Viel

Гилберт уверенно берёт тележку, пропуская в супермаркет маленькую ораву детей, которые для обычных людей вовсе не выглядят его детьми — разница во внешнем возрасте меньше десяти-двенадцати лет, а значит максимум это самый старший брат. Два, если учитывать наличие Брагинского рядом, который окидывает разбредшихся детей странноватым взглядом, вызывая у бывшего Пруссии смешок. — Тебе никогда не хотелось вырасти ради того, чтобы купить всё, что ты раньше хотел купить? — спрашивает Гил, уже зная ответ. «Нет» — потому что Иван родился не в обычной бедной семье, а у купца за пазухой, поэтому проблем с получением того, что он хотел, у него не было. Никакой зависти, на самом деле. Слегка обидно, но потом у Гилберта появились деньги, и даже эта обида прошла. И детей он воспитывал в том же ключе, не желая, чтобы у них появилась брагинско-детская черта богатеньких сукиных детей. Мажоров Гил не любит, мягко говоря. Не мягко говоря, презирает. Потому что сталкивался с ними и их аргумент всегда кончался на «ты знаешь, кто мой отец?!» с истерично-дребезжащими нотками, на которые постоянно хотелось спросить, а не потерялся ли этот мажорчик, раз он не знает, кто его отец. — Некоторые вещи нельзя купить. Счастье, например. Экс-Пруссия закатывает глаза. — Ой, не пизди. Счастье за деньги не купишь, деньгами все проблемы не решишь. А может я хочу объехать на яхте весь свет и выплатить кредит с ипотекой за всех бедных людей — тут деньги мне понадобятся. — Потому что ты материалист, — улыбается Брагинский. — Я реалист, — пожимает плечами Гилберт, резко чуть повернув голову в сторону. — Ты мне сейчас лучше скажи, ты будешь против огромного плюшевого кота дома? — Смотря зачем ты спрашиваешь, — в голосе России проскальзывает подозрение. — Клем, Джо, можно! — громко произносит пруссак, на что из отдела с игрушками раздаётся довольные писки. — Ты только что разрешил двум двадцатилетним оболтусам купить огромную кошку? — Сказал бы нет, я бы не разрешил. А так чем ты больше тупишь, тем больше они нахватают, — тележка медленно останавливается у мясного отдела, где Иван тщательно изучает весь предложенный перечень мяса, выбирая куски получше и посвежее, пока экс-Пруссия лазает в телефоне, умудряясь следить за окружением и играть в какую-то простенькую выживалку. — Ты сейчас знаешь, где они все? — Клеменс с Джозефом осматривают игрушки, Кэйсер сейчас выбирает себе формочки для печенья, Филипп смотрит себе полезные продукты... — медленно и без особого интереса перечисляет Гилберт, не отрываясь от экрана смартфона. — Это ты определяешь по..? — По знанию своих детей, Брагинский. Очень полезный навык, советую развивать. За эти годы Иван успел узнать своих детей получше, но всё ещё не так хорошо, как Гилберт. Гилберт их чуть ли не с детства обучал и приучал к социуму, а потому знает о них если не всё, то большую часть всего того, что может родитель знать, начиная от любимого цвета и заканчивая любимым занятием. Хотя, возможно, это должно пугать, потому что таким навыком провидения обладает Людвиг. У Гила другие способности. Тележка медленно проходит по кругу, пока Брагинский выбирает маленькую кучу различных продуктов, с аккуратностью укладывая их в тележку, изредка замечая, как в ней появляются вещи, которые он точно не клал. Одной из самых крупных находок становится большой набор формочек для теста и несколько лопаток — наверняка Кэйсера, а после и отданный на подержать огромный плюшевый кот со смешной мордочкой, вышитой нитками. Коробку специй и пачку водорослей для готовки суши Брагинский отмечает тоже, догадываясь, что это Филиппа. К моменту, когда они подъезжают к отделу с молочными продуктами, тележка