love u

      У Хёнджина руки от запястий до локтей в шрамах. На бедрах — пара следов от затушенных о кожу бычков. В душе — холодная февральская ночь. Была, до тех пор, пока он не встретил Феликса.       Веснушчатый, едва ли знающий хотя бы пару слов на корейском, он согрел Хёнджина в своих объятиях, оживил поцелуями и словами. Хёнджину больше не казалось, что весь мир одна сплошная выгребная яма. Хван больше не искал смысл жизни на дне стакана. Рядом с Феликсом он забыл как пахнут сигареты.       Зима в его душе, наконец, сменилась робкой долгожданной весной.       Без родителей, бросивший университет, практически без средств на существование, Хёнджин взялся за голову только когда в его обшарпанной квартире стало на одного человека больше. Он каждое утро удивлялся, видя отражение улыбающегося ему Феликса со следом зубной пасты в уголочке рта. С Феликсом и его прекрасными кулинарными навыками позвоночник больше не выступал из-под футболок, а кожа, наконец, перестала быть такой бледной.       Хёнджин не верил своему счастью и просыпался среди ночи, когда комната была объята сумраком, чтобы потом пару часов сидеть, обняв колени, и смотреть как красиво светлые волосы Феликса падают на его лоб. Хван закрывал глаза и прислушивался к чужому размеренному дыханию, подстраивал свое, чтобы быть ближе к Феликсу. Лунный свет, льющийся через любимые шторы Ли, высвечивал его дрожащие во сне ресницы, а кожу делал сказочно-молочной. Хёнджин с замирающим сердцем протягивал руку, чтобы коснуться открытого плеча, провести пальцами выше до линии челюсти, и остановиться на самом кончике носа, усыпанного солнечными поцелуями. Хван ложился, подсунув под щеку ладони и смотрел на острое лицо, пока не возвращался сон. А утром снова удивлялся тому, насколько ему повезло.       Об измене Хёнджин узнал за месяц до того, как Феликс все рассказал сам. А узнал он совершенно по-идиотски. Тогда Хёнджин и Джисон встретились, чтобы пообедать. Хан всучил другу свой телефон с записью репа, а сам умчался за дополнительной порцией лапши. Хёнджин слушал голос и едва ли улавливал хоть слово, слишком быстро Хан читал. Телефон три раза оповестил о сообщениях. Бини: смотри какой зайка Бини: *вложение* Бини: Феликс. Из Австралии.       У Хёнджина сердце рухнуло прямо на грязный от слякоти пол кофейни. Не бывает таких совпадений. Песня давно закончилась, а Хёнджин все продолжал пялиться в потухший экран. Хан, что-то напевая, плюхнулся на диван напротив, вытащил за провод наушники.       — Ну?       Хёнджин поднял на него взгляд.       — Что?       — Как тебе?       У Хёнджина слова в предложения не связывались.       — Прекрасно.       Хан махнул на друга рукой, но заулыбался гордо.       — Ты всегда так говоришь. Кстати, не хочешь прийти в студию? — Хан копался в своем телефоне, а Хёнджину хотелось отобрать аппарат и посмотреть это чёртово фото, — познакомился бы с Крисом и Бином.       Хван что-то хмыкнул.       — Неужто у Бини появился парень? — Обратился Хан сам к себе, но потом протянул другу телефон, — Посмотри какое солнышко.       С экрана Хёнджину улыбался раскрасневшийся Феликс, лежащий на графитовых простынях. Таким он был только после поцелуев.       Хван дернулся, будто от пощёчины. Он скрывал Ликса ото всех, чтобы никто не забрал его личное солнце. А оно, вон, само ушло. Надо же.       — Нет, не думаю, что это хорошая идея.       Хёнджин, научившийся за много лет скрывать свои эмоции, крутил в руках кружку с горячим шоколадом и отстраненно думал о том, насколько будет больно, если вылить его на кожу.       — Да ладно тебе. Ты от меня прячешь свою любовь, неужто в золотой клетке держишь? — Хан рассмеялся, — Мои друзья знают о тебе только по рассказам. Надо выходить из зоны комфорта.       Вот уж да. Хёнджина из нее, блять, выдернули.

