И ядерный пепел застрянет в наших лёгких
6 августа 2022 г., 08:00
Когда началась война, я была ребёнком, не знающим, что такое боль, страдание и горечь от утраты. Тогда я бродила улицами, танцевала в переулках, неумело напевая под нос, прыгала в лужи, а потом получала от мамы, когда приходилось, склонив голову, посмеиваясь, стоять под её пристальным взглядом. До того как началась война, мы не сидели за столом, навострив уши, не внимали каждое слово, сказанное по новостям из старого радио, и не поднимали головы вверх, разглядывая самолёты. Казалось, всё это так далеко, но одновременно с этим и так близко.
Изо дня в день меня мучают мысли об утраченных жизнях. Изо дня в день я сижу в углу, не решаясь прилечь рядом с братом, в холодном поту проснувшись от кошмаров. Жизнерадостная Эри уходила всё дальше и дальше о той, которой видели меня сейчас. Я стараюсь держаться; показывать, что всё хорошо, что меня не гложут необоснованные волнения, что мысли не заводят в тупик, где на воображаемой стене красной краской или даже кровью написано слово «смерть». Узнав об этом, вероятно, мне бы сказали, что я слишком молода, чтобы думать о таком. Узнав о том, что я чувствую — осудили, тыча пальцем, словно они не ощущали того же самого.
За все эти годы, долгие мучительные года, сопровождаемые лишь парой однообразных мыслей, я слишком повзрослела, кажется. Порой, смотря в зеркало, не сильно долго, дабы не разозлить маму, я вижу лишь оболочку семнадцатилетнего ребёнка, когда в голове буря эмоций. Верно. Внутренне я борюсь со множеством страхов, парализующих тело, дурманящих разум, не дающих покоя. Эта внутренняя борьба не завершается и на секунду, но из раза в раз страх оказывается сильнее. И в такие моменты я закрываюсь в уборной, окунаюсь в холодную воду, ныряю, выпуская весь воздух из лёгких, и погружаюсь на дно. В густую темноту, одерживая власть над разумом. Я знаю, что это ненадолго, и уже следующей ночью чья-то тёплая рука будет гладить мои волосы, стараясь избавить от кошмаров, а я проснусь, так ничего не вспомнив, встретившись с багровыми пятнами под глазами.
Проснувшись рано утром шестого августа, я с хрустом поднимаюсь с пола, поворачивая голову в сторону окна, глядя на ослепительно яркое солнце. Я с радостью встречаю жаркое и солнечное утро, что только последние месяцы стало поднимать настроение. На какое-то время мне кажется, что страхи отступили. Я поднимаюсь на ноги под пение птиц и лязг кастрюль на кухне, кружа в танце в сторону ванных комнат. Живя в большой семье, лучше занимать ванную первой, иначе есть шанс не успеть попасть туда вообще.
Напевая какую-то мелодию под нос (возможно, я услышала её по радио вчера вечером, а возможно, её пел торговец в рисовом ларьке), касаюсь холодного вентиля крана, пуская воду в блестящую ванну. Вчера я неплохо потрудилась, выдраив всё тут до блеска. Как можно тише стараюсь расставить ширму, чтобы после закинуть на неё мягкое полотенце, которого было достаточно, чтобы быстро обтереться после душа. Нерешительно спускаю с плеч ночнушку, потираю сонные глаза и плескаю немного воды в лицо, прежде чем взять зубную щётку и опуститься в прохладную воду.
Кажется, я забываю завязать волосы в пучок, но после думаю, что оно и к лучшему, когда погружаюсь с головой, планирую оставить её влажноватой перед тем, как выйду из дому. Не слежу за временем, но точно знаю, что могу позволить сидеть здесь ещё несколько минут, прежде чем кто-то, стуча пятками, не подойдёт к двери и не станет зазывать.
— Эри, — смутно слышу я, находясь под водой. Но я не спешу вынырнуть, переспросить, а лежу там на дне, наслаждаясь спокойствием. Кажется, всё только стало приходить в норму. Наверное, пришло время вернуться к прежнему стилю жизни: вернуть былые привычки, вечерние разговоры с друзьями в парке. Вернуться к привычному образу жизни: как жили мы до того, как стали думать о пролитой крови.
Но всё это, кажется, было словно в другой жизни.
— Эри, — вновь слышу этот зазывающий голос.
Вода забивается в уши. Мне кажется, я слышу голос отца. Но это невозможно, он там, на фронте; жив он или нет, пропал ли без вести, или просто слишком занят, чтобы послать письмо. Я скучаю по нему. Прикрывая глаза, вижу, как он машет мне на прощание, целует маму, взъерошивает волосы на голове брата, а когда добирается до меня, целует в лоб, смотрит в глаза, а потом решительно уходит, громко стуча подошвами своей военной обуви по полу. Этот звук эхом отдаётся в голове. Подступивший ком в горле имеет вкус горького отчаяния.
— Эри, выходи из душа, скорее! У меня свидание, — это не отец… брат кричит в щель между тонкой стеной и дверью, изнемогая от желания поскорее увидеться со своей возлюбленной внутри выставочного центра.
Я машу головой, вспоминая причудливую девушку, что, кажется, подходит братцу больше, чем кто–либо другой. Мой братец, Ютако, всего на несколько лет старше меня, не придерживался образа мальчиков его возраста. Он старомоден, элегантен и, по слухам, очаровательно мил с дамами, нуждающимися в помощи. И я в самом деле знаю его таким: точной копией отца, которым восхищаюсь.
— Учинага, я спущу на тебя всех своих кошмаров, если не выйдешь через десять минут, помяни моё слово, — возмущаясь, на самом деле, он смеётся, отходя всё дальше от комнаты.
В самом деле. Мой милый добрый братец.
К семи часам я оказываюсь за столом в своей домашней одежде, вливаясь в привычную суматоху. Мама над чем-то пыхтит над плитой, попутно нарезая морковку, которую я быстро забираю, откусив кусочек. И пережёвывая, целую её в щёку, проведя по гладким, местами седым волосам.
— Доброе утро, мам, — с улыбкой пропеваю я, радуясь, ещё не зная, чему.
— Не часто увидишь тебя в приподнятом настроении, Учинага. Вот что мы с отцом называем «добрым утром», — она немного медлит, горько улыбается, и я понимаю, что она чувствует. От него нет вестей чуть меньше месяца, но это уже сигнальный флажок.
— Я схожу вечером на почту, может, у них есть хорошие вести для нас, — проглотив раздражение, я присаживаюсь за стол.
Мне отчётливо слышно, как она хмыкает и утирает слёзы своим грязным фартуком. Я подавляю нарастающее желание подойти и прошептать, что всё будет хорошо, ведь знаю, что от этого легче не становится. Поэтому, пока на сковороде тушится говядина для гюдона, я сижу за небольшим столом, скрестив ноги, постукивая по гладкой поверхности.
Время идёт предательски медленно, если прожигать настенные часы взглядом, поэтому, как только нахожу себя за этим занятием, тянусь к небольшому радиоприёмнику, дабы сделать погромче и услышать, кажется, уже родной голос диктора, что изо дня в день освещает все те страшные события далеко отсюда.
«Несмотря на то, что по сей день Хиросима и ещё несколько городов Японии остаются нетронутыми и имеют большой военный потенциал, государство не может гарантировать полной безопасности жителям и напоминает не игнорировать сигналы воздушной тревоги. С сегодняшнего дня ученики начнут расчищать улицы для подготовки безопасных мест на территории учебных заведений, — диктор молчит с несколько секунд, прежде чем добавить: — Мы искренне понимаем, как вам не просто. Как бы тяжело не казалось стараться вернуть привычный образ жизни, вы не должны терять себя. Ведь наша жизнь — всё, что у нас есть».
Я замираю, когда слышу его последние слова. Они ещё с минуту крутятся у меня в голове, не пропуская громкую музыку. Тогда меня накрывает точно пузырём, где внутри только вакуум, и я даже толком не понимаю, что не реагирую на окружающий мир, пока Ютако не делает музыку тише и не трясёт за плечо, возвращая в болезненную реальность.
— Эри, доченька, ты слишком часто стала закрываться в себе, моя дорогая, — с теплотой щебечет мама, и я поднимаю на неё глаза, полные слёз. Те скатываются по лицу прежде, чем она увидит их. — Ты ведь едешь сегодня помогать твоим подругам? Думаю, им, как и школе, понадобится ещё одна пара рук.
На самом деле, я знаю, что буду расчищать улицы одна, напевая песни под нос, кружа в танце, витая в облаках, но маме знать этого не обязательно. Нет никаких девочек-подруг, с которыми я могла бы пойти туда. Но одна мысль выбраться из дома и занять себя чем-то даёт невидимые крылья.
— Да, мамочка, — я смотрю на ходунки, отмечая, что могу опоздать. — И мне пора уже бежать.
— Ты только переоденься! — кричит она мне вслед.
Времени слишком мало, так что поверх своих домашних штанов я натягиваю ещё одну пару, меняю футболку на большую лёгкую кофту с длинным рукавом и выбегаю из дома, обув свои рваные ботинки. Как только я делаю шаг за порог, прикрываю дверь и вдыхаю влажный утренний воздух, уши заполняет уже привычное гудение сирен. На мгновение я ловлю себя на мысли, что они не гудят на самом деле, а делают это только в моей голове, но быстро отмахиваюсь от неё. Даже так, под пронзительный вой сирен люди продолжают заниматься своими делами.
Город живёт, и люди шумят вокруг.
На какое-то мгновение, кажущееся вечностью, меня вновь затягивает в водоворот собственных мыслей, где одна за другой повторяется фраза: «Разве те все люди, что погибли на фронте или стали случайными жертвами, заслужили это?» Каждый раз что-то заставляет меня возвращаться к этому вопросу. И, прокручивая эту мысль в голове, я не замечаю, как оказываюсь в потоке совершенно незнакомых мне людей и иду в совершенно ином направлении. Вовремя остепеняюсь и делаю шаг в сторону, чтобы потом, когда толпа пройдёт, развернуться и под гул сирен зашагать к школе.