оказывается более, чем полна, а потому кто-то из детей пригоняет вторую, успешно уложив в неё несколько коробок с мороженым, два пакета конфет и пачку с ними же в виде панды. И ещё сок. Пятилитровую бутылку яблочного сока. Это точно принадлежит Стефану. Или должно принадлежать ему, потому что это вполне мог притащить любой другой из детей. Иван даже не удивляется подобной доброте. Гилберт не удивляется тем более. — Пусть радуются, — зевает он. — Заслужили. — Мне будет очень сложно объяснить такие траты... — начинает Брагинский, старательно игнорируя занудный стон пруссака, — но плевать. Сами же ныли, что надо детей рожать, тем более такому, как мне. — Медальку «мать-героиня» тебе когда выдадут? — Когда захочу. И премию. — Мне, — уточняет экс-Пруссия. — Тебе шоколадную медаль. Деньги мне на лечение нервов из-за жизни с тобой. — Водка пятьсот рублей. — А тут по скидке, — шепчет подошедший Питер, укладывая в тележку несколько упаковок чипсов и бутылку лимонада. — Принести? — Неси, — со смехом соглашается Иван. — Не неси этому алкашу водяру, а то сопьётся и меня бить начнёт. Петербург многозначительно думает, а после уходит, чтобы принести пачку вишнёвого сока. — Вот. — Умница, — Питера мягко поглаживают по голове, мысленно разрешая ему взять то огромное шоколадное яйцо, которое он заметил. — Пьёшь сок. Полезно для печени и стояка. — Это намёк? — Конечно! Это намёк на пойти тебе нахуй, — с улыбкой отвечает Гил. Брагинский принимает поражение. С Гилбертом проще принять поражение, чем сопротивляться. — Пиццу хочу. Как закончим, пойдём в кафе, — он снова зевает, повернув голову влево и после щёлкая зубами. Единственный минус этого дня в том, что ему пришлось проснуться раньше положенного и теперь организм требует доспать оставшиеся несколько часов. — Скорее всего Георг и Ивонет уже там, раз они отказались пойти с нами. — Или пошли за покупками одежды. — Ну или это, — соглашается Гилберт, вытирая набежавшие из-за недосыпа и всего из этого выходящего слёзы. — Папа, — походку Стефана и Россия, и бывший Пруссия узнают без проблем. Два шага с чётким отстуком трости у левой ноги. — Я ведь могу купить... М-м... Как бы это точнее сформулировать... — Если это конфеты, то купить можно почти всё, пару штук оставь другим людям, — перебивает поток мыслей сына пруссак. Стефан кивает. — Если найдёшь Энгеля в отделе с электроникой, то передай ему от меня ласковый отеческий подзатыльник и напоминание, что я запрещаю ему трогать провода в любом виде после того случая. Хорошо? — Конечно. Стефан уходит с ощущением выплёскивающейся наружу радости, на что Иван даже улыбается. Несмотря на возраст, они всё ещё дети. Все люди дети, на самом деле. А потому такая маленькая радость, как возможность купить всё, вызывает в них детский восторг и разбегающиеся глаза, цепляющиеся за вкусное, красивое, блестящее и интересное. Несколько тележек всякого в таком случае Брагинский готов простить. В конце концов, это и его дети. А он их мать. В кавычках, возможно. По крайней мере он уверен в том, что вот есть его дети, а есть Гилберт, который их отец. Достаточно хороший, чего от него было сложно ожидать, но факт есть факт — детей он вырастил такими, чтобы за них было не стыдно в будущем. Едва ли у России получилось бы также. Может ему повезло с "отцом его детей". — Что нам ещё нужно? — экс-Пруссия встряхивается, стараясь отмахнуться от наползающего сна. Иван смотрит в список, отмечая небольшое количество фруктов в нём. Остальное он уже успел зачеркнуть мысленным карандашом. — Почти всё мы уже взяли, так что, — он окидывает взглядом скучающего и заметно засыпающего пруссака. — Как насчёт небольшого веселья? — И что ты