Peremo / Убийство

Клаус давно перерос детское желание иметь отца, но это не значило, что он не фантазировал о том, каково это было бы — иметь его. До того, как узнать о преступлениях отца, он представлял себе, что есть кто-то, с кем можно остаться, пока мама работает, не нужно развлекать себя одного в смотровой лазарета. Он представлял, как проводит летние дни в саду за домом, где его учат летать, как Рудольфуса и Рабастана. Он даже представлял, как приезжает домой на зимние каникулы и возвращается в школу с экстравагантными подарками, как всегда было у Абраксаса. Клаус составил себе яркую картинку того, каким был бы отец, который ему не нужен: успешным, любящим, энергичным, защитником. Он бы учил его заклинаниям, которые ему еще рано знать, он бы подсовывал ему дополнительные карманные деньги, когда мама не смотрит, он был бы веселым в противовес маминой строгости. Но мужчина, которого Клаус встретил в своей гостиной тем вечером, не был ничем из этого.

***

После той первой ночи, после того, как он накричал, и мама плакала, и его предполагаемый отец пытался успокоить их обоих, он не ушел. Клаус в конце концов вышел из своей комнаты следующим утром после того, как ушел в ярости и пропустил ужин, только чтобы обнаружить маму крепко спящей на диване, а его — там, готовящим тосты и кофе на их кухне, как будто он был здесь хозяином. Клаус неохотно принял предложенный тост, отчасти потому, что в тот момент казалось, что его желудок пытается переварить сам себя, а отчасти потому, что если этот человек действительно был его отцом, то это означало, что он убийца. Наверное, неразумно указывать убийце, куда он может засунуть свой тост. — …спасибо, — пробормотал Клаус, нерешительно взяв тарелку. Аккуратно уложенные куски тоста были намазаны джемом. Джем не был его любимым, но он полагал, что сойдет. — Пожалуйста, — сказал Риддл, тепло улыбнувшись, и взглянул на кружку с кофе, которую готовил. — Как твоя мать пьет кофе? Клаус пожал плечами, откусив большой кусок от первого тоста. — Не знаешь? — Она обычно сама его делает, — сказал Клаус. Риддл ничего не ответил на это и добавил немного молока. Клаус наблюдал за ним и откусил еще кусок. — Ага, удачи с этим, — фыркнул он, а затем ушел с тостом обратно к себе в комнату.

***

Те первые дни прошли совсем не так, как ожидал Клаус, и он не понимал, что происходит. Он провел целый день, прячась наверху, и когда начало темнеть и он наконец вышел на ужин, Риддл все еще не ушел. Он убил двух человек и, предположительно, также пытался убить маму, и все же, когда прошла следующая ночь, наступило утро, а она так и не выгнала его, начало казаться, что он останется здесь. Клаус просто не мог понять, о чем она думает, позволяя ему остаться с ними, и если этого было недостаточно, то очень скоро стало очевидно, что между ними что-то происходит. Это было что-то странное, с какой-то густой напряженностью, и оказаться между ними было некомфортно. И сквозь все это он просто не знал, что о нем думать. По большей части, для Клауса присутствие отца в доме в те первые дни было тихим, не слишком далеким, но и не слишком близким. Он давал ему пространство, говорил тихо, был мягок в словах и действиях; он продолжал готовить для них — завтраки, обеды и ужины, хотя ни у него, ни у мамы не было особого аппетита; и он казался особенно внимательным к маме, массируя ей плечи, проявляя нежность легкими, мимолетными прикосновениями, тихо шепча что-то на ухо. Между тем мама была заметно нервной, дерганой и отказывалась есть что-либо из того, что он для нее готовил. Она также начала кружить рядом, не желая, казалось, выпускать Клауса из виду, что ему совсем не подходило, потому что он, в свою очередь, не хотел иметь с ней ничего общего. Она лгала ему об отце, снова, даже после их ссоры в лазарете. Она, должно быть, лгала, потому что если бы она действительно была там, как утверждала, и если бы это все время не было по-настоящему, если бы он не умер на самом деле, то у нее не было бы ни единого шанса не знать об этом. Мало того, что она лгала снова и снова, что хуже — она делала это всю его жизнь. Она намеренно лишила его отца — убийца он или нет. Что за родитель так поступает со своим ребенком? Но была одна мысль превыше всех, от которой он не мог избавиться, которая лишала его сна: теперь он был сыном убийцы и заядлой лгуньи. Что это говорит о нем?

***

На третий вечер после знакомства с отцом гостиная казалась слишком маленькой для троих. Клаус, решив, что не может больше прятаться в своей комнате, вышел со своей уже готовой домашней работой по чарам, внося ненужные правки, чтобы казаться занятым. Он был настолько взбешен мамой, что не мог мыслить здраво, но и оставлять ее наедине с тем, кто, по ее словам, когда-то пытался ее убить, он тоже не хотел. Итак, он сидел, притворяясь, что работает, время от времени поглядывая на отца, следя, чтобы тот ничего не пытался сделать, и все это время пытаясь как-то оценить его. Он не выглядел как убийца. И не вел себя как убийца. Он был ухоженным, хорошо одевался. Выглядел примерно на сорок, был в неплохой форме, и у него были некоторые черты, за которые хвалили и самого Клауса: карие глаза, темные волосы, бледная кожа. Он был спокойным, собранным. Совсем не взволнованным, не таким, как мама. Но, как и он сам, и мама, он, казалось, был читателем. Насколько мог судить Клаус, большую часть времени, когда Риддл не был с ними, он проводил либо в библиотеке наверху, либо прямо там, где был сейчас, — в кресле у камина. У него на коленях лежала развернутая газета, он молча читал и выглядел совершенно расслабленным, быстро скользя взглядом по странице. Его глаза вовсе не были красными. Между тем мама кружила. У нее в руке была книга, но Клаус сомневался, что она ее читала, потому что она расхаживала взад-вперед вдоль дивана, за которым он сидел. Возможно, его отец и не заметил его взглядов, но он не мог не заметить маминого расхаживания. Но он ничего не сказал, просто продолжал читать, и время от времени облизывал большой палец и переворачивал очередную страницу. Его отец казался совершенно непринужденным, словно не замечал оглушительной напряженности в комнате. Однако Клаус — нет, и он, очевидно, не унаследовал ни капли его терпения, потому что прошло немного времени, прежде чем он взорвался. — Тебе обязательно ходить именно здесь?! Мама резко остановилась. — Прости? — мягко сказала она. Клаус фыркнул. — Я пытаюсь сосредоточиться, а твои шаги по половицам отвлекают. Там много места, чтобы ходить, — сказал он ей. Напротив него его отец поднял голову, опустил газету и скрестил ноги. — Почему бы тебе не проветриться, Гермиона? — мягко предложил Риддл. — Выглядит так, будто тебе это нужно. Я могу остаться здесь, присмотреть за Клаусом. Клаус наблюдал, как у мамы сжалась челюсть, она сцепила руки. Она нахмурилась на отца, но лишь настолько, насколько ей потребовалось, чтобы заметить, что Клаус смотрит. Затем она плюхнулась в другое кресло. — Я и здесь в порядке, — слабо сказала она. Она не звучала как «в порядке», но она была лгуньей, поэтому Клаус просто закатил глаза и не стал ее расспрашивать. Он вернулся к ковырянию в своем эссе, и в следующий раз, когда взглянул на отца, обнаружил, что тот смотрит на него. Их взгляды встретились лишь на долю мгновения, и возможно, Клаус ошибался, но показалось, что он выглядел раздраженным. Это заставило его нервничать, и именно тогда Клаус впервые отчетливо понял, что его отец на самом деле не очень-то его любит. Но его это устраивало. Клаус тоже не особо его любил.