Шагая по однотипным улочкам, я всматриваюсь в лица людей. Кто-то опечален и, склонив голову, прямо как и я несколькими днями ранее, идёт вверх по улице, считая камни в брусчатке; а кто-то, как, например, та девочка, держащая маму за руку, идёт вприпрыжку, безумолку выкрикивая считалочку, которую выучила в школе. Не остаётся сомнений, что все продолжают жить дальше. Так или иначе здесь, в Хиросиме, безопаснее всего. Я поднимаю голову к небу, чтобы вновь насладиться им и ярким оранжевым солнцем, распаляющим кожу лица. Кажется, щёки уже побагровели. Я хихикаю, вспоминая, как Ютако щипал меня за них, постоянно делая их лишь ещё краснее, а после припоминаю и те тёплые ощущения, когда отец целовал мои щёки в детстве перед сном.
Я точно знаю, что от дома до школы ровно две тысячи триста шагов, поэтому иду не спеша, считая каждый, дабы прийти к зданию вовремя. А когда я наконец стою у ворот школы, улыбаюсь, замечая несколько знакомых фигур. Ещё вчера мы получили задания, поэтому я, поклонившись учителю, хватаю метлу и выхожу вновь за ворота, дабы с выдохом начать медленно скрести ветками по брусчатке. Эхом слышу радио, стоящее у дверей, и пританцовываю под медленную мелодию, когда ловлю взгляды и улыбки парней, стоявших вверх по улице. Так или иначе, мне удаётся побороть желание махнуть им рукой, и продолжаю дальше делать свою работу.
Прохладный ветер дует в лицо, и я решаю собрать волосы в тугой пучок, чтобы те меньше лезли в лицо и мне не пришлось больше тратить время на то, чтобы убирать прилипшие пряди со лба. И сейчас, стоя под палящим солнцем, я жалею, что в спешке натянула вторую пару штанов на свои домашние. Однако гордость, или вернее это было бы назвать здравым смыслом, не позволяет мне присесть на дорогу и стянуть их. В любом случае, девать их некуда.
Кажется, уже никто, да и я сама, не реагирует на сигналы воздушной тревоги. Днями она включается слишком часто и гудит так долго, что просто забываешь о ней и возвращаешься к своим делам. Теперь же этот звук кажется настолько привычным, что порой создаётся полное ощущение того, что я даже не слышу его.
С приподнятым настроением работа идёт куда легче. Я помню, как на прошлой неделе долго не могла приступить к выполнению обязанностей из-за того, что была не в духе, а сейчас, кажется, я точно жила этими движениями. Взмах влево, второй вправо. Шуршание успокаивает, а запах чего-то одновременно приторного и горького (понять, что это было на самом деле, мне так и не удалось) ветер разгоняет по улице, что заставляет всё чаще шумно вдыхать, набирая полные лёгкие воздуха.
В голове немыслимом образом возникает мелодия, она несёт меня куда-то вниз по улице плавными движениями, не утихая ни на мгновение. Эхом я слышу голоса прохожих, гул автомобилей, едущих по т-образному мосту, смех парней за моей спиной. И на душе становится так спокойно. А потом я поднимаю голову вверх. Вновь гляжу на невероятно голубое небо, замечая железную птицу с красивым большим белым хвостом, там, так высоко над головой. Такой самолёт не был похож на те, которых нас призывали бояться, поэтому я с наслаждением слежу за ним. На скорости он рассекает единичные облака, и мне становится интересно узнать, насколько крошечными кажутся люди их глазами. Мои глаза, прикованные к красивой железной птице, не оставляют его ни на мгновение, и тогда я вижу, как с неба что-то падает. Оно летит вниз с невероятной скоростью, и я прищуриваюсь, чтобы рассмотреть объект поближе, как вдруг небо освещает оранжевая вспышка, настигающая меня с колоссальной скоростью, поднимая в воздух тонны дыма и пыли. И всё, что мне удаётся сделать, оглушённая громким звуком, прикрыть глаза и видеть кости своих пальцев, точно на рентгеновском снимке. Я падаю на землю, ударяясь лицом об асфальт, но эта боль не идёт ни в какое сравнение с той, которую ощущает каждая клеточка моего тела. Я кричу, но из горла не вырывается ни звука, и, так не втянув воздуха, отключаюсь.
С невыносимой болью нахожу себя лежащей на асфальте. Я слышу крики, яростные крики боли, точно через толщу воды, и не сразу понимаю, что это я кричу, надрывая связки. Мне ужасно больно. Я не могу даже найти в себе сил подняться с пола, когда в нос бьёт запах обожжённого мяса. Каждая эмоция даётся невыносимой болью, я не могу больше ни о чём думать, кроме как поскорее избавиться от этого чувства. Я кричу, не затыкаясь, кричу в ответ на яростные вопли других. Плотно зажмурившись, вопя сильнее, пытаюсь подняться, вновь падаю, но делаю всё возможное, лишь бы не лежать здесь. А когда наконец оказываюсь на не держащих меня ногах, удаётся закрыть рот и больше не кричать, а лишь мычать и вскрикивать, оперевшись о раскалённую каменную стену, идти вперёд к мосту. К воде. Лишь бы эта адская боль прошла как можно быстрее.
Делая болезненные шаги, я оглядываюсь по сторонам, замечая пылающие здания и людей, выставивших руки вперёд, словно мертвецы, идущие не зная куда. Когда больше не могу сдерживать крики внутри себя, вновь захожусь воплем, когда падаю на ноги и решаюсь прикоснуться к лицу, дабы стереть слёзы, которых не было на самом деле. Я протягиваю обожжённые руки вперёд, чтобы прикоснуться к лицу, и сперва замечаю покорёженные пальцы. Они торчат в разные стороны, некоторые из них полностью сгоревшие и совсем неподвижные. Трясущимися ладонями я прикасаюсь к лицу. Воплю сильнее от боли, которую доставляю сама себе, а после захожусь невыносимым криком, когда не нахожу части носа и верхней губы.
Я мысленно продолжаю твердить себе, что должна идти дальше, но не могу перестать щупать лицо, с ужасом осознавая, кем я стала. Но я выжила. Не знаю, от чего. Не знаю, как. Но я выжила, и я должна идти к мосту, к реке, чтобы было не так больно. И, опираясь на горячую стену рядом, поднимаюсь на ноги, делая шаг за шагом. Когда истерика заглушается счётом шагов, я наконец могу хоть немного совладать со своими ногами и сквозь невыносимую боль идти дальше без опоры.
И вот перед моими глазами тот самый мост.
Люди падают в воду, спотыкаясь о край, летят вниз, но не чувствуют боли от ударов, а когда оказываются в холодной воде, та окрашивается в противный красный. Я оглядываюсь по сторонам. Люди со спаленными закрученными волосами бредут к воде в надежде ослабить боль. Они слабы, слаба и я. Но я так же, как они, делаю шаг за шагом, оборачиваясь по сторонам в надежде понять, что происходит. Мне кажется, что с их плеч свисает оборванная одежда, но, оказываясь ближе, я понимаю, что это не ткань, а кожа. Она висит лохмотьями, открывая невообразимых размеров волдыри на руках, ногах и по всему телу. Почти все, кто был в одежде, остаётся без неё. Были ли они босыми изначально, или же их туфли сгорели так же быстро, как пальцы моих рук?
Мне хочется реветь от увиденного ужаса, реветь от картины, которую я вижу перед глазами, но я не могу. Я просто не могу, потому что глаза остаются совсем сухими. А когда я оказываюсь в воде, не помогает и нырнуть с головой, оставляя их открытыми. Повреждена ли сетчатка, или роговица, я не знала, но благодарна, что всё ещё могу видеть. Вода рядом со мной принимает более грязный алый оттенок. Людей здесь становится так много, что я просто не могу остановить себя и перестать рассматривать их, то и дело вскрикивая, как кто-то задевает меня, трясясь в агонии.
Мне нужно было успокоится, но со всеми этими воплями это кажется просто невозможно. Я тяжело дышу и начинаю разглядывать раненые, искажённые гримасой боли лица людей. Я не хочу видеть того, что вижу. Не хочу с ужасом смотреть, как мужчина падает замертво, как другой, рядом с ним, словно зомби, держит свои собственные кишки и всё ещё идёт в надежде на то, что может выжить. Сколько трупов лежит в этой воде? Сколько же крови? Скольким людям нужна помощь? Смогу ли я выкарабкаться?
Отвожу голову в сторону. Куда ни глянь, везде ужас. Другие смотрят на меня так же, как и я на мужчину, глаз которого висит на клочке нервов. С отвращением и жалостью. А в голове цинично крутится: «Только бы выжить, только бы этот ужас закончился!»
Я не могу больше сидеть здесь. Холодная вода смягчает боль, но, возможно, и делает только хуже. Мне удаётся протиснуться сквозь тела людей и оказаться на мосту среди тысячи несчастных измученных и мертвых. Сквозь крики я слышу один вопль, что различим лучше других. Ищу источник звука, оглядываюсь по сторонам, не прекращая, а после замечаю девушку чуть старше меня, держащую на руках обугленное чёрное тело младенца. Он мёртв, а она продолжает звать его по имени и просить не уходить. И тут я вспоминаю о Ютако. Мой братец!
Т-образный мост в нескольких метрах от выставочного центра. Его с лёгкостью можно увидеть отсюда, но всё, что я могу разглядеть сейчас — языки пламени и клубы дыма. Он мёртв! Ему не выжить!
— Мой братец мертв! Его так просто стёрло с лица Земли. Они забрали его у меня!
