляд на Фенхоффа. — Не умираешь. Нестабилен. Он сухо сглотнул. Хвост за спиной подёргивался от испуга. Сощурившись, Фенхофф пожевал губами и кивнул сам себе. — Криозаморозка должна задержать его в нынешнем состоянии. При упоминание этого «крио» по спине прошёл неприятный покалывающий холодок. Что-то знакомое… — Кроме того, как мы уже обсуждали, вне использования оружие хранится в арсенале. Так зачем держать его активным вне миссии или обновления навыков? Вкупе со стандартной программой обслуживания после разморозки это должно обеспечить функционирование объекта согласно расчётам. — Фенхофф отряхнул руки и уставился на Лукина, с вызовом приподняв брови. Лукин скрипнул зубами, бросил косой взгляд в его сторону — «объекта», как выразился доктор, — но не стал дожимать. — Его навыки уже обновлены. В ближайшее время миссий с ним не намечено, и я не вижу причин и дальше держать его вне крио. Однако наша дискуссия ещё не закончена. Фенхофф невозмутимо пожал плечами. — Как скажете. Я предвидел такое развитие событий, и камера уже подготовлена. — Он кивнул на опутанный трубами и проводами тяжёлый металлический гроб в глубине помещения. Внутренний голос, шептавший о неправильности происходящего и с каждым днём становившийся всё громче, взлетел криком, когда дверца гроба распахнулась, выпуская клубы тумана, холод которого потянулся к нему призрачными руками. Он попятился с колотящимся сердцем, костями чуя, что там плохо, что там ждёт боль. Он ничего не сделал, чтоб разозлить хозяина, даже не помышлял. Хозяин спрашивал, помнит он что-нибудь, и он пытался ответить! Он думал, его наградят! — Хозяин, простите меня, простите! Я не хотел вас огорчать… Я туда не хочу! На этот раз Лукин не сдерживал руку и ударил наотмашь. — У оружия нет желаний! Гнев хозяина ранил гораздо больнее оплеухи. Хвост спрятался между ног. Он облажался. — Я… — Раздевайся и лезь в криокамеру, Солдат. — Лукин не стал слушать. Он механически снял одежду и оставил аккуратной стопкой на полу. Повернулся к ледяному гробу, как к расстрельной команде, на негнущихся ногах дошагал до него и залез внутрь. Холод объял его, сжимая ледяными руками. Тяжёлая дверца со стонущим лязгом захлопнулась, запечатывая его внутри, и туман с шипением начал сгущаться. Нестерпимый холод усилился настолько, что отнял дыхание, свет, и наконец, когда не осталось сил терпеть, отнял сознание.