***

Через четыре дня после знакомства с отцом — четыре жалких дня — мама сказала ему, что ей срочно нужно уехать на работу, помочь с какой-то критической проблемой Диппета, и она оставит его дома с его новым папой. Клаус хотел дистанции от мамы, все еще был настолько зол на нее, что едва мог заставить себя смотреть на нее, но все же… он не знал этого человека. Он был убийцей. Халатность — вот как это называлось. И, казалось, она сама это знала, потому что перед уходом утром она перехватила его, когда он пришел на завтрак, устроив засаду на кухне, и заставила его вытерпеть неловкие объятия. Клаус не обнял ее в ответ, но это не остановило ее, и она крепко сжала его. — Я люблю тебя, — прошептала она достаточно тихо, чтобы он едва расслышал. Клаус хмыкнул. Она поцеловала его в волосы. — Будь осторожен. Еще один хмык. — Я серьезно. Делай, что скажет отец, пока меня нет. Ты понял? Когда Клаус не ответил, она надавила: — Можешь злиться на меня сколько хочешь, но ты должен пообещать мне, что не будешь провоцировать отца. — Да, ладно, — небрежно пробормотал он. Как будто он планировал злить Риддла. — Какая разница. Мама отстранилась и посмотрела ему в глаза. Она погладила его по щеке, как делала, когда он был маленьким, и… фу, выглядело так, будто она снова собиралась заплакать. — Я скоро вернусь, — прошептала она. — Обещаю. — Если не хочешь ехать, — мрачно пробормотал Клаус, — может, тебе стоит остаться. Она всхлипнула и отпустила его, чтобы вытереть нос. — Я должна, — сказала она, слегка покачав головой. — Все будет хорошо. Ты будешь в порядке. Такое впечатление, что она говорила для себя, и Клаус твердо кивнул. — Я буду в порядке, — согласился он. Но на самом деле ее нервозность начинала нервировать его самого, и когда она отошла, чтобы собрать свои вещи, он чуть не дернул ее обратно, чтобы обнять нормально. Но не стал. Вместо этого Клаус последовал за ней в прихожую, где ждал Риддл, и мама пробормотала: — Пожалуй, я поеду. — Не волнуйся, — сказал ей отец, тепло улыбнувшись, и положил руку Клаусу на плечо. — Мы будем в порядке. Правда, Клаус? Клаус посмотрел на Риддла и на его руку. Мама сказала не злить его, поэтому Клаус стиснул зубы и удержался от того, чтобы сбросить ее, напряженно кивнув в знак согласия. Губы мамы сжались, выглядела она совершенно неубежденной. Но, хотя выглядела неубежденной, она все равно оставила их, и Клаус помахал ей вслед, когда она вышла в палисадник. Она ответила маленькой, неуверенной улыбкой, а затем крутанулась на месте и исчезла. Его отец отпустил его и взмахом запястья закрыл за ней дверь, и в доме воцарилась тишина. Риддл посмотрел на него сверху вниз. Клаус уставился в ответ. Он не причинит вреда собственному ребенку, заверил себя Клаус. Если бы он планировал навредить им, он бы сделал это в первую ночь. Ему не о чем было волноваться. Но он все равно сделал маленький шаг назад. — И что теперь? — спросил Клаус, чувствуя необходимость заполнить тишину. Его отец вздохнул. — Иди и… поиграй со своими игрушками или чем-то еще, — предложил он, а затем пренебрежительно отмахнулся от него, прежде чем развернуться и направиться по коридору к лестнице. Клаус нахмурился. Он не играл с игрушками с восьми лет, и хотя он предполагал, что мама, вероятно, права в том, что ему следует быть осторожным с Риддлом, он наконец избавился от нее. Возможно, он и был убийцей… но Клаус все еще хотел узнать его, и это была идеальная возможность. Итак, Клаус последовал за ним. — Куда это ты идешь? — спросил он, вынужденный ускориться, чтобы не отстать. — Мне нужно работать. — Я пойду с тобой, — решил Клаус. Он годами сидел рядом с мамой, пока она работала. Его это не волновало. Риддл снова вздохнул, но Клауса было не остановить. — Какой же у тебя тип работы? — спросил он, не в силах догадаться, какое рабочее место возьмет того, кого называют убийцей. — Я управляю людьми. О. Управляющий. Значит, он был лидером. — Сколько у тебя людей? — Около сорока. Сорок. Отец Рудольфуса и Рабастана был заместителем главы Правоохранительного департамента в Министерстве и отвечал более чем за сотню работников. Они хвастались этим при любой возможности, и хотя сорок было далеко от ста… это все равно было неплохо. Клаус не отставал от него, пока они поднимались наверх, и когда они достигли верхнего этажа, он спросил: — Это правда, что у тебя красные глаза? Риддл внезапно остановился и уставился на него сверху вниз. Он моргнул. Его глаза были явно карими. — Где ты это слышал? — Дети в школе все еще говорят о тебе, знаешь, — сказал Клаус. — Они говорят, что когда ты злился, твои глаза вспыхивали красным. Рот Риддла изогнулся, но не в улыбку. — Они сейчас вспыхивают красным? Клаус закатил глаза, и хотя ему следовало бы внять совету мамы, он пробормотал: — Не знал, что ты такой чувствительный. Его отец не выглядел впечатленным. — Иди найди себе занятие, — повторил он, на этот раз тверже. — Желательно на улице. С этими словами Риддл шагнул в библиотеку и закрыл за собой дверь, прежде чем Клаус успел войти. Клаус уставился на закрытую дверь, нахмурившись. Боже. Он был хуже мамы.

***

Мама была лгуньей, и он все еще был зол на нее, но Клаус действительно начинал жалеть, что она не торопится вернуться домой. Ее не было целый день. Хотя он знал, что Диппет стар и требователен и может вести себя так, когда захочет, он не ожидал, что ее не будет целую ночь, и не мог вспомнить, чтобы она когда-либо уходила так надолго. Это значило, что он застрял на очередном неловком завтраке с Риддлом, хотя… готовил он довольно хорошо. Лучше, чем мама. После нескольких дней наблюдения Клаус начал привыкать к его присутствию, начинал улавливать его привычки. Он был педантичен. Ел правильно, формально за столом с манерами, которые мама давно пыталась привить Клаусу, и всегда сразу же прибирался после еды, точно возвращал книги на свои места, прибирал вещи в доме с идеалистичной дотошностью. Когда Клаус ныл о домашних делах, мытье посуды, уборке одежды, уборке в комнате, мама подчеркивала важность обучения делать все руками, что нельзя всегда полагаться на то, что она сделает все за него магией. Но Риддл, казалось, не разделял ее чувств и щедро пользовался магией, и все это было беспалочковым, безмолвным: взмах руки тут, подъем пальца там. Мама гораздо больше полагалась на свою палочку, и теперь, когда он увидел, как легко его отец это делает, он решил попрактиковаться в этом, когда вернется в школу. Нотт никогда не увидит этого. Клаус никогда не любил есть в тишине. Ему не нравились влажные звуки жевания, звон столовых приборов о зубы, поэтому между укусами он пытался завязать разговор. Проблема, однако, заключалась в том, что он все еще так мало знал о Риддле, что мог думать только об одном. — Ты все еще в бегах? — спросил он из-за стола. Риддл, прямо напротив него, оторвался от утренней газеты и поднял брови. В то время как мама часто в ярости выбрасывала «Ежедневный пророк», не дочитав и до половины, он, казалось, любил их. — За… ну, знаешь, — уточнил Клаус. — Тех людей… много лет назад. — Он воздержался от добавления «которых ты убил». Его отец как раз жевал полный рот блина и медленно прожевал, прежде чем заговорить. — Зависит от того, что ты называешь «быть в бегах», — наконец сказал он, сосредоточившись на тарелке с едой. — Но ты просто… теперь будешь жить с нами? — настаивал Клаус. — Ммм, — смутно промычал его отец. — Надолго? — Насколько мне захочется. — И мама с этим согласна? — Да. — …И никто не будет… искать тебя? — Нет. Глаза Клауса сузились. — …Но вы с мамой не… типа… не собираетесь снова быть вместе. Да? Его отец пожал плечами. Фу. Разговор с ним был почти хуже, чем с Оливером, и когда их завтрак снова погрузился в затишье, Клаус ломал голову, о чем еще можно заговорить. Что еще? Он преподавал в Хогвартсе. Можно спросить об этом, но это могла быть тема, слишком похожая на убийства. Он окончил школу с почти идеальными оценками, но Клаусу не нужны были советы по учебе. Что еще, что еще… О. — Мама сказала, ты знаешь темную магию. Ага. Это, похоже, привлекло его внимание, и его глаза снова поднялись. — Сказала? — Ага, — смело сказал Клаус. — И что, знаешь? Он замолчал, медленно отпив кофе, сдерживая улыбку. — Возможно, — наконец сказал он. Клаус положил вилку. — Не мог бы ты… может быть… если у тебя будет время, в смысле… показать мне немного? — осторожно спросил он, вспоминая, как Рудольфус и Абраксас хвастались перед группой учеников в кабинете Слизнорта. Может, если бы и он знал немного темной магии, это решило бы его проблему с «Грязнокровкой», и он мог бы избавиться от Нотта и остальных. Его отец выглядел так, будто если бы он не был так удивлен, то рассмеялся бы. — О нет, — сказал он. — Твоя мать, чего доброго, с живого шкуру с меня спустит, если я это сделаю. Клаус фыркнул. — Мама злая, но она безобидна, — пренебрежительно сказал он. Риддл громко рассмеялся, как будто знал что-то, чего не знал он. — Что? — сказал Клаус. — Не знаю насчет этого, — сказал он, снова отпивая кофе. — Я бы не хотел переходить дорогу твоей матери. — Ты говоришь так, будто боишься ее. — Боюсь, — просто сказал он. Клаус рассмеялся, но лицо его отца стало серьезным. — Она не тронет тебя, если ты со мной, — сказал Клаус. Он сказал это как шутку, но не был уверен, понял ли ее отец, потому что тот не засмеялся. Он просто допил остатки кофе, поднялся из-за стола и направился обратно на кухню, похлопав его по плечу на ходу. — Я рассчитываю на это, малец.