Я не могу больше ничего, кроме как кричать от боли утраты. Я рву на себе штаны, сжимая хрупкую ткань в руках, которая буквально сыпется у меня под пальцами. И я рассыпаюсь точно так же. Моё тело и душа. А потом ко мне подбегает девочка. Она не похожа на монстра, каким представляю сейчас себя я, её волосы почти все спалены, кожа скукожена на тоненьких ручках и ножках, однако она, в отличие от меня и большинства остальных, не кричит, а только грустно улыбается.
— Идём со мной, моя дорогая девочка, — начинает она, протягивая мне руку, криво улыбаясь. — Я проведу тебя туда, где тебе смогут помочь. Видишь, добрый дядя нанёс на мои раны волшебное лекарство, и они больше не так болят, — и я приглядываюсь к её ранам, замечая тёмные следы.
Они смазывали раны машинным маслом, вероятно, единственной вещью, которая могла помочь, не имея медикаментов. Я хочу поморщиться от неприятного запаха, но не могу сделать этого, поэтому хватаю малышку за руку и кое-как поднимаюсь на ноги. Шатаясь, мы идём всё дальше по мосту, подальше от реки, и только через несколько минут непрерывной медленной ходьбы я могу различить автомобиль с группой военных-волонтёров, которые помогают раненым. Девочка ведёт меня к одному из них, и я опускаю голову, чтобы не показывать ему своего лица.
— Дяденька, помогите ей, пожалуйста, — щебечет девочка, вкладывая мою руку в руку военного. Я не смею смотреть на него и лишь пялюсь на его военные ботинки.
Наверное, он понимает это и, громко сглотнув, наносит немного жгучей жидкости мне на плечо, там, где самый большой волдырь. Я поглядываю на него и вижу соединённые в тонкую линию губы, но самое главное, я не замечаю отвращения в его взгляде. Лишь только жалость. Он отпускает меня через несколько минут, когда «обработал» ожоги.
Я не могу даже пробормотать банальных слов благодарности и киваю ему. Он позже делает то же самое, шепчет, что всё будет хорошо, и размеренными шагами отходит от меня всё дальше.
— А где моя мама, дяденька? — я слышу вновь тот высокий голос девочки. Она стоит, подняв голову, дабы смотреть в лицо мужчине в форме. — А вы приведёте её ко мне, если она будет здесь? — не унимается она.
Я вижу то, как он устало потирает лицо руками, а из его ушей вот-вот пойдёт пар, прежде чем он грубым голосом строго произнесёт:
— Она прямо там. В центре пожара. Горит так же, как и сотни тел. Я ничего не могу сделать с этим, — последнюю фразу он шипит сквозь зубы, схватив ребёнка за плечи.
Я собираюсь подойти к ним, как девочке удаётся выбраться и сказать с обидой в голосе:
— Тогда я пойду, и сама проверю!
Она срывается с места. Бежит, заливаясь слезами, обозлённая на мужчину в военной форме, что так бесцеремонно пытался отмазаться от неё. Она бежит, спотыкаясь и падая, размахивает своими обожжёнными руками, а после оборачивается. Никто не гнался за ней; за маленьким ребёнком, который не понимал, что делает. Она горько улыбается и шагает в сердце взрыва, прямо в огонь, собираясь найти свою маму. Я с трудом могу услышать сдавленный крик боли, зная, что буду видеть эту картину в кошмарах, как боль от ран мгновенно усиливается (точно я снова обожглась и иду по улице с ужасными ожогами).
«Только бы выжить», — это всё, о чём я могу думать.
К середине дня, привыкнув к постоянному зуду и ноющей боли, я сижу у разрушенного ограждения, — я точно помню, здесь были небольшие каменные перила, не дающие сорваться вниз с моста — смотрю в землю, гадая, что будет с нами потом. Как долго нам придётся просидеть здесь в ожидании помощи? Не случится ли чего хуже? Всё это крутится в моей голове, сводя с ума. Разве кто-то заберёт нас отсюда?
Лишь бы не погрязнуть во тьме собственных мыслей, я нахожу занятие похуже. Я считаю лежащих на асфальте людей, гадая, мертвы они или же проживают свои последние мгновения; но что хуже, я зарисовываю всё это в своей памяти, дабы после нарисовать на листе бумаги. Суета не прекращается ни на мгновение. Военные то и дело подходят к раненым, опускаются на корточки, склоняют головы и интересуются, нужна ли нам помощь или мы можем справиться сами. Сирена не утихает. Она всё гудит, гудит и гудит, перемешиваясь с криками пожарных, которые тщетно уже как шесть часов, или около того, пытаются потушить выставочный центр и ещё десятки строений, до которых рукой подать. В голове всё перемешивается. Как оказывается, всё, на что мне хватает сил, — сидеть здесь, на ужасно тёплом асфальте, и устало глядеть вперёд. Кажется, я больше так и не поднимаю глаз к небу, вероятно боясь встретить там ещё одну железную птицу, что будет нести на себе море боли и страдания, а после мгновенно унесёт тысячи жизней.
Я не пыталась расспрашивать у военных, что произошло. Мне хватает ума понять, что они сами толком не понимают, что это было, а значит, не смогут ничего сказать. В общем-то, я не уверена, что готова услышать правду. Она нужна всем, но вряд ли сейчас кто-то может ответить на их вопросы, не говоря уже о наших.
И к этому моменту меня пробирает сильный голод. В животе урчит, всё тело немного подрагивает, порой меня даже пробирает дрожь, когда после урчания внутри живота зарождается покалывание, что иногда даже мешает думать. Я жалею, что не поела перед выходом; жалею, что вообще вышла из дому. Быть может, всё было бы иначе? Тогда внутренний голос поднимает голову: «Разве ты можешь что-то сделать, Учинага? — вопит он, чуть ли не плюясь желчью. — В самом деле считаешь, что если бы осталась, всё было бы иначе? Ты глупая, Учинага Эри. То, что случилось, нельзя было остановить, и не имеет значения, где бы ты находилась!»
И, к сожалению, он прав. Я должна признать хотя бы для самой себя, что всё, что случилось, было обдумано кем-то заранее, и уже поздно думать об этом. На эти мысли у меня ещё будет уйма времени.
Скрывая лицо за ширмой из сожжённых волос, я поднимаюсь с пола и медленно иду в сторону автомобилей военных. Я иду медленно, чтобы вновь взглянуть на лица людей, увидеть, что им больше не больно (при этом стараясь не обращать внимания на тех, кто лежал ближе к стенкам и не дышал. Это было невыносимо), чтобы впервые криво улыбнуться. Не знаю, насколько это уместно, не понимаю, почему радуюсь за других, если мой вид оставляет желать лучшего. Но, несмотря на это, я всё равно искренне радуюсь за них; они так же, как и я, не заслужили всего этого ужаса. Оказываясь у автомобилей, я замираю, услышав шуршание из рации, а после строгий голос мужчины.
— Командир, ресурсы заканчиваются. У нас нет ни обезболивающих, ни антибиотиков. Люди начинают жаловаться на помутнение сознания и рвоту. Они также хотят есть. Помимо того, что мы не можем ответить на их вопросы, так ещё и не можем хоть как-то помочь, — шипит мужчина, порой касаясь рации губами.
Что он имел в виду? Разве, помимо ожогов, есть ещё что-то? Или, быть может, это единичный случай?
— Сколько их? — безразлично спрашивает командир.
— Больше двух сотен так точно. Мы стараемся отводить их подальше от остальных, но с каждым часом приходит всё больше больных.
— Врачей нет, — бросает тот. — Мы везём их к вам, но нам нужно ещё несколько часов. Потяните время и постарайтесь успокоить больных, — что-то загорается во мне, когда слова о скорой помощи достигают моих ушей. Я собираюсь подойти ближе к мужчине в военной форме, как он тихо, стараясь привлекать как можно меньше внимания, говорит: — Командир, что это было?
Ещё с несколько секунд голос в трубке молчит. Я не могу понять, то ли он не знает, что сказать, то ли обдумывает, какую ложь предоставить на первых порах.
— «Малыш», — только и отвечает он, а я, мысленно отметив, что мне это пригодится, разворачиваюсь на пятках и бросаюсь прочь.
Когда вновь оказываюсь у своего места, кажется, уже такого родного, раны больше не болят. Ноет что-то другое… Что-то трещит и сжимается в груди, когда я замечаю школьников и матерей, обнимающих их. Тогда я и понимаю, что, скорее всего, за мной никто не придет. Из-за этого сердце колотится в груди всё сильнее. «За тобой никто не придёт, тебя никто не ищет», — твердит внутренний голос, и я не отмахиваюсь; принимаю его слова за истину. Его ядовитый голос отзывается в костях, разъедая скелет. Что-то кричит внутри меня, возможно, от боли, а возможно, и от досады, но я слишком сильно стараюсь держать лицо, чтобы думать об этом.
«Вот так, Учинага, твой мир разрушился за жалкие секунды, — ядовитый голос внутри головы заставляет пустоту расползаться внутри ещё быстрее. — Так же, как и многие другие. Ты эгоистка, Учинага, и твой отец не гордился бы этим!»