***

      Проплакав в ванной почти сутки, пока Ли был у друзей, Хван решил посмотреть сколько продлится этот спектакль. Ничего в поведении Феликса не изменилось. Только теперь он не оставлял без присмотра свой телефон и ноутбук. Поздние возвращения оправдывал напряжёнкой на работе. И, черт возьми, Хёнджин ему верил. Правда, верил. И любил, как дурак. Слушал ложь, смотря в глаза, а сердце кровью обливалось. Хёнджин снова начал курить. Скуривал по три пачки в день, чтобы только занять беспокойные руки. Мысли никуда не девались, но так он хотя бы не порежет себя. Для самоубийства Хёнджин считал себя слишком трусливым, но кто знает?       У Хенджина был пунктик на телефонные номера. А, может, это просто лень. Он никогда не удалял ничьи телефоны. Даже если это номер коммунальщиков или продавца со вторички. И только Ли Феликс удостоился чести быть переименованным. Больше он не Ликси с розовым сердечком. Ли Ёнбок. Феликсу его корейское имя никогда не нравилось. И, может, таким способом Хёнджин мелочно мстил, но разбираться в этом не хотел. Мысли забивало только улыбающееся лицо Феликса и его теплые ладошки, греющие щеки Хёнджина. Только вот интересно, чью кожу они грели до этого?       Целый чертов месяц Феликс не подавал виду, а Хван испытывал отвращение к самому себе. Он был такой тряпкой. Терпел, съедал себя размышлениями о том, где сегодня его малыша касался этот… Чанбин.       Чем Хёнджин хуже? Ну конечно, думал он, затягиваясь очередной сигаретой, пьяница, без образования, с маленькой зарплатой и бедами с башкой. И как только Ликси его терпел столько времени?       Хёнджин курил до кашля, до разваливающихся на куски легких. Он убрал подальше все острые предметы и питался только лапшой с пластиковой вилкой в комплекте. Феликс беспокойно спрашивал своим глубоким голосом, в чем же дело. Ладошками проводил по острым плечам, перебирал пряди черных волос и вдыхал аромат шампуня, надежно маскирующий запах сигарет. А Хёнджин, с болью в глазах и жаждой смерти в сердце, говорил, что просто устал на работе.       В самый тяжелый из дней, когда небо застилали тяжелые свинцовые тучи, а к горлу подбиралась простуда, Феликс, наконец, рассказал. Хёнджин представлял все это иначе.       Феликс, как обычно, приготовил брауни в конце недели. Квартира-студия наполнилась этим уютным ароматом, и создавалось ощущение, что все в этой жизни идеально. На барной стойке дымились две чашки с кофе, из приемника доносилось что-то легкое и ненавязчивое.       — Я тебе изменил.       Хёнджин только замер на секунду и посмотрел в карие глаза напротив. Феликс, спокойный, сидел подогнув под себя ногу.       Хван улыбнулся, невесть откуда набравшись сил. Он отчего-то думал, что станет легче. Дурак.       — Я знаю.       Ёнбок округлил глаза, его лицо-сердечко вытянулось и, кажется, побледнело.       — Что... как давно?       Хенджин откусил от кекса кусочек. Вкусный, как и всегда. Только немного горчит сегодня.       — Где-то месяц.       Феликс повел плечами и прочистил горло.       — Почему ты ничего не сказал?       — А ты? — Хван слишком громко стукнул кружкой о столешницу.       Феликсу, очевидно, нечего было сказать. А у Хёнджина в душе цунами. Он просто не мог понять, почему? Почему Феликс так с ним поступил?       — Я влюбился, Джинни. С первого взгляда.       Вот как. Что ж…       — Свои вещи заберу завтра.       Цунами накрыло с головой.