***

Мама вернулась только на следующий день — через два полных дня после того, как ушла. Клаус провел свой день в гостиной на одном из диванов, с которого открывался хороший вид на входную дверь. Он не ждал ее. Не ждал. Он просто хотел знать, когда она вернется. Но после того, как стемнело, а она все еще не пришла, Клаус сдался, и только успел переодеться и забраться в постель, как в дверь тихо постучали. Мама вошла сама. — Привет, — поздоровалась она. — Я тебя не бужу? Клаус сел и включил лампу. — Нет. Я не спал, — сказал он, и его улыбка быстро угасла, когда он заметил, что ее глаза были припухшими, словно опухли от слез. — Что случилось? Как съездила? Мама грустно улыбнулась и села на край его кровати, и Клаус подвинулся, чтобы освободить для нее больше места. — Все в порядке. Все… прошло как надо, — сказала она ему. — А ты как? У тебя все в порядке? — Да, нормально. Я же говорил, что буду в порядке. Что случилось? — снова спросил он. Мама закрыла глаза и долго вздохнула. — Я… я хотела сказать тебе… я решила, что не поеду с тобой в этот семестр. Обратно в Хогвартс. Мысли Клауса остановились как вкопанные. Этого он не ожидал. И да, он все еще был зол на нее, и да, он все еще не хотел иметь с ней много общего, но это не значило, что он хотел, чтобы она ушла. — Что? — сказал он. — Почему нет? — Мне… мне нужно кое-что уладить здесь, с твоим отцом, — сказала она, как будто это было логичным объяснением, чтобы бросить его. — Я не могу сделать это из замка. Но не волнуйся. Ты можешь прислать мне сову в любое время, в любой день, по любому поводу. Со мной всегда можно будет связаться. Он не знал, что сказать. — Ты… ты шутишь? — Клаус… — И что, теперь, когда он объявился, ты предпочитаешь остаться с ним, а не вернуться домой со мной? — Это… — Мама осеклась, и… о, отлично, ее глаза снова начали наполняться слезами. — Это не так. Это совсем, совсем не так. — Тогда почему? Мы вечно были в Хогвартсе! Без тебя все будет не так… — Клаус остановил себя на грани сентиментальности. — Все будет не так. — Я знаю, милый, — сказала она, и слеза скатилась по ее щеке. — Но, пожалуйста, просто… на этот раз так будет лучше. Поверь мне. Он сжал челюсть. Он хотел сказать ей, чтобы она убиралась, закричать, что он никогда больше не поверит ей, что она все испортила, приведя Риддла домой. Но она выглядела такой печальной, что он заставил себя промолчать, и когда она притянула его для крепкого, сдавливающего объятия, Клаус просто кивнул, уткнувшись в нее. — Я бы хотела вернуться с тобой. Больше всего на свете, и я буду скучать по тебе, — прошептала она ему в волосы, — очень сильно. Но ты будешь в безопасности. — Конечно, буду, — пробормотал он, голос приглушенный ее свитером. — Я буду писать тебе каждый день. Он хмыкнул. — И буду присылать те те чипсы, которые ты любишь. — …Маггловские? — Ммм. — …Спасибо. Я бы хотел. Мама вздохнула, прижавшись к нему, и Клаус наконец расслабился в ее объятиях. Он все еще был зол на нее… но прошла целая вечность с тех пор, как они вот так хорошо обнимались. Можно наслаждаться объятиями и все еще злиться. — …Мам? — спросил он немного погодя. — Да? — Это не… — мысль грызла его, но он не знал, как выразить ее. — Это не… это не из-за него, да? Моего папы? — Клаус… — Я имею в виду… я знаю, ты сказала, что тебе нужно кое-что уладить, но он не… он не заставляет тебя оставаться здесь, да? — Нет, милый, — прошептала она в его волосы, сжимая его немного крепче. — Нет.

***

Клаус был прав. Хогвартс без мамы был не тем. Ему стало еще более одиноко, и стало еще хуже от того, что Далия тоже не захотела ехать с ним. Она хандрила с того момента, как они вышли из дома, отказывалась покидать его спальню, ела вдвое меньше обычного, а когда утруждала себя разговором, туманно шипела, что хочет вернуться к Хозяину. Маленькая предательница. Но мама, по крайней мере, сдержала обещание, почти каждый день писала ему письма на фут длиной, донимала его так же, как обычно, но без всякого утешения от ее реального присутствия. Он ненавидел это, а его отец, с другой стороны, не написал ни разу. Между тем Клаус проклинал ту чертову старую Шляпу за то, что она определила его не на тот факультет, потому что Нотт, Селвин и Рабастан были такими же любезными, как всегда — даже больше теперь, когда у него не было «мамочки-Грязнокровки, к которой можно убежать». Клаус, тонкий и проворный, стал искусно уклоняться от их проклятий в коридорах, предвидеть ловушки, которые они устраивали на его кровати и в ванной спальни. Он даже настолько привык к их издевательствам, что однажды в субботу, когда услышал, как кто-то через двор крикнул: «Где Грязнокровка?», он повернул голову, даже не осознав, что делает. Чтобы скоротать время и держаться подальше от линии огня Нотта, Клаус проводил больше времени, чем следовало, изучая записи об «инциденте» отца, старые газетные статьи, публичные судебные записи — все, что мог достать. Мама умоляла его в ту первую ночь, клялась и божилась, что действительно думала, что его отец умер. Это была ложь — иначе и быть не могло — но просто… это не складывалось. В отчетах ясно говорилось, что он умер, что его тело было извлечено из замка и кремировано, и поэтому Клаус держал все при себе. Он не проронил ни слова никому в Хогвартсе о своем отце, даже Слизнорту. Мама тоже никогда не упоминала его в своих письмах, и Клаус постепенно начал думать, что, возможно, он сошел с ума и все это время ему казалось, что Риддл вернулся домой.

***

Первый семестр второго курса тянулся, и когда он, благословенно, подошел к концу, и поезд прибыл на Кингс-Кросс на рождественские каникулы, Клаусу было трудно разглядеть маму в толпе. Он высунулся из окна купе, которое делил с какими-то четверокурсниками с Пуффендуя, стараясь не подпрыгивать на носках, чтобы видеть поверх моря родителей — он не хотел казаться слишком взволнованным — но нигде не мог заметить ее пышную гриву. Должно быть, она была где-то в конце. Сдаваясь, он накинул рюкзак, поспешил с поезда, протиснулся к багажу, чтобы забрать свой сундук, и начал искать ее в толпе. Минут через пять, когда он уже начал злиться, что она не вышла к нему навстречу, его внимание привлекла большая карта вокзала. И там, о чем-то близко беседуя с гордым, кругленьким мужчиной, которого он знал как отца Рабастана, был… О. Отлично. — Я не ожидал тебя увидеть, — сказал Клаус, дойдя до отца, и получил в ответ лишь сдержанную улыбку. — Где мама? — Дома, — просто сказал Риддл. Он зашел за него и положил руку на сундук Клауса, и тот сжался у него в руке, пока не стал похож на кукольный. Снова без палочки. Даже шепота заклинания не было. Клаусу не повезло в его практике в течение семестра, и он прикусил язык, чтобы не комментировать. — Это все? Клаус кивнул и поправил мантию, когда Далия выползла из его внутреннего кармана. Он закатил глаза, подхватил ее и протянул отцу. — Держи, — сказал он раздраженно. — Она тебя месяцами просила. Его отец взглянул на нее, выглядя таким же раздраженным. — Оставайся с мальчиком, — тихо сказал он ей, и она отпрянула, чтобы медленно переползти обратно на предплечье Клауса и снова скользнуть вниз, свернувшись у него в кармане. — Тогда пошли, — сказал Риддл. Он направился к выходу на маггловскую платформу, а мистер Лестрейндж, Рабастан и Рудольфус шли по другую сторону от него. Клаус послушно последовал за ними. — Эм… куда мы идем? — У меня дела с мистером Лестрейнджем, — сказал ему отец, как будто это все объясняло. Клаус выглянул из-за отца и мистера Лестрейнджа и увидел, что Рабастан бросает на него острый, вопросительный взгляд. Он проигнорировал его. — Какие дела? — настаивал Клаус. — Не твое дело. Пока они шли через многолюдную платформу, Клаус начал замечать, что другие родители замечают их. Некоторые оборачивались, некоторые шептались между собой, некоторые торопили своих детей. Неужели они… они узнали его? Неужели Красноглазый Риддл был им настолько знаком даже спустя столько лет? — Ну, трудно не считать своим делом, когда ты тащишь меня за собой, — пробормотал Клаус, прежде чем добавить: — Тебе вообще разрешено здесь находиться? — Конечно. Клаус неловко огляделся вокруг. — Все пялятся. — Пусть пялятся, — сказал его отец беззаботно. — А теперь не отставай, хорошо?