* * *
Кажется, всё происходившее последние восемь часов словно в тумане, а я смотрю на это через толщу воды. Когда уже темнеет, внутри остаётся лишь пустота. Возможно, люди в форме и замечают мой отстранённый взгляд и отсутствие какой-либо реакции, но к тому времени мне стало плевать. Я шагаю, словно зомби, повторяя шаги девушки передо мной, точно заключена в кандалы… Кандалы собственного разума. Мне и не вспомнить, как я оказываюсь у эвакуационных автобусов; не припомнить, как я заползаю в него, как занимаю последнее сиденье и как всю дорогу до больницы смотрю в окно. Я помню только полосы на разбитой дороге и сменяющиеся дни и ночи. Помню, как отказываюсь от еды, принимая только стакан воды, и то, который осиливаю с трудом; а также яркое небо и красный закат. Что-то безудержно кричит во мне, напоминает о маме с братом, о моей жалкой жизни и о том, что я всё ещё жива. Кажется, только этот крик напоминает мне об этом. Нас доставляют в госпиталь за тринадцать часов. Слишком много времени. Слишком долго. Я не боялась, что буду ехать с бездыханным телом рядом, я и сама могла стать такой. Из автобуса я выхожу последней, спрятавшись за тёмными волосами. Как только я шагаю за двери, меня подхватывает одна из медсестёр и под руку ведёт к белым дверям больницы. Мне не верится, что здесь придётся провести как минимум полгода для реабилитации. Вряд ли они смогут спасти моё лицо. И что-то мне подсказывает, что я не покину эти тёмные белые стены и мрачную комнату с пятью кроватями, хрустящими с каждым движением, ещё очень долго. Эта мысль мне не нравится. Да, впрочем, как и все остальные в моей голове. Кто бы знал, что первая ночь будет одной из самых беспокойных в моей жизни. Я не сплю, всё так же не ем, ни с кем не разговариваю, а лишь забиваюсь в угол, сидя на своей скрипучей кровати, и покорно выполняю всё, что от меня хотят врачи. Когда они спрашивают, больно ли мне, я мотаю головой, хотя, по правде, просто уже не знаю, больно мне или это просто неприятное гложущее чувство растекается по венам. Когда они сдирают остатки сгоревшей кожи вместе с машинным маслом, я не кричу, а лишь кривлю губы. И на эти несколько дней — это всё, что медсёстры (а порой и хлипенькие медбратья) могут сделать. Они сразу ясно дают мне понять, что я не буду прооперирована в первую очередь. Поэтому с наступлением ночи я лежу, уставившись в потолок, вдыхаю обжигающий запах препаратов и не смыкаю глаз, слушая сопение женщины и парня на соседних койках. А следующий утром нас сотрясает слишком громкая новость: ещё одна катастрофа в Нагасаки. И вновь весь ужас пережитых дней мелькает перед глазами. И вновь я иду далеко в свои мысли, рыдая навзрыд. От такой реакции не помогают и успокоительные, которые мне приносит медсестра Йокота Рико. Мне хочется побить стену, разорвать подушку и раскидать перья повсюду, лишь бы справиться с бушующей яростью, которая появляется при упоминании о взрывах. Доходит даже до того, что я дёргаюсь от громко хлопнувшей двери, потому что каждый чёртов раз мне кажется, что это очередной взрыв и приходит и моё время распрощаться с жизнью. Я боюсь смерти так же, как собственного отражения в зеркале. Лицевой хирург приходит к шести вечера, осматривая меня. Он глядит на мой обугленный нос, на сожжённую губу (как оказывается, посмотрев в зеркало, я не кажусь настолько страшной, насколько это чувствую), смотрит на пальцы, в которые уже успевают вставить спицы. Вчера. Почти к полуночи. Доктор бросает что-то медсестре, и та, мягко улыбнувшись, достаёт из шкафа серую кофту, и я хорошо понимаю: сегодня пройдёт моя операция. Но вот станет ли мне после не лучше — это вопрос, оставшийся без ответа. Я помню, что мне даже удаётся улыбнуться милой медсестре, что оставляет меня в комнате перед операцией. Я сижу там ещё несколько минут, пока наконец меня не проводят в операционную, а после, когда на меня надевают маску, я погружаюсь в долгий сон. Просыпаюсь уже у себя на кровати с замотанной головой. Пусть я и представляю, как выгляжу, почему-то мне не плевать, и сразу хочется сорвать эти чёртовы бинты и взглянуть вновь на своё испорченное лицо. Но я знаю, что не должна делать, поэтому я только со скрипом в костях поднимаюсь с койки и, заняв удобную позу, оглядываюсь по сторонам. Рядом, на койке, которая ещё днём пустовала, лежит парень, обмотанный у рёбер. Мне даже не хочется представлять последствия второго взрыва, его травмы и то, как он себя чувствует, ведь ответом на все эти вопросы одно слово: «ужасно». В палате остаёмся только мы вдвоём. Мне не хочется предполагать, куда делись ещё двое и что с ними случилось, но, взглянув на то, что вещи их всё ещё находятся здесь, я с облегчением вздыхаю. Схватив с тумбочки книгу Абэ Кимифуса «Три пьесы», я погружаюсь в чтение. И, словно читая между строк, меня затягивает в историю, уносит от реальности и заполняет пустоту в душе. Пусть я и знаю, что это на время. Меня вырывает из омута строк громкое хлюпанье воды на улице. Я толком и не понимаю, как начинается дождь, но с каждым стуком капель о фасад здания я дёргаюсь, словно они стучат по мне. — Разве после пережитого тебя пугает обычный дождь? — я слышу незнакомый в меру хрипловатый и в то же время звонкий голос по левую сторону от себя. Его слова звучат с усмешкой, и мне не нужно поворачиваться, чтобы понять, что она красуется на его лице. Но я не поворачиваюсь. Обычно мои щёки краснеют, глаза прикрываются, и я неловко отступаю, но моё лицо в бинтах, поэтому он не увидит этого. Тем не менее стыд за свой внешний вид поднимает голову. — А разве не должен? — бросаю я в ответ и в тот же момент даю себе мысленную пощёчину, которая отрезвляет сознание. — А в общем-то, и не важно, — развалившись на кровати, говорит он и поворачивает голову к окну. Я ещё с несколько секунд смотрю на него, прежде чем вновь вернуться к книге. Я читаю, лишь бы перекричать голос в голове, что твердит ужасные вещи. Книги помогают избавиться от разных привычек, помогают убить время, а самое главное — дают пищу для размышлений. Она нужна мне как никогда ранее, ведь думать о взрывах, травмах и разрушенных жизнях становится уже невыносимо. На самом деле, я ощущаю его пристальный взгляд, направленный на меня, но, твердя себе, что не обращаю внимания, перечитываю абзацы трижды, чтобы наконец внять, что происходит в книге. И так абсолютно с каждым, поэтому вскоре я спешу захлопнуть книгу, кинуть её на тумбочку и с разочарованием упасть спиной на кровать. — Плохо идёт? — с улыбкой интересуется он, указав на книгу. В ответ я слабо киваю. — Может, тогда тебе следует пообщаться со мной? — настойчиво и в то же время не сильно давя, спрашивает он. — Нет, определённо нет. Это не то, что мне так нужно сейчас, — мой голос звучит предательски неубедительно, когда дрожит в конце. — Уверена в этом? — изогнув бровь, спрашивает тот. — Звучало не очень-то и убедительно, — и хотя с одной стороны мне хочется провалиться под землю из-за собственного вида (как же раздражают меня эти бинты!), всё же я думаю, что, может быть, это даже и к лучшему, что он не видит моего лица, а значит, наше общение в принципе может сложиться. По крайней мере, он первый, кто решает заговорить со мной. И я тихо шиплю в ответ «да», всё ещё лелея надежду, что он не услышит и попросту отвернётся от меня. Но он слышит и хрипло смеётся, улыбаясь ещё шире. — Ну, тогда я спешу сообщить, что ты сделала правильный выбор, — повернув голову в мою сторону, всё так же лёжа на кровати, он не отводит взгляда своих карих глаз. В них отображается всё: и боль, и радость, и моё собственное отражение. Признаюсь, я смотрю ему в глаза, словно больная, но не могу насытиться их глубоким цветом молочного шоколада с тёмными крапинками в некоторых местах. Его глаза улыбаются вместе с ним (это показывают мне небольшие морщинки в уголках, немного уходящие на виски), светятся, не скрывая эмоций, пристально наблюдают и очаровывают. А я попросту попадаю в их ловушку. — Что тут смешного? — возмущаюсь я, когда он в очередной раз хохочет, а после мурлыкает, поудобнее разместив голову на подушке. — То, как ты смотришь, — начинает он, вытягивая руки, — это забавно. Я густо краснею. Я прямо-таки чувствую, как кожа щёк становится румянее, выдавая всю меня. Но ему этого не увидеть, и, возможно, это к лучшему. Я решаю не отвечать. Что бы изменилось, сказав я, что смотрю так на всех? Вероятно, что ровным счётом ничего. Тем не менее сложно отрицать его красоту; смотря на его лицо, мне сложно сказать, какого он возраста, потому что он одновременно выглядит и на шестнадцать, и на все двадцать два! Мне не следует думать об этом, но разглядывать его немного помогает успокоиться. Однако вскоре я быстро прихожу в себя и отворачиваюсь, подавившись собственной слюной. — Канемото Йошинори, — хрипло давит парень, как я перестаю кашлять. — Но можно просто Йоши. Так привычнее, по крайней мере, это будет мне напоминать о былой жизни. — И чего ты хочешь, Йоши? Он задумывается, мычит в ответ, зажмуриваю глаза, а когда открывает, тень улыбки бежит по его лицу. Его чертовски длинные ресницы трепещут, когда он вновь прикрывает глаза и с выдохом отвечает: — Ну, для начала услышать твоё имя, незнакомка. Хотя могу звать тебя и так, — самодовольно лепечет