предлагаешь? — отчасти заинтересованно спрашивает Гил. — Я слышал от Людвига, что ты умеешь творить некоторые весёлые вещи. — Ясно, понятно. Сразу скажу, что поднимать я могу только существа в которых есть кости. Какой-нибудь кусок свежего барашка я на ноги не поставлю, потому что у него нет ног. — Ещё скажи, что ты едва способен цыплёнка поднять, — с вызовом произносит Брагинский, провоцируя на действие, зная, что это сработает. Потому что Гилберт ненавидит проигрывать. — Ты реально думаешь, что я поведусь на такую херь? — с хитрой улыбкой отвечает бывший Пруссия. — Нас снимают камеры, а без жестикуляции не могу. Это Людвиг тоже упоминал. Точнее, говорил о том, что у Гилберта не было подходящего учителя, а потому он выучился всему сам, приставив различные костыли, чтобы магия работала. Несколько талмудов с чёрной магией едва ли могли научить его тому, как быть великим некромантом, поднимающим орды нежити. Да и тем более вся магия пруссака не его, потому что в нём магии нет. С этим согласился даже великий маг с косяками в магии Артур. — Неужели Великий Пруссия не может поднять кучу куриных тушек с помощью простого фака? «Фак» Гил действительно показывает, только ничто от этого не оживает. К сожалению Брагинского. — Я не буду тратить свои силы на то, чтобы поднять кучу дохлых цыпочек. Приедем домой, покажу что-то достаточно великое. Может даже скормлю тебя ему, а Людвигу скажу, что ты сам туда полез и сдох, — подобные мысли согревают экс-Пруссию изнутри. Иногда он позволяет себе обычные фантазии, где убивает Ивана и прячет его труп. И никто никогда не узнает, что он этого не сделает, потому что в каком-то смысле прикипел к этому страшному и огромному русскому шкафу. — А мы можем посмотреть? — раздаётся голос Клеменса, заметно заинтересованного оживлением чего-то великого, как и его братья, стоящие рядом с кучей покупок в руках. — Я похож на блядского фокусника? Дети кивают. Весёлая и нагловатая улыбка Гилберта сменяется выражением «серьёзно, блядь?» и опущенными плечами. — Ладно. — Ура! — какофония голосов складывается только в это едва различимое слово. — Только в таком случае я отгрызу у вас чуть-чуть всего, — радость детей слегка спадает, когда они понимают, что им придётся вне их желания делиться, но они все соглашаются. Поделиться хлебом ради зрелищ — это вполне честный обмен. — А теперь докупаем нужное и пиздуем на кассу. Брагинский, доставай свою карточку. Иван окидывает взглядом две полные тележки и маленькую забитую корзинку, раздумывает, а затем выдыхает, почти физически ощущая, как просядет по деньгам банковская карточка и как сильно удивятся сотрудники банка, увидев снятые цифры. Но ладно, деньги созданы для того, чтобы их тратить. Даже если какая-то жадная часть говорит оставить деньги и спать на них, с ними и в их окружении. Только вот Россия не дракон — драконья жадность имеется, но в таком маленьком количестве, что её хватает только на Людвига, — а потому это желание ему немного противно. И в каком-то смысле смешно. Не смешно ему становится, когда кассовый аппарат самообслуживания с жужжанием выдаёт ему огромный чек, сильно напоминающий титры фильма «Звёздные войны», в конце которого с неизвестной радости красуется сумма с четырьмя нулями по факту. По сути ноль один и в конце, после четырёх цифр. Гилберт с тележками довольно и подло смеётся, понимая причину таких сумм, как и сам Брагинский, но сказать детям «нет» и «возвращаем покупки» у него не получилось бы даже если это было необходимо. Потому что они слишком счастливы. Ну, раз счастливы они, то кто Иван такой, чтобы рушить их счастье? Проблема лишь в том, как впихнуть огромного кота в машину, а остальное это не проблема.