***

Клауса оставили одного в экстравагантной третьей гостиной Лестрейнджей с Рудольфусом и Рабастаном после того, как строго наказали им занять себя чем-нибудь. Рудольфус смотрел, скрестив руки. «Отлично», — подумал Клаус, не зная, что им сказать. Когда-то он восхищался Рудольфусом, хотел быть им, но потом они с братом оказались придурками. — Надо было сказать, что Риддл — твой отец, — обвиняюще сказал Рабастан, растянувшись на ближайшем к камину диване. Клаус удержался от того, чтобы сказать ему, что он сам не знал этого, и вместо этого закатил глаза и парировал: — Это бы что-то изменило? — Конечно, — фыркнул Рабастан, заложив руки за голову. — Папа сказал, что он псих. Нотт не стал бы связываться с тобой, если бы знал. Псих. Отлично. Сначала он был слизеринской Грязнокровкой, теперь будет ребенком психа. То, что нужно. — …вот как, — сказал он, нарочито равнодушно. — Что ты ему сказал? — холодно спросил Рудольфус. — В каком смысле? — О нас, — сказал он. — Почему ты здесь? Клаус усмехнулся ему. — Не всем из нас нужно бежать к папочке при первом же признаке проблемы, Лестрейндж, — сказал он. — Я ему ничего не говорил. Рудольфус фыркнул и прислонился к одному из высоких книжных шкафов, а Рабастан сел и подался вперед, опираясь локтями на колени. — Ну? — спросил Рабастан приглушенным тоном. — Это правда? — Что именно правда? — раздраженно огрызнулся Клаус. — Он действительно… ну, знаешь… бессмертный? Клаус фыркнул, не в силах сдержаться. — Перечитал слишком много сказок, да? Рабастан пожал плечами, не обеспокоившись. У книжного шкафа Рудольфус по-прежнему держал руки скрещенными. Он тоже не выглядел позабавленным. — Папа учился с ним в школе. Говорит, он хвастался, что его нельзя убить, даже тогда, — сказал Рудольфус. — Подумай. Все слышали эту историю, и слухи говорят, что тело было. Клаус снова рассмеялся, хотя и немного более неуверенно, чем в первый раз. — Очевидно, слухи ошибаются, — уверенно сказал он. — Папа так не считает. — Ах да, — усмехнулся Клаус. — Раз мистер Лестрейндж думает, что что-то правда, значит, так оно и есть. Моя ошибка. Рабастан фыркнул. — Из-за такого отношения тебя никто и не любит, Грейнджер. — Глупый же я, — пробормотал он, — а я-то думал, дело в моей грязной крови. Прежде чем Рабастан или Рудольфус успели вставить еще слово, их, к счастью, прервал громкий скрип дверей, и — наконец — голова Риддла просунулась внутрь. — Мы закончили, — просто сказал он и вышел так же быстро, как и вошел. — Что ж, — сказал Клаус, принимая это за знак уходить, и встал, взял рюкзак. — Как бы весело ни было, надеюсь больше не повторять. Рудольфус фыркнул, а губа Рабастана дернулась. — Увидимся в школе, Грейнджер, — крикнул ему вслед Рабастан, и Клаус поспешил к выходу. — О чем это было? — спросил Клаус вскоре после этого, следуя за отцом по длинной аллее поместья Лестрейнджей. — Дела. — Какого рода дела? Риддл вздохнул. — Родерик занимается моим делом в Министерстве, — сказал он, удивив Клауса. Он не ожидал, что тот вообще ответит. — Твоим делом? — спросил Клаус. — Один из членов Визенгамота подал ходатайство о расследовании моих… обстоятельств. Родерик занимается этим для меня. — То есть… ты не в бегах? — снова скептически спросил Клаус. — Ничего, с чем я не могу справиться, — сказал Риддл и протянул ему руку. — Ладно. Эм, — Клаус сделал паузу, глядя то на отца, то на его руку. — Следующая остановка — дом, да? — Думаю, мы и так заставили твою мать ждать достаточно долго, тебе не кажется?

***

Они едва переступили порог дома, как мама врезалась в него. — О! — Она поцеловала его в лоб несколько раз, и Клаус попытался отстраниться, но она была сильнее, чем казалось, и не унималась. — Я так рада, что ты дома! — Еще один, два поцелуя. — Где вы были? Ты в порядке? Ты не ранен? — Я… ой, мам… так и буду, если ты не дашь мне дышать, — захныкал Клаус, освобождаясь от мамы. — Я в порядке. Мы просто заехали к Лестрейнджам по дороге. Мама наконец отпустила его и тихо сказала: «О», и Клаус не пропустил обвинительный взгляд, который мама бросила на отца. Ее отец тепло улыбнулся в ответ. — У Клауса завязывается дружба с юным Рабастаном, — сказал он, легко положив руку ему на плечо, — не так ли? — Нет, — усмехнулся Клаус. — Он придурок… — Выражения, — сказала мама, нахмурившись. — Извини, прости, — сказал Клаус. — …Но это правда. Мама фыркнула, а Риддл тем временем достал из кармана его сундук и восстановил его до обычного размера. Оставив его Клаусу, он на мгновение положил руку на плечо мамы, прежде чем подняться наверх, оставив их одних. Когда он ушел, мама долго выдохнула. Она выглядела облегченной. — Я так рада, что ты дома, — повторила она. Клаус улыбнулся в ответ. Прошло несколько месяцев, и она все еще была лгуньей… но он, надо признать, тоже был рад ее видеть. — Ага. Я тоже, — согласился он. — Что на ужин?