парень, подмигнув. Я не морщусь, как сделала бы это раньше. — А потом, быть может, ты составишь мне компанию в разговоре, ведь со стеной общаться не так интересно. Знаешь ли, она не отвечает, — я сдерживаю смешок. Кажется, это впервые, когда мне хочется рассмеяться за всё это время. — Не верю, что кто-то может шутить в такое время, — бросаю я, цокнув языком. — Не убиваться же мне от горя. Но если хочешь, ты только скажи, я и это могу, — и тут я раздумываю надавать ему тумаков сейчас или оставить на потом. — Незнакомка? Не скажешь мне своего имени? — щёлкая пальцами, спрашивает тот. — Учинага Эри, — коротко отвечаю я. — И что же ты, Учинага Эри, так несчастна? Я замираю. На мгновение, кажется, всё замирает и летит к чертям. Всё моё самообладание летит в ту же сторону, и я срываюсь. Внутри бушует буря, когда снаружи, кажется, я просто выпадаю из жизни. — Согласен, я полный дурак, — он стучит по своей голове вместо меня, а я смотрю куда-то в центр его лба, прожигая дыру. — Так или иначе, нам провести с тобой здесь как минимум пару месяцев, поэтому, надеюсь, ты не будешь строга и станешь мне другом, — заканчивает он, разворачиваясь ко мне спиной. Через неделю, когда я уже смиряюсь с тяжёлой маской на лице, по больнице, точно самый сочный слух, гуляет незнакомая для нас ранее болезнь. Из тихого шёпота Рико я могу разобрать только то, что больные обращаются с рвотой и головокружением, а также новыми язвами, и это не прекращается несколько дней, как тут в моей голове вихрем проносится разговор военного с командиром. Эти симптомы были и раньше, но что же это? Поэтому следующие две ночи я сотрясаюсь в страхе, оглядывая больных; пристально смотрю на них, стараясь выявить симптомы. Но ничего этого нет. До тех пор, пока Йоши одной из таких моих бессонных ночей не усаживается на койке, и в сумраке, не задавая вопросов, наблюдает за остальными вместе со мной. — Может, ты и был прав, — бросаю я, тяжело дыша. Всю эту длинную неделю я думаю о том, что на самом деле не могу оставаться одна, а предложение Йошинори кажется заманчивым. Но до сегодняшнего дня я не могу отпустить гордость и признать, что в самом деле нуждаюсь в нём. По сей день он остаётся первым и последним, кто решает заговорить со мной. Кажется, ему не важно, что старательно спрятано под бинтами, а важно то, что я таю в душе. Мне не хочется признавать этого, но, кажется, ещё в самом начале он, уставившись мне в глаза, глядел прямо в душу, а я же не пыталась её скрыть. — Когда тебе снимут бинты? — шёпотом спрашиваю я, коря за то, что это единственное, приходящее в голову. — Недели через две, не раньше, — мне не нужно даже смотреть в его сторону, чтобы увидеть фирменную улыбку. Но я всё же поворачиваюсь, встречаясь с ним взглядом. — Что же, Эри, поведаешь мне немного о себе? Мне кажется, что ему не стоит даже говорить то, о чём я думаю, как он сам догадывается. В нём есть что-то, что притягивает к нему, словно магнитом; что-то, что заставляет бесконечно думать о нём, глядеть в его сторону, выкладывать всё начистоту, однако так же он необычайно аккуратен. Когда вчерашним утром я вижу кровь на его подушке, вдруг мне становится не по себе, на мгновение в голове поселяется мысль, что я потеряю этот взгляд и в мою жизнь вновь ворвётся пустота, однако это лишь кровь, что изредка у него идёт носом. Вероятно, тогда я и решаю, что не хочу больше тянуть с этим. — Я даже не знаю, с чего начать, — нервно потирая шею, говорю я, но в итоге нахожу в себе силы продолжить. — На самом деле, я обычная. Мне нечего рассказать. Но я бы с радостью послушала о тебе. Он смотрит на меня так, словно я говорю какую-то немыслимую шутку. Какие же выразительные его глаза! — Да ты, должно быть, прикалываешься надо мной! Не поверю, что ты обычная. Не бывает обычных людей, Учинага, просто не бывает. — Пожалуйста, просто Эри, — опустив голову, шепчу я. — Хорошо, просто Эри, — он плюхается на койку, и я повторяю за ним, поворачивая голову в его сторону, как тот сделал мгновением ранее. — Знаешь, пусть я и не встречал за свою жизнь много людей, учась в строгой школе-интернате, я смею полагать, что ты не просто обычная девушка, какой называешь себя. Ты пишешь письма, кому они предназначены? — спокойно шепчет он, не сводя с меня взгляда. Я пишу их вечерами, лёжа на кровати, зачастую, когда уже совсем темнеет. Мне совсем не кажется это странным, но никогда ранее я не адресовала их хоть кому-то. Передо мной просто-напросто лежат мои мысли, которые после я складываю в небольшую коробочку, которую одолжила у Рико, совсем не стараясь их скрыть от чужих глаз: если бы кто-то захочет, с лёгкостью обнаружит эту коробку. — Никому, — пожав плечами, бросаю я. — Я просто пишу их, стараясь справиться с бурей в голове, хотя самое первое из них было подписано для отца, но я даже не знаю, куда его отправлять и жив ли получатель, мне не удалось это выяснить шестого числа, — я ощущаю горечь собственных слов на языке. — Думаю, я могу понять твои чувства, — и когда я думаю, что блеск в его глазах померкнет, этого не происходит, но я и не спрашиваю, что это значит. У нас ещё будет время разглядеть глубокие раны друг друга. Той ночью мы разговариваем до утра, а за обедом, после всех анализов, продолжаем, словно не прерывались на эти мучительные два часа. Так и проходит целый месяц. Я внимаю каждому его слову. На самом деле, он удивительный рассказчик и не менее удивительный человек. А потом я заболеваю. Помимо глубоких ран, показывается новые волдыри, что появляются с каждой секундой и усыпают каждый участок моего тела. Голова раскалывается, я не могу ни есть, не пить, и несмотря на это, мой желудок выворачивается трижды в день, если не чаще. Тогда Йоши жертвует своим сном, лишь бы не отпускать моей руки и менять холодный компресс на груди каждый час, а также подставлять ведро и успокаивать после жутких снов, когда я кричу в агонии. Он всегда шепчет мне: «Это лишь сон. Я рядом. Я здесь и никуда не уйду. Спи, пожалуйста, тебе нужно отдохнуть». Но я гляжу на него, и мне так не хватает нашего общения, что хочется послать к чертям этот сон, лишь бы глядеть в его глаза и слышать спокойный голос. Однако я не перечу. Тогда, одной из таких ночей, когда я вновь протестую сну, он спрашивает: — Что тебе снится? — его голос выдаёт усталость, и я виню себя в этом ещё больше. Он отсыпается днём, сторожа мой сон, и я чувствую себя виноватой за это. Он не должен, но всё же делает такие вещи для меня. — Разрушения зачастую. Никак не могу отделаться от мерзкого чувства вины в груди за смерть брата и матери. Твержу себе, что надо идти дальше, но в голову каждую ночь пробирается момент их смерти. Я видела брата под завалами, хотя выставочный центр был прямо под «малышом», так что он моментально превратился в пепел, во снах я вижу их с мамой лица, которые твердят мне, что без них моя жизнь ни черта не значит. Но хуже всего то, что я им верю, — отвечаю тогда я. — А ещё мне снится отец. Без рук и ног, прикованный к кровати. Мне и до этого снились кошмары, Йоши, но почему-то эти кажутся реальнее, — в тот день он прислоняет мою голову к своей груди и гладит по спине до тех пор, пока я так и не засыпаю на его плече. Через пять дней всё это наконец проходит. Под утро я чувствую себя куда лучше, меня больше не лихорадит, не рвёт, и я, не сдерживая эмоций, запрыгиваю сверху на спящего в своей кровати Йоши, зажимая в объятиях. Вначале он шокировано глядит на меня, а после обвивает руками талию, прижимая ещё ближе к себе. Так тепло и уютно раньше мне никогда не было. Что-то зарождалось внутри, но понять, что именно, кажется невозможным, так же, как и сказать, что это мне не нравится. — Ты молодец, Эри, ты поборола её. Как же я горжусь тобой, — мотая головой, широко улыбаясь, говорит он, и я не могу не улыбнуться в ответ. Мне хочется стиснуть в объятиях ещё сильнее, но повязка на его рёбрах останавливает меня, и я лишь утыкаюсь лицом в грудь. — Какое сегодня число? — вдруг остепеняюсь я, глядя на него сверху вниз. — Если ты слезешь с меня, то я с удовольствием тебе отвечу. И я, густо покраснев, слезаю с него, отведя голову в сторону. А Йоши, в свою очередь, поднимается на ноги, прикрывая длинной рубашкой колени, словно пытается натянуть её как можно ниже, и шагает к единственному шкафу в комнате. Проходясь длинными изящными пальцами по верхней одежде (не только своей, конечно), он останавливается на дырявом кармане пальто, выудив оттуда дряхлый календарик, в котором каждый вечер черкает крестики, отмечая красным день за днём, проведённый в четырёх стенах этой дряхлой темной больницы. Мне и не верится, что второй месяц пребывания здесь подходит к концу. — Четвёртое ноября, — поморщившись, говорит тот. Он ненавидит осень. По его словам, она словно высасывает жизнь из каждого из нас. — А это значит, что сегодня тебе снимут бинты, а мне достанут остальные спицы из пальцев, — подхватываю я, усаживаясь по-турецки на койки. Он присаживается на другой конец, подтягивая ноги к себе. — Возможно, они даже выпустят тебя домой! От этой мысли что-то трещит в груди. За эти месяцы я хорошо изучаю это чувство, и это значит только одно: если он уйдёт, то пустота просочится прямо в сердце. Но я не эгоистка. Никогда не была. Поэтому, скрывая