***

      Феликс и правда забрал вещи. Вместе с ним из квартиры ушло солнце. Там, где раньше были его милые безделушки вроде толстого Будды или фигурки Человека-паука, теперь стояли бутылки. Початые, допитые. С ромом, соджу или виски. Счета грудой валялись на тумбе при входе, а на кухне пахло будто в дешевом баре. Окурки и пепел вываливались из жестяной консервной банки. В холодильнике — кусок давно заплесневевшего сыра и хлеб.       Хёнджин не мог смотреть на себя в зеркало. Небритый, с грязной головой и красными глазами он был отвратительным. Но что он мог поделать? Еле живой, изломанный, он запивал свою боль, уже давно не ощущая вкусов. Весь мир для него померк. Тоска. Мерзкая, холодная и липкая, она оплетала его грудь, давила, душила и все никак не отпускала. Хёнджин ощущал себя ничтожеством, недостойным любви. Его тело отторгало его самого, будто он был и паразитом, и хозяином одновременно. Хёнджина выкручивало наизнанку до боли в желудке. И никакие таблетки ему не помогали. Он сам не мог понять, боль душевная или физическая преследовала его все эти дни без Феликса.       И однажды, когда Хван в очередной раз заливался спиртным, его мобильник коротко пиликнул. Заплывшие от беспробудного пьянства глаза едва смогли различить имя контакта. А как только зрение сфокусировалось, бутылка тут же выпала из рук, с оглушительным звоном разбиваясь. Хенджин только поморщился. В коротком сообщении Феликс просил встретиться.       И кто знает, что тогда заставило Хёнджина привести себя в порядок. То ли надежда, то ли благоразумие.