***

Ему не потребовалось много времени, чтобы понять, что напряженность, с которой он расстался с родителями, когда вернулся в замок, все еще была такой же сильной — и неудобной — как и прежде. Возможно, даже стала хуже. Потому что теперь мама не только постоянно расстраивалась, но и стала резкой. — Куда ты дел фотографию в библиотеке? — обвиняюще сказала Мама за пару дней до Рождества, прервав Клауса и его отца в гостиной. Риддл, который, на удивление, согласился проверить домашнее задание Клауса по трансфигурации, когда тот впервые попросил, поднял глаза. Мама стояла в дверях, скрестив руки. Клаус знал этот взгляд, и если бы он не был так благодарен, что он направлен не на него, он мог бы посочувствовать отцу. — Какая фотография? — спросил его отец. Клаус поморщился. Неправильный ответ. — Ты отлично знаешь какая, — процедила она сквозь зубы. — Та, в черной рамке. Та, на которой мои родители. — А. Та, — сказал его отец, и он явно не осознавал серьезности ситуации, в которую собирался ввязаться, потому что добавил: — Я избавился от нее. Клаус вжался в диван. — Что значит «избавился»? — ледяным тоном спросила мама. Отец пожал плечами. — На ней было пятно от кофе, она выглядела ужасно. Она была порвана с одного края, и фокус на фотографии был сбит, Гермиона. Библиотека в выигрыше без нее. Мама стояла жутко неподвижно с яростными глазами, и Клаус почти физически ощущал исходящий от нее жар гнева, но сидевший рядом отец, казалось, не был обеспокоен. — Ты… — Мама осеклась. — Я не… что с тобой не так… Ее трясло, она, видимо, не могла подобрать слов, и Клаус не выдержал. — Ради всего святого, мам, — вмешался Клаус. — Это просто картинка. У тебя есть другие. Оставь. Ее ярость обратилась к нему. — Это не просто картинка, — прошипела она. — Это… ты знаешь, как много она… — Гермиона, — вмешался Риддл как обычно мягко. — Мне ужасно жаль, я не хотел расстраивать тебя. Я всего лишь пытался улучшить наш дом. Если тебе станет легче, я куплю тебе новую рамку, и мы вставим в нее одну из других. Или мы могли бы даже сделать новую, если хочешь. С нашей фотографией. Рот Мамы дернулся. Она выглядела готовой взорваться. Но вместо того, чтобы загореться, ее глаза злобно сузились, и затем, не говоря больше ни слова, она вылетела вон. Клаус сердито посмотрел на отца. — Огромное спасибо, — пробормотал он, качая головой. — Не тебе одному с ней жить, знаешь ли. Его отец фыркнул, и без всякой мягкости в голосе, которая была всего мгновение назад, сказал: — Это была отвратительная фотография. Он сказал это резче, чем сказал бы Клаус, но он был не совсем неправ. Сделанная магглами фотография была потерта по краям, а маггл на ней — его дедушка — попал в кадр в середине моргания. У мамы было много и получше. Но Клаус также знал, как много значила для мамы ее семья, знал, что они давно умерли, что она никогда больше не сможет сделать новых фотографий. — Да, но не надо было так ей об этом говорить, — сказал Клаус. — Такое впечатление, что тебе хочется ссориться… ой, смотри. Это не мамина палочка? Он только что заметил палочку на подлокотнике с отцовской стороны дивана. Она была светлой и с узором, как у мамы. — Да. Она одолжила ее мне, — просто сказал его отец. — Ты перенес лишний ноль сюда, — затем указал он, показывая высоко на домашней работе Клауса. — Поэтому твои уравнения не сходятся. — А!

***

Рождество в том году не было чем-то особенным, и Клаус был благодарен за это. То, что мама ссорилась с отцом, начинало казаться нормальным положением дел, и он просто не думал, что выдержит сидеть с ними за столом во время нормального ужина. Но несмотря на пререкания, он получил приличную добычу. Мама подарила ему украшенное перо, новую одежду и хорошую новую тетрадь для школы, а от соседа Оливера он получил шоколад, и по пакету сладостей от Кеттлберна и Слизнорта по почте. Его отец ничего ему не подарил. Но это было нормально. Он никогда раньше не нуждался в его подарках и уж точно не нуждался сейчас. Пока отец заперся в библиотеке наверху, а Далия, предположительно, присоединилась к нему, Клаус провел день с мамой, и хотя это было не хогвартское Рождество, как он привык, было все равно приятно. Она баловала его, приготовила свой обычный запеченный окорок на обед, и они вместе сыграли несколько партий в волшебные шахматы, а затем и во взрывающиеся карты, пока Клаус рассказывал ей о своем семестре в Хогвартсе. Он все еще был зол на нее — был, — но несколько раз ловил себя на том, что забывает об этом. Когда день подошел к концу и Клаусу стало трудно держать глаза открытыми, он пробормотал «спокойной ночи» маме и пошел к себе в комнату. На кровати его ждала книга. Она была толстой, в твердом черном переплете, с золотым тиснением, и Клаус с любопытством схватил записку, лежавшую сверху, чтобы рассмотреть ее. «Основатели», Кассиопеи Берк. Заинтригованный, он разорвал конверт. «Счастливого Рождества. Не говори матери». Клаус ухмыльнулся, откладывая записку на комод. Затем быстро переоделся, забрался в постель и начал читать.

***

В надежде избежать чашки чая, которая случайно прольется на его мантию в первый же день, Клаус избежал соседей по комнате, пропустив завтрак, и пришел на первый урок Защиты в новом семестре рано, сев в одиночестве на свое обычное место в начале класса. Он тщательно разложил свои вещи на столе, выложив пергамент, перо и чернильницу. Он только что разложил все как надо, когда раздался скрежет ножек стула по каменному полу, и кто-то сел рядом с ним. Это был Рабастан. — Грейнджер, — поприветствовал он с кривой усмешкой и положил перед ним кекс. — Принес тебе с завтрака. Клаус подозрительно посмотрел то на Рабастана, то на кекс. Пахло хорошо. Очень хорошо. — Эм… спасибо? — неуверенно сказал он. — Не за что, — сказал Рабастан, ухмыляясь, и добавил: — не волнуйся. Он чистый. Обещаю. Клаус не был полностью убежден, что его не накачали, но желудок сердито урчал, поэтому он пододвинул кекс ближе и начал отщипывать. И… ах, на вкус он был так же хорош, как и пах, и его не стошнило. От него у него не пошла сыпь, не выросли волосы на теле и не появились дополнительные пальцы. Это был просто… очень хороший черничный кекс. Рабастан ободряюще улыбнулся, и хотя Клаус знал, что это не совсем искренне, он улыбнулся в ответ. Хм. Возможно, Риддл рядом будет полезен. После этого все пошло медленно. Постепенно Клаус все реже слышал «эй, Грязнокровка!» и все чаще — «как дела, Грейнджер?». Даже Нотт начал отступать, и хотя его взгляды и толкания плечом в коридорах продолжались, его простыни больше никогда не пытались задушить его в постели, и больше никогда, забравшись в нее, он не находил ее полной колючек. После полутора лет безжалостных издевательств привычка Клауса постоянно быть настороже, перемещаясь по замку, трудно искоренялась, и он все еще ожидал проклятий из-за углов, все еще внимательно следил за вонючими бомбошками и зачарованными светильниками. Но, казалось, все это было напрасно; проклятия прекратились вместе с насмешками, и его дни становились все легче. Он постепенно расслабился, предпочитая читать во внутреннем дворе, а не прятаться в углу библиотеки. Рабастан даже начал время от времени садиться рядом с ним, заглядывая в его домашнюю работу, прося помощи и советов по подготовке к экзаменам по трансфигурации. Рабастан был ужасен в трансфигурации, и это было почти достаточной причиной, чтобы Клаус задумался, не лучше ли ему было, когда его травили. Но большую часть времени Клауса оставляли в покое, и он проводил все свободное время за чтением. Хотя он дочитал книгу, подаренную отцом на Рождество, всего через несколько дней после получения, он перечитывал главу, посвященную Салазару Слизерину, уже в третий раз. И это было… поучительно.

***

Летом между вторым и третьим курсом Клаус обнаружил, что почти невозможно застать отца одного. Должно быть, мама практиковалась, пока он был в школе, потому что она стала неумолима в своем сопровождении, искусно не давая ему оставаться наедине с отцом, несмотря на все его попытки. — Не принесешь мне сок, мам? — попытался он, но она просто призвала его. — Не возражаешь проверить это за меня, убедиться, что я правильно понял теорию? — спросил он отца, но мама ворвалась и вызвалась сделать это сама, прежде чем отец успел вставить слово. — Можно с ним кое-что обсудить? Наедине? — даже попробовал он прямо, но мама отрезала, что все, что он хочет сказать Риддлу, можно сказать и ей. Клаус перепробовал все, что мог придумать, но мама не уступала. Но он был готов взорваться — ему нужно было поговорить с отцом — и после нескольких дней невозможности получить желаемое уединение, он согласился на следующее лучшее. — Слизерин? — спросил он на змеином языке, когда они все вместе сидели в столовой за ужином. И его отец, и мама посмотрели на него, но Клаус видел только отца. Риддл опустил вилку, медленно улыбаясь, промокнул рот салфеткой. — Да, — ответил он по-английски. — Как? Его отец перевел взгляд с него на маму, а затем снова перешел на змеиный язык, чтобы сказать: — По материнской линии. Она была Гонт. — Том, — вмешалась мама, явно пытаясь их остановить, но, получив подтверждение отца, Клаус просто кипел. Он был рожден для Слизерина, Шляпа не ошиблась. Он сам был его потомком — он принадлежал этому факультету больше, чем кто-либо — и он продолжал игнорировать ее. — Тайная комната настоящая? Его отец усмехнулся. — Когда найдешь ее, не показывай ей страха, — сказал он. — С ней нужно быть строгим. Она была голодна и одинока много лет и может быть крайне капризной. — Том! — рявкнула мама, и она двинулась так, что Клаус был уверен — она пнула его под столом. Его отец посмотрел на маму, и его улыбка стала почти игривой, и он сказал, не отводя от нее глаз: — Прямо как твоя мать. Лицо мамы стремительно покраснело, но Клаус почти не заметил, потому что его отец, должно быть, говорил о монстре Слизерина. — Кто… она? — Не задавай глупых вопросов, — сказал его отец, а затем внезапно добавил: — А теперь в присутствии матери ты будешь говорить по-английски. Его отец снова сосредоточился на еде, и, поняв, что это все, что он получит, Клаус невинно улыбнулся маме. — Извини, мам. — О чем это вы говорили? — сердито спросила она. — О, ни о чем, — сказал ей Клаус, отправляя в рот полную вилку картофельного пюре. — Мы просто решали, что будем делать на твой следующий день рождения. Глаза мамы сузились, и она выглядела так, будто отчаянно хотела расспросить дальше, но Клаус держал глаза широко открытыми, и она неохотно оставила это.