навернувшиеся от осознания горькие слёзы, я улыбаюсь, но, кажется, он всё понимает. — Я никуда не уйду, пока не выпишут тебя, — криво улыбается парень. — Мне ещё есть на что посмотреть, — он легонько ударяет меня по плечу, однако этот жест кажется мне больше не ударом, а лишь тёплым прикосновением. — Тем более они не смогут отпустить меня, по секрету, — Йоши наклоняется к моему уху, чтобы прошептать: — они говорят, что в столице разработали новый препарат, якобы выводящий радиацию из организма, поэтому я думаю, что они захотят всех нас вылечить и не мучиться. Кто же знал, что намерения докторов не так чисты. Днём Йошинори шагает по коридору, радостно пританцовывая, ожидая своей очереди на флюорографию. Он то и дело заглядывает в нашу палату, когда врачи вновь проводят осмотр. Мне не хочется торчать в палате в столь солнечный, пусть и морозный день, поэтому, как только спицы вытащены (большую часть из них сняли ещё с месяц назад, когда кость полностью срослась, однако некоторые кости всё же срослись неправильно, поэтому врачи вновь ломали их и вновь фиксировали спицами), я хватаю парня за рубашку и волоку в сторону садов. Однако на полпути он спешит остановить меня. — Не сегодня, Эри, пожалуйста. Я не в настроении на прогулки, — кажется, это впервые, когда я вижу его таким: разбитым, потерянным, озлобленным. — Но… — я хочу спросить причину, но парень разворачивается на пятках и уходит. Лёгкие словно сжимают в тисках, и я едва дышу. Я поднимаюсь на крышу в надежде подышать свежим воздухом, но сама не замечаю, как громлю там всё. В ярости я переворачиваю столик, за которым обычно курят медбратья, рву плед, а после до вечера просто стою, окружённая голыми стенами из красного кирпича. Во мне бурлят ярость и разочарование. Да я даже не могу сравнить это с любыми другими чувствами, что испытываю ранее. Но, сумев совладать с собой, мне всё-таки удаётся спуститься в палату и увидеть забившегося в угол Йошинори. Тогда же, посмотрев на его лицо и поникший взгляд, я опускаюсь у его койки, сажусь прямо на холодный пол и, опустив голову рядом с его подушкой, просто лежу, ожидая, что тот опустится на подушку. Одарив меня оценивающим взглядом, он прикрывает веки и падает на мягкую подушку. — Я здесь ещё надолго, Учинага Эри, — его голос предательски вялый, грустный и одновременно с этим серый, словно в нём не остаётся ничего живого. — А ты думала, что так просто избавиться от меня, — усмехается он, но в этой усмешке нет и намёка на веселье. Но вскоре об этой ночи мы постараемся забыть. Я только и помню, как болит моя спина, как ноют ноги, когда встаю под утро с пола и перебираюсь на койку. Идёт четвёртый месяц, и вот теперь дни становятся похожими один на другой. Осмотр. Серая таблетка (от чего, она мне так и не объясняют). Вечерние прогулки с Йоши. Непрекращающиеся разговоры. И тяжёлые ночи. Я слышу, как он заходится кашлем, сухим протяжным кашлем, но он каждый раз уверяет, что мне не следует беспокоиться. Но я содрогаюсь каждый раз, как он начинает хрипеть. Тем не менее я рада, когда к моменту снятия тяжёлой маски с моего лица ему становится лучше. Хочется верить, что он переборол свой недуг, как сделала это я месяцами ранее. И мне невероятно сложно описать то, насколько я рада, когда возвращается его широкая улыбка. «Как же мне не хватало тебя, Канемото Йошинори. Привычного тебя. Того, что встречает со мной рассвет и провожает закат. Того, кто так широко улыбается, заставляя сердце выстукивать неизвестный ритм», — но тогда я не говорю ему этого. Боюсь выставить себя полнейшей идиоткой, говоря такие вещи. Но к этим словам, крутящимся в моей голове, я не задаюсь главным вопросом: «Что чувствовала я, говоря их?» И пусть ответ и крутится на языке, признать и проговорить его я боюсь, словно маленькая девчушка, перепуганная своими чувствами к парню. Но такая я и есть. И, наверное, большую роль здесь играет не мой испорченный внешний вид, а именно то, кем я была до взрыва. Испуганной семнадцатилетней девушкой, которая никогда не испытывала к кому-то настолько сильной привязанности, какую испытываю к нему. С моего самого первого дня здесь моё сердце уже принадлежит тебе, Канемото Йошинори. Кажется, снятия бинтов я жду с большим нетерпением, чем собственный день рождения. Я задаю себе много вопросов, сидя в манипуляционной, и, к собственному удивлению, я нахожу, что основный и часто повторяющийся: «Если я буду выглядеть ужасно, не бросит ли меня меня Йоши?» От него мне становится тошно. Раньше такого не было. Кажется, он пробирается в мою голову, расчищает себе укромное местечко и остаётся там. Как такое может быть? Я всё спрашиваю себя, почему это происходит и почему я ничего не делаю. Однако ответ кажется проще, чем мне хочется. — Ну что же, Учинага, готова увидеть новую себя? — ворвавшись в кабинет, пьяный медбрат садится напротив меня на шатком стуле. Хихикая, он берёт в трясущиеся руки ножницы. — Пожалуйста, давайте закончим с этим поскорее. Когда медбрат разрезает бинт у глаз, ножницы чуть не протыкают мне его, а когда снимает кусок за куском со лба, я чуть не думаю, что он выдирает мне все волосы, что только можно. Однако я уже и забываю, что мне срезали их раньше, чем сделали операцию. Наверное, сейчас я больше похожа на мальчика, чёрт побери! Однако, когда парень протягивает мне зеркало, я не ужасаюсь, как думаю, не бросаюсь в истерику, а лишь гляжу на своё лицо. Нос кажется почти нормальным, тем не менее ещё в самом начале я не могу дышать левой его частью, а значит, это вопрос красоты. Тем не менее, а кто будет глядеть на меня, зная прошлое? Губу, как оказывается, восстановить почти не удалось. Верхняя часть выглядит куда меньше нижней и имеет непривычный, немного фиолетовый, цвет. Но даже такому я искренне рада. Моё лицо пусть и выглядит ужасно, но не настолько, как я представляла себе. Я поднимаюсь на ноги так быстро, что кружится голова, тем не менее это не мешает мне бежать по серому коридору с широкой улыбкой на лице. Кажется, я чуть не сношу с ног маленького мальчика, но, извиняясь, я бегу дальше; встречая на своём пути медсестёр, кручусь с ними в танце, а после бегу дальше, пока наконец не настигаю своей (нашей) палаты. Канемото сидит на кровати, читая книгу. Я зову его, использовав кличку, о которой тот знает, и парень поднимает голову, и вдруг вся моя уверенность словно куда-то улетучивается. Я вспоминаю своё лицо в зеркале. Как мне ни хочется говорить себе, что всё хорошо, где-то там внутри я понимаю, что это не так. Однако во взгляде Йоши нет ни беспокойства, ни осуждения. Ничего. Его глаза больше не светятся, а лицо кажется совсем безэмоциональным. И я пугаюсь. Не имея сил стоять так в дверях палаты, я хватаю небольшое зеркальце и, развернувшись на пятках, шагаю в сторону заднего двора. Я не слышу чужих шагов. И точно вновь иду на дно своих страшных мыслей. Даже и не знаю, сколько сижу там. Я располагаюсь на лавочке, дряхлой и шатающейся из стороны в сторону, и пялюсь на своё лицо. На улице начинает сереть, облака окрашиваются в тёмный серый, точно ночью грянет ливень. Возможно, и так, возможно, ливень и будет к лучшему. Я хочу набрать полную грудь свежего воздуха, как не пойми из-за чего закашливаюсь. Горло дерёт, точно я проглотила по меньшей мере сотню ежей, тем не менее, когда чья-то тёплая ладонь с холодными пальцами хватает меня за плечо и немного трясёт, мне удаётся совладать с собой и наконец проглотить это неприятное чувство. — Ты в порядке? — я не поднимаю глаз, боясь столкнуться с пьянящим, но пустым взглядом парня. — Что с тобой? — бросаю в ответ я. Толком и не могу понять, почему на глаза наворачиваются слёзы. — Почему ты стал таким отстранённым? Безжизненным, — на выдохе проговариваю я. Слышу, как лавочка скрипит по правую сторону от меня. Он присаживается рядом, скрестив ноги, а руки его валятся пообок от тела. Он смотрит куда-то вдаль, и я машинально слежу за его взглядом. Мы вместе глядим на уходящее солнце, прикрытое кроной из тёмных листьев. — Так должно быть, — поджав губы, он наконец смотрит на меня. — Я узнал то, чего не должен, и теперь не могу переварить это. Они снится мне в кошмарах, и, к сожалению, это самое худшее, о чём я могу думать. Сердце стучит предательски быстро. Я не уверена, что правильно понимаю его слова, однако мне всё же остаётся ясно одно: что-то гложет его, убивает точно так же, как и меня. И тогда я даже представить не могу, насколько близка к ответу. — Чего ты боишься, Учинага? — вяло спрашивает он, но я больше не обращаю на это должного внимания, нужно отпустить тот разговор. Выкинуть из головы до поры до времени. И мне не приходится долго думать, чтобы, вдохнув побольше воздуха, сказать: — Спроси ты меня об этом тремя месяцами ранее, вероятно, я бы ответила, что слишком напугана пауками и монстрами в шкафу, — он смеётся, хрипло, беззаботно. — Но сейчас… сейчас я боюсь самой себя. Моими страхами стала я сама. Ты только взгляни на моё лицо, Йоши… Оно ужасно, и мой самый большой страх у тебя перед носом, но вряд ли кто-то сможет меня защитить от него. — Я не думаю, что это так, — я замечаю, как дрожит его рука, когда он собирается протянуть её ко мне, но не делает этого. Холодный ветер обдаёт лицо, убирая ширму тёмных волос него, а когда я