***

      Кафе было каким-то безликим. Серые стены, серая мебель. И люди тоже серые. Только один Феликс был ярким пятном в этом монохроме. Он покрасил волосы. Из-под красной шапки выглядывали голубые пряди. Ли взволнованно перебирал в руках салфетку. Хёнджин, наверное, первый раз за все эти дни улыбнулся. Но сердце его тут же покрылось изморозью, стоило ему увидеть Чанбина. Это точно был он. Широкоплечий, в устрашающе-стильной кожаной куртке с шипами. И с добрым лицом. У Чанбина было до отвращения доброе лицо.       Феликс притащил его с собой? Хёнджин усмехнулся, нащупывая пальцами пачку во внутреннем кармане. Хван со скрипом отодвинул стул и без приветствий уставился на этих двоих.       Ликс сморщил носик.       — Ты курил, Джинни?       Хёнджин промолчал.       — Тебе нельзя, — Феликс протянул руку к чужим пальцам.       Хёнджин вскинул голову и убрал руку. Видеть замешательство на чужом лице было приятно. Что, Хван и правда такой?       — Пожалуйста, не кури, — голос был тихим, робким, — испортишь себе лёгкие.       — Ох, Феликс, — Хван улыбнулся, доставая из рюкзака фляжку, — ты так много пропустил.       Горечь обожгла горло, но не дала скатиться слезам. Ли поперхнулся словами, лишь смотрел огромными глазами.       — Нет…       Хёнджин пожал плечами. Чанбина он упорно игнорировал. А тот смотрел в упор, чуть ли не раскрыв рот.       Феликс что-то говорил, рассказывал о вреде алкоголя и сигарет, но Хван не слушал. Он изучал. То, как Ли хватается за руку Чанбина, как льнет к нему неосознанно. Хван запоминал. Каждую черту лица его Феликса, каждый малейший жест. И тяжелый взгляд других глаз радиоактивным пеплом оседал на коже и сжигал дотла.       — Вы ебаные мудаки, — Хёнджин посмотрел на Чанбина, — ты и Ликс.       Со молча склонил голову. Согласился.       Видя, как слезами наполняются не для него ласковые глаза Феликса, Хёнджин решил, что сегодня последняя их встреча. Коль уж Хёнджин больше не нужен, то какой смысл искать встреч? Чтобы болело еще больше? А больнее уже некуда. И без того хочется волосы на себе рвать и кричать в голос. Хван ушел, сухо попрощавшись и пожелав счастья. Поставил точку. Так ему казалось.       Через пару дней мессенджер выдал новое сообщение от незнакомца. И, боги, лучше бы он остался всего лишь ошибившемся номером человеком. Но нет. Со Чанбин в бездушных буквах выложил целую поэму о том, как сильно Феликс переживает. А в самом конце оставил приписку о том, что, посмотрите, Хёнджин ему понравился. Назвав этого человека психом, Хван благополучно забыл об этом. Вкус бурбона заглушил робко встрепенувшееся сердце.       Несмотря на абсолютный игнор, сообщения не переставали приходить. В них Чанбин общался будто бы за двоих. Он рассказывал о своем дне, о каких-то мелочах вроде покупки новой гантели или о нежной фиалке, которую он увидел в магазине и «сразу подумал о тебе, Хёнджин».       Алкогольная пелена застилала глаза. Хван, все прокручивая в памяти встречу в кафе, погружался глубже. Он пару раз пропустил работу просто потому, что похмелье сильно давало по мозгам, и не было никакой возможности подняться с кровати, чтобы поесть. Еда перестала усваиваться, а организм кое-как функционировал на одних только энергетиках и кофе. В отражении замызганного зеркала в профиль Хёнджин вновь видел каждый чертов позвонок. Он втягивал живот так сильно, будто хотел, чтобы острые ребра прокололи насквозь кожу. Может, тогда бы вся его печаль вместе с кровью вытекла наружу. От малейшего прикосновения Хёнджина шатало, а от месячного перегара шарахались коллеги.       Блядский телефон жил на беззвучном, потому что миллион раз заблокированный Чанбин находил способ написать ему. И Хёнджину бы симку сменить, да только денег совсем не осталось. Как и работы.       В половине одиннадцатого во вторник его выставили с коробкой за дверь технического отдела. Виражные окна ничуть не улучшали ситуацию. Коллеги, словно аквариумные рыбки, вытягивали головы и таращились на него, пока начальник орал и брызгал слюной. Или сам Хёнджин был рыбкой? И вот он, Хван Хёнджин, пять минут как безработный пьяница, стоит в коридоре под холодным светом ламп. Вокруг него кипит жизнь, каждую секунду кто-то снимает трубку телефона, говорит заученную фразу и желает приятного дня. Только Хёнджин будто замер во времени. Он — не часть этой жизни.       Едва разбирая дорогу, Хёнджин забрался на крышу. Он оставил коробку у самого парапета и закурил. Рассыпающиеся легкие с трудом приняли никотин, а пальцы отчего-то затряслись сильнее обычного. Хмурое небо мегаполиса готово было разразиться небывалым ливнем. На горизонте частоколом небоскребы подпирали облака. Люди в них, должно быть, и не знали ни о каком Хёнджине, который стоит сейчас на самом краю. Они не знали, что ветер раздувал полы его неумело заштопанной куртки. Им невдомек было, что тяжелые ботинки скользили по металлу.       Дверь за спиной со скрипом открылась, и Хёнджин в удивлении обернулся. Парень в отутюженной рубашке и приспущенном галстуке придерживал свои очки. Ветер играл с его волосами.       — Хёнджин, — парень сделал медленный шаг, протягивая руку, — я Сынмин. Мы в одном отделе работаем.       Хван хмыкнул и щелчком пальцев отправил сигарету в полет. Только бы не на голову какому-нибудь прохожему. Хотя, какая уже разница?       — Послушай, не хочешь спуститься оттуда?       — А зачем? — Хёнджин смотрел на прохожих, таких крошечных, счастливых.       — Хочу узнать тебя поближе, — Сынмин осторожно шел вперед, ему оставалось несколько сантиметров до руки Хёнджина.       — Думаешь, я интересный? — Хван стоял вполоборота и о чем-то размышлял.       — Дай мне шанс узнать.       Хван повернулся и склонил голову вбок, рассматривая. Обдумывая.       Из-за туч показалось солнце, освещая золотом фигуру Сынмина. Ветер поднял и закружил в танце листы из коробки. Воздух пах чем-то сладким. За спиной, на двадцать этажей ниже парапета шумели машины.       Хёнджин слабо улыбнулся и сделал шаг.