***

Третий курс в школе был для Клауса самым приятным на данный момент. Должно быть, его отец хорошо поговорил с Далией на каникулах, потому что ее отношение в том году резко улучшилось, и с Рабастаном и Селвином, прикрывающими его спину, Нотт едва ли разговаривал с ним. Втроем, в свободное время, Рабастан делился проклятиями, которым научился от Рудольфуса и отца, а Клаус помогал им совершенствовать технику. Селвин был особенно искусен в чарах, в то время как Рабастан, казалось, хорош во всем, что требовало сочетания малого количества мыслей и грубой силы. Время от времени Рудольфус — уже шестикурсник — подсовывал им книги из запретной секции, и постепенно у них набрался хороший набор полезных заклинаний. Между тем Клаус становился лучше в беспалочковой магии. Хотя он по-прежнему мог надежно применять только самые простые заклинания — Акцио, Люмос, иногда защитные чары — однажды, во время одного из посещений Хогсмида, ему удалось наслать на рюкзак Нотта рассекающее проклятие, когда тот не видел, как раз в тот момент, когда тот проходил над лужей, успешно намочив все его вещи. Самое приятное было в том, что, поскольку он не делился тем, что работает над беспалочковой магией, Нотт обвинил во всем бедного Боунса с Гриффиндора, у которого как раз в тот момент была палочка наготове. Клаус не стал его переубеждать. Это был хороший год. Но, несмотря на поиски везде, где только мог, ему так и не удалось найти Тайную комнату. Клаус провел каникулы между третьим и четвертым курсом, перечитывая главу о Слизерине в книге отца, читая между строк, ломая голову, размышляя о Тайной комнате, о том, где, черт возьми, она может быть, что там внизу, каким будет слух о монстре, который там обитает. Он выудил из библиотеки своей семьи столько информации о Слизерине, сколько мог, и к концу каникул собрал приличную тетрадь со своими находками, включая список мест, которые он еще не пробовал искать. Его четвертый курс станет тем самым. Он просто знал это, чувствовал это и не мог вспомнить, когда был так рад вернуться в замок.

За день до того, как он должен был вернуться, он был так же рассеян, что когда спустился вниз перекусить и застал родителей вместе на кухне, ему потребовалось мгновение, чтобы осознать, что он видит. Мама откинулась на стойку, а его отец навис над ней. Его рука глубоко запуталась в ее волосах, их лица были близко, носы почти касались. Это было бы неловко, как один из тех моментов, о которых рассказывал Оливер, когда застал родителей вместе в постели, но… Мама плакала. Хватка Риддла в ее волосах выглядела сильной, как будто он тянул, запрокидывая ее шею назад. — Что происходит? — потребовал Клаус. Его отец мгновенно отпустил ее волосы, и мама оттолкнула его. Она быстро выпрямилась, вытирая щеки и приглаживая волосы, прежде чем сказала: — Ничего, милый. Клаус шагнул на кухню. — Ты в порядке? Что… — Поднимайся наверх, — приказал его отец ровным тоном, совершенно не соответствовавшим его чертам лица. — Мам… — Пожалуйста, Клаус, — сказала она. — Н-нет, — сказал он недоверчиво. — Нет, я не собираюсь просто… — Тогда я пойду с тобой, — сказала она, и прежде чем он или его отец успели вставить слово, она двинулась к нему. — Хорошо? Мама взяла его за руку и начала выталкивать из кухни, но Клаус дернулся, оставаясь на месте. — Гермиона… — предупреждающе сказал его отец, но мама огрызнулась: — Потом, — и продолжила пытаться вытащить его. Но Клаус согласился с Риддлом. — Нет, — отказался он, бросая на него самый острый взгляд, на который был способен. — Нет, как ты думаешь, ты… — Пожалуйста, Клаус, — настаивала мама, и в ее голосе звучало отчаяние. — Пожалуйста. Клаус слышал истории о Красноглазом Риддле. Он знал, что тот убийца, мама, очевидно, ходила вокруг него на цыпочках, а Рудольфус сказал, что он псих. Казалось, все были согласны, что он опасен. Но несмотря ни на что, Риддл неизменно был нежным — самое большее, что он когда-либо видел от него, это легкая раздражительность — и с тех пор, как Клаус встретил его, он так и не смог примирить слухи с самим отцом. И поэтому видеть его сейчас, явно взбешенным, все еще было шоком. Он был почти неузнаваем, и дело было не только в нем. Дело было в самой атмосфере; воздух на кухне казался лишенным тепла, вместо этого полным статического электричества, полным магии. Клаус никогда не испытывал ничего подобного, но у него не было возможности слишком много думать об этом, потому что маме удалось грубо выдернуть его оттуда. Она была обманчиво сильна и не отпускала его, несмотря на его протесты, и с такой сильной хваткой, что он знал, что почувствует это позже, она затащила его наверх, в его комнату. — Садись, — сказала она ему, когда наконец отпустила, закрыв за ними дверь в спальню. Клаус не хотел садиться. Он хотел вернуться вниз и высказать Риддлу все, что думает, но мама загораживала дверь, а ее руки были на бедрах, поэтому он неохотно уступил и плюхнулся на кровать. Когда мама села рядом с ним, Клаус даже не спрашивал. Не нужно было. Мама просто увидела выражение его лица и вздохнула. — Пожалуйста, не делай поспешных выводов, милый, — сказала она ему. — Не волнуйся. Пожалуйста, не волнуйся. Последние несколько лет были тяжелыми, и мы просто… мы все еще пытаемся уладить наши разногласия, вот и все. — Он… он сделал тебе больно? Мама пошевелила головой, не совсем отрицая, не совсем утверждая. Она сцепила руки на коленях, словно ей было трудно усидеть на месте. — Это ничего, — сказала она ему. Клаус нахмурился. — На «ничего» не похоже. — Это между мной и твоим отцом, не лезь. Я могу с ним справиться, не волнуйся, — твердо сказала она, а затем ее глаза остановились на груде одежды на его столе. — И что я тебе говорила насчет убирать свою одежду? — Мам. — Боже мой, — произнесла она, вставая и беря рубашку с верха стопки. — Посмотри на эти складки, тебе потребуется всего десять минут, чтобы все это развесить… — Мам! — рявкнул он, и мама замолчала, складывая рубашку, которую взяла. — Просто… ты в порядке? — Клаус… — Нет, — упрямо перебил он. — Никакой больше лжи, меня тошнит от… просто скажи мне, что происходит. С тех пор, как он въехал, ты сама не своя. Я не глупый, я знаю, что что-то не так. Он думал, она отрицает, думал, попытается скормить ему очередную ложь, но она просто покачала головой и упрямо сказала: — Нет. — Мам… — Нет. Прости, но это тебя не касается. — Чушь собачья… — Выражения. — …мне с вами жить! Конечно, касается! Мама вздохнула. — Пожалуйста, просто… поверь мне, — твердо сказала она. — У нас с твоим отцом могут быть разногласия время от времени, но я обещаю тебе, что все в порядке. Я в порядке. Клаус сердито посмотрел на нее, но мама проигнорировала это и взяла очередную мятую рубашку. Она встряхнула ее и покачала головой. — О Господи, посмотри на это! — запричитала она. — Как долго это здесь пролежало? Что подумают твои профессора, если ты придешь в школу с такой мятой одеждой? Я же тебе говорила — хорошее впечатление многое значит. Нельзя, чтобы они думали, что ты не заботишься о своих вещах, иначе они подумают, что тебе наплевать на учебу, а это значит заведомо обрекать себя на неудачу, так что тебе действительно стоит… Клаус застонал.