собираюсь прикрыться ими снова, парень хватает меня за руку, а второй откидывает их назад и заправляет под свободную футболку. — Не прячься от меня, — шепчет он. — Мне это не нужно. Мне нужна Учинага Эри, которая готова представить себя миру, готовая рассказать, что с ней произошло, готовая раскрыть свои чувства. Ты можешь лгать мне, но не они себе, Учинага. Мы ведь оба прекрасно знаем, что я не убегу от тебя, в который раз увидев твое лицо. Оно не идеально, так же, как и все мы. Оно со шрамами, но даже при таких обстоятельствах мало кто мог похвастаться такой красотой. По крайней мере, для меня. Я не собираюсь просить о многом, Эри, но, пожалуйста, не прячься от меня. Моя голова слишком загружена его словами, чтобы понять, что он сидит настолько близко, а его лицо прямо напротив моего. Разве это не сон? Что-то вспыхивает в груди, и я делаю последний шаг: соединяю его губы со своими. Что-то кричит во мне, бьёт тревогу, что я не должна делать этого, но плевать я хочу на всё это! Когда он нежно сминает мои губы, одна рука его покоится на моём лице, изредка поглаживая большим пальцем по скуле. Словно по лицу водят пером, таким мягким и пушистым — настолько нежными кажутся его руки. Тяжело выдохнув, я точно разрываю внутренние цепи, что всё это время держат меня. Всё это время я даже не осознаю, что нахожусь на привязи собственного разума, а сейчас… А сейчас всё кажется настолько легко, словно нет войны, словно оба мы не пережили страшную катастрофу, и словно никто из нас не умирал. Отдавшись чувствам и отпустив ненужные эмоции, я провожу рукой по его шее, и вскоре та ныряет ему в волосы. Пропускаю пряди через пальцы, прикрыв глаза, но вскоре с ужасом распахиваю их и, отстранившись, гляжу на парня передо мной. Я тяжело дышу и не знаю, то ли это из-за долгого поцелуя, то ли из-за нарастающего беспокойства. — Погоди, что это? — обеспокоенно спрашиваю я, нащупав островок на его затылке. Он глядит на меня, точно не понимая, что происходит, когда я обхватываю его лицо руками, поворачиваю его голову влево, дабы взглянуть совсем безволосое пятно на его затылке. Аккуратно провожу по нему пальцами, но Йоши хватает меня за руку, убирая её от себя. — Какой-то мудак решил подраться со мной за еду в столовой, вот и вырвал клок волос, — пытается разъяснить он, но в правдивость его слов верится с трудом. Во-первых, потому, что я не слышала о такой драке (в столь небольшой больнице и со столь болтливым медсестрами слухи разносятся быстрее молнии), а во-вторых, на его затылке не было не запёкшихся следов крови, ни малейшего раздражения. Тем не менее я, какого бы сильного нет желания узнать правду, прикрываю глаза и вновь соединяю его мягкие губы со своими грубыми, как наждачка. В палату мы возвращаемся, когда уже совсем темнеет. Мы пробираемся в больницу, держась за руки, то и дело кидая друг на друга не многозначительные взгляды. Мы оба влюблены, но любовь ранит; режет сильнее ножа. Я отключаюсь почти под утро, а всё это время просто смотрю на его спящее лицо, обращённое ко мне. Я влюблена. Пора уже признать это. Утром, не увидев его в постели, я пугаюсь. Пугаюсь, словно буря проносится у меня прямо перед глазами и забирает самое дорогое, что у меня остаётся. Но с облегчением выдыхаю, когда он вяло шагает к койке, вернувшись из уборной. А после, где-то около восьми, нам сообщают, что нас переводят. Куда и зачем — остаётся непонятно. Мы собираем все свои вещи, и к двенадцати покидаем уже родные стены. Медсестра ведёт нас куда-то вглубь больницы, и мы спускаемся всё ниже и ниже, а в коридорах становится всё темнее. — Мы отведём вас в отдел изучения. Мы хотим посмотреть, как повлияла радиация на ваше тело и то, какими лекарствами мы располагаем, чтобы уменьшить её концентрацию. Вы внесёте большой вклад в науку, — лепечет женщина лет сорока пяти, открывая для нас двери в новое крыло. Оно оказывается темнее, холоднее и мрачнее. Кажется, я всем нутром чувствую страх от этого помещения. Но я соглашаюсь на это, потому что Йоши соглашается. Разве это плохо? Мне не очень хочется представлять, что происходит в стенах этого здания и почему, куда не поверни, по телу растекается неистовый страх. Что-то говорит мне бежать отсюда сломя голову, но я не слушаюсь. Нас расселяют по разным палатам, и вдруг я поникаю. Конечно, это не означает то, теперь я не могу ходить к нему, однако мне это не нравится. Кажется, я просто слишком привыкла к нему, чтобы так просто потерять. Поэтому в течение следующего месяца, глотая таблетку за таблеткой, я вырываюсь из палаты и бегу к нему. Ко мне он приходит лишь единожды, шатаясь, словно перебрал с алкоголем, но на самом деле он просто слишком слаб. Я отмахиваюсь, говоря, что, возможно, это лишь побочный эффект лекарства, которое они нам дают, что вскоре всё это пройдёт, но с каждым чёртовым днём ему становится всё хуже. Я теряю Йоши, но слишком сложно в это поверить. В один знойный день, вероятно, уже в декабре, я плачу, когда меня не пускают в его палату. Я закатываю истерику, точно маленький ребёнок, но это ничего не даёт. Не пускают меня туда и на следующий день, но будучи слишком упёртой особой, я дожидаюсь, когда врачи уйдут, и тайком пробираюсь в его палату. Усевшись на холодном полу, смотрю на его расслабленное лицо, прикрытые глаза, и слушаю его тихое спокойное дыхание, пока он спит. Я так и сижу до утра, пока меня не вытаскивают (буквально, два взрослых врача силой выпихивают меня из его палаты) оттуда и запирают на несколько часов в своей собственной. Это место больше не кажется хорошим. Это место кажется адом наяву. В какой-то из дней, когда я уже теряю счёт времени, в палату заходит медсестра, отдаёт мне новую ночнушку и воодушевлённо говорит: — Сегодня приехали учёные из разных стран, Эри. И доктор хочет, чтобы ты вышла к ним. Он хочет рассказать о тебе и твоих успехах, о действии препарата. Это же просто замечательно! Поэтому переоденься, моя дорогая, и я отведу тебя к ним. Главное не бойся, всё будет хорошо, — она вручает мне льняную ночнушку так, словно это самый драгоценный подарок, а я, натянув фальшивую улыбку, принимаю его, точно такой он и есть. Женщина выходит из комнаты буквально минут на двадцать или что-то около того, а когда возвращается, сразу же хватает меня за руку, и, точно маленького ребёнка, ведёт вглубь по коридору. Врач перехватывает меня где-то у дверей и, улыбнувшись, открывает их передо мной, а я покорно шагаю в неизвестность. Как оказывается, я шагаю на сцену, где посредине уже стоит стул. Краем глаза я замечаю силуэты, когда прожектор светит прямо в лицо, я так же слышу какой-то шёпот, но он не на японском, так, чтобы я хоть чуть-чуть могла понять, о чём они говорят. Они говорят на совсем неизвестных языках, и мне остаётся только догадываться, о чём они говорят. И определённо мне это не нравится. Я опускаюсь на стул, стоявший в самом центре, нервно теребя ночнушку в руках. Я гляжу прямо на прожектор, не зная, куда смотреть и что делать, как вдруг один мужчина на ломаном японском произносит: — Стяни рубашку. Ты совсем скоро станешь женщиной, и нам надо посмотреть, как теперь ведёт себя твоё тело, — говорит он, а я дёргаюсь на стуле. Я не буду этого делать! Ни в коем случае! Но он, словно читая мои мысли, говорит: — Мы врачи, Учинага, не стоит беспокоиться. И я трясущимися руками подхватываю подол. У меня нет выбора. Всё это ради науки. Или, по крайней мере, я хочу верить в это. И я снимаю новую рубашку через голову, оставляя её зажатой меж пальцев. Во мне бурлит ярость, но я не могу ничего поделать в данной ситуации. Ни закричать, ни ответить. Они глядят на меня снизу вверх, оглядывая моё тело и шрамы на них. Я опускаю голову. Всё это почти доводит меня до истерики, но я глотаю ком в горле и стою неподвижно. Они задают вопросы. Слишком много вопросов. И слишком откровенные они. Они один за другим задают вопросы о моей жизни (включая и половую тоже), а я только киваю либо машу головой, не в силах выдавить из себя и слово. А когда весь этот позор наконец заканчивается, и они разрешают мне уйти, рывком натягиваю рубашку и бегу к выходу. Я бегу, заливаясь слезами. И почему я только не ушла раньше? Почему терпела этот позор? Могу ли я рассказать кому-то об этом? И я знаю, что могу поделиться этим с Йоши; знаю, что он утешит, скажет, что не всё так плохо, как я себе надумала; скажет, что сделала я всё правильно. Поэтому к нему я и бегу сломя голову. Он нужен мне. Как никогда раньше. Но, когда я распахиваю дверь, меня не встречает улыбка парня, не встречает его усталый взгляд. Войдя, я сталкиваюсь с пустым помещением, заправленной койкой и едким запахом спирта. Как обеспокоенно я себя не чувствую, я стараюсь взять над разумом верх, оправдать парня, внушить себе, что он просто ушёл, и вот сейчас, прямо сейчас, распахнётся дверь и Йоши кинется в мои объятия. Но эти надежды встречаются с жестокой реальностью, разбиваясь вдребезги. На такой белой койке, прямо на подушке виднеется конверт. Трясущимися руками я поднимаю его, а после мне хочется просто уснуть и не проснуться, когда я разбираю, что на нём написано: «от твоего любимого (покойного) Йоши». И в этот миг мне хочется, чтобы мир разрушился к чертям собачьим. Одновременно мне хочется разнести тут всё, однако вместе с этим, мне просто хочется упасть на пол и рыдать, осознавая, что происходит. Его койка холодная. Он ушёл. Навсегда. И я не нахожу в себе сил открыть этот конверт, лишь верчу его в руках, не сдерживая слёз и всхлипов. Разворачиваю конверт обратной стороной, уставившись всего на два слова: «Беги отсюда». Я не поддаю сомнениям его слова, а срываюсь и несусь сломя голову по коридору, проношусь мимо медсестёр, шагая в туалет. Я знаю, что оттуда можно выбраться. И никто за мной не идёт. Адреналин бушует в крови, сердце колотится, когда я забегаю в маленькую комнату и запираю двери на замок. Мне нужна ещё минута, чтобы отдышаться как следует и привести в порядок мысли. Дело остаётся за малым: добраться до небольшого окошка совсем под потолком. Я подпрыгиваю несколько раз, чтобы попытаться ухватиться за раму, но ничего не выходит. Оглядываюсь по сторонам, то и дело стирая слёзы. Я могу попытаться залезть на раковину, что прикреплена к противоположной стене от окна, и допрыгнуть, ведь комната-то не большая. Но я оборачиваюсь по сторонам, пытаясь найти другой выход. Но его просто нет. И это мой последний шанс. Я кое-как запрыгиваю на раковину, молясь, что она выдержит меня, а когда выпрямляюсь, понимаю, что стою более-менее устойчиво, собираюсь с мыслями и прыгаю к противоположной стене, хватаясь за раму. Не помню, как, но мне удаётся выбить окно, а оттолкнувшись ногами от другой стены, вытолкнуть тело сквозь маленький проём и оказаться на земле. Я лежу на влажной траве ещё секунд с тридцать, а потом, перекатившись на бок, поднимаюсь на руках и в итоге встаю на ноги. Как оказывается, на улице темно, и это играет мне на руку. Я всё надеюсь, что у меня есть шанс уйти отсюда, и он есть. Я покидаю стены этой больницы, пробравшись через дыру в ней, прикрытой дряхлыми кустами. Зубы стучат друг о друга от холода и холодного декабрьского ветра, когда я иду по пустым улицам, сжимая заледеневшими пальцами конверт в руке. А дальше всё происходит словно в тумане: я слышу звук сирен, а после глаза замечает большой автомобиль пожарных. Ко мне выбегает парень, повторяет, всё ли со мной в порядке. Кажется, он даже одалживает мне свою куртку, такую тёплую и тяжёлую, а после заводит меня в автомобиль. Тогда же, немного отогревшись, я решаюсь прочесть письмо. Когда я выуживаю лист, слёзы льются по лицу, а когда разворачиваю его и читаю, рыдаю навзрыд, пробегая глазами по строке за строкой. «Моя дорогая Эри. Прежде чем ты начнёшь читать всё то, о чём я хочу тебе рассказать, пожалуйста, не будь сильной. Я начал писать это чёртово письмо, как только нас перевели в отдел исследования. Я писал его ночами, надеясь, что однажды тебе удастся рассказать нашу историю, ведь я точно знаю, что мне не дожить до этого момента, но ты сможешь. Я верю в это. Когда я только встретил тебя, то даже не думал, как изменятся наши жизни. Я решил начать свой рассказ именно с этого, ведь ты была единственным человеком, освещающим мне столь мрачный путь по коридором столь мрачной больницы. Что касается нас, Эри, я ни о чём не жалею. Ни о едином слове, ни о едином движении. Я люблю тебя. И буду любить вечность. Но есть то, о чём я не мог сказать тебе, когда был жив. Это мерзкое чувство, я знаю, и прошу прощения, но я не мог сказать, желая уберечь. Помнишь, нам ведь твердили о благих делах, что всё, что они делают — всё во благо науки. Да, они не врали. Но вот только какими способами… Поначалу, когда они (врачи, разрушившие мою жизнь) давали одну таблетку, а после смотрели на показатели организма, то всё было нормально. Но где-то через месяц. Да, думаю прошёл целый месяц, они стали отводить меня в дальнюю комнату. Я не знаю, что они на самом деле делали, однако, когда приходил в себя, будь то у себя на койке или прямо на дряхлом стуле в окружении учёных, я чувствовал, что постепенно умираю. Они делали страшные вещи со мной, Эри. Они разрушали меня, порой даже не обращая внимания на то, что я в сознании. Но сделать я ничего не мог. Я лгал тебе о своём состоянии, мне совестно. Но никогда я не лгал о своих чувствах. Ещё там, в привычной нам больничной палате, в день, когда мне сняли повязку с рёбер и провели флюорографию, я знал, что дни мои были сочтены. Знал, но держал в себе, порой чувствуя себя очень плохо. Я не знаю, честно не знаю, почему не рассказал тебе. Тогда мне показалось, что ты будешь умолять меня пройти лечение, от которого я отказался в тот день. Но, оглядываясь назад, вероятно, это и было самой большой ошибкой, стоившей мне жизни. И всё, что я мог бы поделать — это убиваться и жалеть самого себя, но, как оказалось, меня не хватает и на это. Но всё же следует сказать, что же произошло тогда. Как оказалось, помимо пробитого лёгкого, я ещё около часа лежал, вдыхая пепел. Ядерный пепел. Который буквально прожёг мои лёгкие. И тогда, увидев их на снимке, я ужаснулся, в каком состоянии они были. Словно кто-то изо для в день тушил о них окурки; они покрылись какими-то наростами, и иногда ночами мне казалось, что я совсем не дышал. Сложно в это поверить, но я буквально заставлял себя дышать. Но я не хотел, чтобы ты волновалась. Я старался, порой очень плохо, чтобы ты не грустила, но, как помнишь, это всё равно происходило. На самом деле, сидя здесь, запертый один на один со своими мыслями, я прокручивал в голове наши встречи, длинные разговоры и страстные поцелуи. У нас было бы прекрасное будущее, Учинага, но кто-то уже решил всё за нас. Ты на вечность останешься в моём сердце, а я могу лишь надеяться, что останусь для тебя тёплым воспоминанием. Я хочу, чтобы ты жила дальше. Поведала миру нашу историю, рассказала им, кем мы были и кем стали в итоге.Я люблю тебя, Эри. И буду любить вечность».
Слёзы льются ручьём, когда я, прислонив лист к груди, вжимаюсь в кресло. Я мотаю головой из стороны в сторону, повторяя, что этого не может быть, что всё это неправда, но где-то в глубине души я знаю, что разрастающаяся дыра в груди говорит сама за себя.* * *
Время летит слишком быстро. Оно не щадит никого, и меня в том числе. Глядя в зеркало, я больше не ужасаюсь, не убегаю прочь, а гляжу на местами обвисшую кожу и ничего не делаю. Ночью пятого августа тысяча девятьсот шестьдесят пятого года я сажусь на поезд из Токио в Нагасаки, и к утру нахожусь уже там. Мне не хочется смотреть на перестроенный город, пусть я и подозреваю, что это зрелище захватит дух, поэтому я уверенно шагаю по брусчатке, стуча каблуками своих дешёвых туфель. Я точно знаю, куда иду и что собираюсь сделать. Оказавшись у четырёхэтажного здания больницы, новой, точно возведение закончили только вчера, я поднимаю голову, лишь бы вновь взглянуть на ясное небо и прокрутить в голове тот день. Страшный день августа сорок пятого. Иронично, ведь ровно в этот же день, вот только двадцать лет спустя, я оказываюсь здесь, чтобы закончить то, что начала ядерная боеголовка «малыш». Натянув милую, но очень фальшивую улыбку, я здороваюсь с персоналом, называя первый пришедший на ум номер палаты. И они впускают меня. Но направляюсь я не к больному, а на самый верх. Прямо на крышу здания. Выломав замок, мне удаётся оказаться там. Тёплый ветер бьёт в лицо, когда я ступаю за порог. Каким невероятным ни кажется бы отсюда вид, на самом деле, мне плевать. Я откидываю свой портфель, что всё время держу при себе, в сторону, и, приподнимая платье, — дешёвое, но это всё, что я могу позволить себе, — карабкаюсь на толстое кирпичное ограждение. Ветер становится сильнее, но ему не сбить меня с ног. И пусть мне не приходится долго собираться с мыслями, чтобы прыгнуть, всё же на языке ещё вертится то, что я так жажду сказать, пусть и самой себе: — Двадцать лет я хранила нашу тайну, Йоши. Двадцать долгих лет я пыталась раскрыть людям глаза, но у меня ничего не вышло. А теперь… А теперь пришло и моё время… Совсем скоро я окажусь рядом с тобой, мой любимый Канемото. Я не забыла. Не забыла твоей улыбки, ни блеска глаз. Не забыла и твоего запаха, твоего голоса и гулкого смеха. Всё это эти долгие годы жило во мне, а теперь пришло моё время жить вместе с тобой, мой дорогой Йоши. Ведь без тебя не было бы той Учинаги Эри. Я бы закончила свою жизнь раньше, но ты пленил моё сердце и разум. И я не жалею. Скоро. Совсем скоро мы встретимся с тобой, и я стану свободной. Мои раны совсем не затянулись, точнее, я бы сказала, совсем наоборот: дыра в моей груди последние двадцать лет пожирала всё хорошее, что только могло быть. Но без тебя в моей жизни не осталось ничего, что можно было бы назвать хорошим. Поэтому, как бы это ни звучало, ты умер, и всё хорошее вместе с этим. Наверное, я не должна была ждать столько. Не должна была мучить себя и шагнуть в объятья смерти. Но я, идиотка, думала, что смогу что-то изменить, рассказать правду, раскрыть другим глаза, тянула с этим, кажется, до последнего. И вот мне уже тридцать семь. Сложно представить, что я прожила столько, ведь должна была умереть ещё в семнадцать, но это так. И даже если я попаду в Ад, он будет куда лучше этого жестокого мира. Я готова сделать свой последний шаг. И я в самом деле делаю это: бросаюсь в пустоту, спиной к асфальту. Только и успеваю, что прикрыть глаза, как тьма пожирает меня. Я умираю. Но смерть куда лучше жизни без тебя, Канемото Йошинори.