***

На следующее утро, перед отъездом на вокзал, Клаусу представилась редкая возможность застать отца одного на его обычном месте, за чтением газеты в гостиной, пока мама была занята в ванной. Если мама не собиралась помогать себе сама, это было нормально, решил он. Ему просто придется взять дело в свои руки. — Держи свои руки подальше от моей мамы. Он хотел, чтобы это звучало угрожающе, но Риддл лишь тихо рассмеялся. Он даже не поднял глаз от страницы. — Я серьезно. Он вздохнул, опуская газету, и взглянул наверх, скрестив ноги. — Однажды настанет время, когда ты обнаружишь, что твердая рука может много значить с женщинами, — сказал он. — Особенно с такими сложными, как твоя мать. Клаус еще больше сузил глаза. — Мне плевать, в какую темную магию ты ввязался, и мне плевать, что ты сделал с теми людьми много лет назад, но если ты тронешь ее, ты пожалеешь об этом. Улыбка его отца стала шире, пока он говорил, глаза его явно показывали позабавленность. — Я не причинял ей боли. — Ты тянул ее за волосы, и она… — Я знаю, тебе, возможно, легко забыть, но у нас с твоей матерью долгая история, Клаус, — сказал он ему. — Ты тоже скоро обнаружишь, что иногда немного боли может сделать вещи… ну, более приятными, если ты понимаешь, о чем я. Клаус отпрянул. — Фу… это моя… не говори о ней так! Его отец пожал плечами. — Тогда позволь мне посоветовать тебе не задавать вопросов, если ты не готов услышать ответы. — Их нельзя считать ответами, если это ложь, — огрызнулся Клаус. Его отец громко вздохнул и наклонился вперед, бросая газету на журнальный столик. — Садись, — приказал он, указав на кресло напротив. Клаус сжал челюсть, но его отец редко сам вызывался поговорить с ним, поэтому он сделал, как ему сказали. — Иногда я могу выйти из себя, — спокойно сказал его отец, когда Клаус сел. — Я первый это признаю, и у нас с твоей матерью есть эта общая черта. Как следствие, естественно, что когда мы вместе, мы часто… усиливаем эту склонность друг в друге. Ты молод, и сейчас это может казаться тебе странным, но, пожалуйста, постарайся понять, что это также одна из вещей, которыми мы больше всего наслаждаемся друг в друге. При сочетании слов «наслаждаемся» и «друг в друге» Клауса чуть не стошнило. — О Боже… мерзость. — Вместе мы можем быть взрывоопасными, — продолжил его отец, игнорируя его звуки отвращения, — и мне жаль, что ты увидел то, что увидел, не понимая полностью контекста ситуации. Но когда станешь старше и встретишь подходящего человека… поймешь. — Господи, — пожаловался он, морщась, — я понял, можешь прекратить? Его отец поднял руки, как бы говоря «ладно-ладно», и Клаусу не нужно было повторять дважды — он поспешил прочь, желая закончить разговор и забыть, что он вообще происходил. Господи. Он не мог дождаться возвращения в школу.

***

Начало четвертого курса Клауса было медленным, и хотя он волновался за маму, ее ежедневные письма не прекращались. Она, казалось, была в порядке. И поэтому Клаус постепенно начал расслабляться, начал принимать тот факт, что, возможно, он действительно неправильно понял ситуацию, и позволил себе погрузиться в учебу. А потом случилось нападение. Всего через две недели после начала семестра, за одну ночь, одновременно пострадали четыре известные семьи: Лонгботтомы, Прюэтты, Уизли и Поттеры. «Ежедневный пророк» назвал это худшим преступлением против волшебной Британии за последние десять лет, худшим со времен Гриндевальда. Никто не ожидал этого, в замке, казалось, не осталось никого, кого бы это не затронуло, и хотя никто из них не был напрямую связан с жертвами, слизеринцы были особенно потрясены, потому что все семьи были чистокровными. Шесть Лонгботтомов, четыре Прюэтта, трое Уизли, а также Флимонт Поттер и его жена были убиты в шести разных местах по всей стране за один час, в ходе того, что выглядело как профессиональное убийство. В ночь, когда новость разлетелась, Рабастан рассказал Клаусу и соседям по комнате, что, по словам его отца, Министерство было в замешательстве. У них не было немедленных подозреваемых, на местах преступлений не было найдено никаких улик, и, кроме того факта, что все они были убиты без следа в одно и то же время суток, не было никакой другой связи, объединяющей убийства. Но несмотря на отсутствие улик, у Рабастана, Селвина и Нотта были свои подозрения, и они шептались в безопасности своей спальни, что подозревают, что за всем этим стоял восходящий темный волшебник по имени Лорд Волан-де-Морт.

***

Второе нападение произошло позже в том же году, прямо перед рождественскими каникулами, но было два существенных отличия по сравнению с первым. На этот раз было три жертвы, все разного кровного статуса, и все они были членами Визенгамота, включая Элфи Дэвиша, главу Правоохранительного департамента. Вторым отличием было то, что над каждым домом жертв был оставлен знак. Над каждым домом парило большое, сверкающее, изумрудное облако — одинаковые облака, каждое в форме черепа с выползающей изо рта змеей. Фотографии были опубликованы в «Ежедневном пророке», и никто не спорил, что нападения были ужасны. Между двумя нападениями пострадали семь семей, ничем не связанных между собой, и без закономерности, без подозреваемых невозможно было сказать, чья семья станет следующей. Но хотя Клаус и другие мальчики из его спальни соглашались, что нападения ужасны, они также соглашались, что знаки над домами жертв выглядели зловеще круто.

***

Когда Клаус встретил маму на Кингс-Кросс, он был поражен тем, сколько веса она потеряла. Она выглядела крошечной, и у нее были темные круги под глазами, но это не помешало ей броситься к нему и обнять с такой же энтузиазмом, как всегда. Клаусу было трудно ответить на объятия. За последний год он стал значительно выше нее, и теперь, когда она была такой худой, она казалась маленькой. Хрупкой. — Мам, — сказал он, когда она не отпускала его. — Мам. Ты в порядке? Она тихо вздохнула и немного отстранилась, чтобы одарить его тем, что, как он предположил, должно было быть ободряющей улыбкой. — Теперь да.

***

Во время зимних каникул того года Клаус очень рано заметил, что его родители ведут себя странно. Ну… даже страннее, чем обычно. Они почти не обращали внимания друг на друга, и в их немногочисленных взаимодействиях было что-то другое, какой-то дополнительный слой напряженности, и он никак не мог понять, в чем дело. Потребовались дни, чтобы понять, но в конце концов, увидев, как его отец откровенно проигнорировал просьбу мамы передать соль через стол, Клаус наконец все понял. Он чувствовал себя глупо, что не понял раньше, потому что это было довольно очевидно. Обычно мама не скрывала, что раздражена его отцом. Но теперь… казалось, что и он был зол на нее. И поэтому на следующее утро, пока отец готовил завтрак, Клаус поднялся наверх и заглянул в их комнату, застав маму за перебиранием ящика с носками. Он тихо постучал, и когда она обратила на него внимание, он прямо спросил: — Что-то случилось, пока меня не было. Что именно? — Мм? — Он зол на тебя, — заявил Клаус. — Правда? Что ты сделала? Мама фыркнула, нахмурившись, выбирая пару носков. — Почему ты предполагаешь, что это я что-то сделала? — сердито пробормотала она. — Ну, разве нет? Она вздохнула. — Е-если хочешь знать… на прошлой неделе у нас была… дискуссия. Вот и все. И твоему отцу это не понравилось. — То есть вы поругались, — закончил за нее. — Нет, мы… — Нельзя просто… извиниться, помириться и забыть уже? На мгновение она выглядела испуганной, но затем ее черты смягчились, и она приблизилась. — Клаус… милый… я-я знаю, как тебе, должно быть, все это ужасно непонятно, что мы живем вот так все вместе. И было бы естественно предположить, что мы… я знаю, это сложно, но мы с твоим отцом не… не вместе в этом смысле. — Вы живете вместе. — Да, но, как я уже сказала, это не всегда означает… — Я у вас родился. — Да. — Вы спите в одной комнате. — Я… ну, да, — несколько неохотно согласилась она. — Но… для меня важно, чтобы ты знал, что когда люди вместе романтически, они поддерживают друг друга. Они партнеры, они заботятся друг о друге, работают в интересах друг друга. То, что есть у меня с твоим отцом, это не… ну, это не… — То есть вы просто трахаетесь. — О Господи… язык! — заверещала она, шлепая его по руке. — И нет, мы… — Я не ребенок, мам, — перебил он. — И тебе не нужно объяснять мне вашу… договоренность, мне не нужны подробности. Но жить с вами двоими становится еще утомительнее, чем обычно, так что, что бы ни происходило, нужно, чтобы вы поскорее это уладили. Она уставилась на него. — Хорошо? Спасибо, — сказал он, надеясь, что этого хватит, и пошел завтракать.

***

Мама, к его большому удивлению, казалось, прислушалась к его словам, потому что недели спустя, когда отец затащил их обоих на вечеринку по случаю повышения Родерика Лестрейнджа, они казались самыми счастливыми из всех, что Клаус когда-либо видел. Вечеринка проходила в Малфой-мэноре, и когда Клаус оставил родителей, чтобы пойти поздороваться с Рабастаном и остальными в саду, он вернулся позже и застал родителей вместе, держащимися за руки, пока они разговаривали с отцом Селвина. Он никогда раньше не видел, чтобы они держались за руки. — …Привет, — поздоровался он, переводя взгляд с одного на другого. Они выглядели… непринужденно. Странно. — Привет, милый, — счастливо пропела мама, потягивая вино. — Хорошо проводишь время? — Эм, да. Нормально, наверное, — сказал Клаус, нахмурившись. — Так… Рудольфус принес свою квиддичную экипировку. Можно, я пойду… — Конечно, — сказал его отец. — Иди, повеселись. Мама ничего не сказала, просто продолжала счастливо улыбаться и ласково прижалась плечом к отцу. Клаус подозрительно нахмурился, но медленно кивнул, сказал: — …спасибо, — и, помахав им, побежал обратно к остальным. — Папа считает, что сейчас самое время, — сказал Рабастан, слезая с метлы. — Что на этот раз все по-другому, не как с Гриндевальдом. — Не-а, не будет как с Гриндевальдом, потому что он придет и за полукровками, и за чистокровными, — сказал Селвин. — Да, но это только потому, что он очищал Визенгамот, — рассудил Рабастан. — Как еще, по-твоему, мы захватим власть без большинства голосов? — «Мы»? — сказал Клаус, недоверчиво рассмеявшись. — Ты говоришь так, как будто ты в деле. — Я почти что как, и Род тоже. Папа в его ближайшем окружении. Он нас устроит. — Он не «очищал Визенгамот», когда пошел на Поттера, — сказал Селвин. — Или на Прюэттов, или на Уизли. Рабастан отмахнулся от него. — Семантика, — пренебрежительно сказал он. — Кто мы такие, чтобы его судить? — Действительно, кто, — пробормотал Клаус. — Не бойтесь, мои парни, — сказал Рабастан. — Я вас устрою. Запомните мои слова. Клаус фыркнул. Рабастан был таким вруном.

***

Он наконец нашел ее в середине второго семестра пятого курса, и совершенно случайно. После столь долгих активных поисков каждого сантиметра замка Клаус сходил с ума и неохотно пришел к выводу, что ему нужен перерыв. С поисками Тайной комнаты было покончено, а уроки едва ли бросали ему вызов, это означало, что у него оставалось много свободного времени, и он проводил его, украдкой поглядывая, касаясь кончиками пальцев и обмениваясь записками с Юфимией Бомонт, будущей невестой Нотта. Она была скучной, лишь слегка симпатичной, но у нее была хорошая грудь и тонкая талия, и его упорные усилия наконец окупились за несколько недель до экзаменов в середине семестра, когда во время одного из квиддичных матчей Слизерина они улизнули в женский туалет, и она отсосала ему в одной из кабинок. Она была первой, и Клаус продержался всего пару минут, но чувство превосходства от того, что он опередил Нотта, засунув свой член ей в глотку, того стоило. И именно тогда, после того как он привел себя в порядок и попытался помыть руки, он заметил, что кран не работает. — Этот никогда не работал, — пожаловалась Юфимия, потирая колени, но Клаус не обратил на нее внимания, внезапно завороженный маленькой змеей, выгравированной на медном кране. Хм. Странное место для змеи.

***

Итак, на следующий вечер, после того как он пробрался из гостиной и отправился обратно в женский туалет после отбоя, Клаус вернулся, чтобы проверить это, и с помощью змеиного языка он вошел. Он неудачно приземлился после того, как вывалился из трубы, ободрав ладони и колени о мокрый камень внизу. Однако это ненадолго его обеспокоило, потому что по мере того, как он продвигался глубже и находил следы сброшенной кожи, разбросанные по всей комнате, тянущиеся над кучами костей мелких млекопитающих, он очень быстро начал паниковать. Василиск. Монстром в Тайной комнате был гребаный василиск. Твою мать. Его отец мог бы его предупредить, мог бы подсказать, но, с другой стороны… ну. Кем еще она могла быть? Его сердце бешено колотилось в груди, но теперь, когда он наконец нашел Тайную комнату после многих лет поисков, он не собирался поворачивать назад. Вместо этого он уверенно пробирался дальше — комната была гораздо больше, гораздо более ветхой, чем он себе представлял — и он замедлился, когда достиг круглой золотой двери, на которой был вырезан образ того, кем мог быть только Салазар Слизерин. Он потратил время на ее осмотр, впиваясь глазами, и его внимание привлек список инициалов рядом с ней. Он провел пальцами по всем им — знакам его предков. Это был солидный список, примерно из десяти пар инициалов. В начале были двое с инициалами, оканчивающимися на «S», один «P», затем серия «G». «По материнской линии», — сказал его отец. — «Она была Гонт». Список G продолжался до самого конца, где последние инициалы отличались от других. Они были перечеркнуты массой царапин, и Клаус не мог разобрать, что было под ними, но аккуратно рядом было вырезано «L.V.». Хм. Желая узнать, что еще может предложить Тайная комната, Клаус приказал двери открыться, и она откатилась в сторону, ведя в самую глубокую часть комнаты. И внутри он нашел ее, во плоти, ее тело было туго свернуто, чтобы поместиться в пространстве. Он заколебался лишь на мгновение, прежде чем постепенно приблизиться, и когда он сделал несколько шагов внутрь, комнату наполнил громкий грохот — она начала двигаться, ее огромное тело начало разворачиваться. Клаус зажмурился и попятился, дожидаясь, пока грохот утихнет, а затем послышался звук движения воздуха перед ним — отчетливый звук того, как она пробует воздух на запах. — Хозяин… вернулс-с-ся, — медленно прошипела она, и Клаус старался, правда старался, но его сердце грозило выпрыгнуть. Что ему говорил отец? «Не показывай ей страха. С ней нужно быть строгим». Он мог это сделать. Она могла убить его взглядом, но он мог быть строгим. Без проблем. — Закрой глаза, — приказал он ей. Его голос был не таким ровным, как хотелось бы, но… — Безопас-с-сно, — ответила она, и Клаус глубоко вздохнул, прежде чем осмелился приоткрыть глаза. И она… о. Она была великолепна. Она положила голову на каменный пол комнаты перед ним, всего в метре, и ее череп был размером с небольшой автомобиль. Ее чешуя была темно-зеленой, светлее на животе, блестела в тусклом свете, и она была такой, такой длинной. Он не видел конца ее хвоста, только то, что она все еще была наполовину свернута у большой статуи в задней части помещения. Клаус открыл рот, чтобы спросить, можно ли прикоснуться к ней, но передумал. Нельзя показывать страх. Игнорируя свой разум, он медленно шагнул вперед, не спрашивая, протягивая руку, пока его пальцы не коснулись чешуи на ее морде. Она была прохладной, обманчиво мягкой на ощупь. — Я хочу ес-с-сть, Хозяин… — прошипела она, пока он гладил ее, и Клаус убрал руку от ее морды на случай, если она решит, что достаточно голодна, чтобы попробовать его. — Что я могу тебе принести? — предложил он, вспоминая, что отец говорил о том, что она была одна и голодна годами. Ему было до боли жаль ее. Она была огромной, и грызуны не могли ей особо помочь. Почему отец оставил ее в таком состоянии? Он не был уверен, что сможет найти, чтобы насытить ее; может, оленя в лесу? — Выпус-с-сти меня, — прошипела она. — Дай убивать. Дай очистить… — Очистить? — Нечис-с-стых. Недос-с-стойных. О. О, она имела в виду… — Я принесу тебе что-нибудь поесть, — твердо сказал он ей. — Но это… Перед ним она внезапно двинулась. Клаус отшатнулся, снова зажмурился и почувствовал, как ее прохладное дыхание дует на него. Она была близко. Должно быть, она подняла голову, а по ощущению ее дыхания она, должно быть, была прямо перед ним. Он не смел открыть веки. — Отпус-с-сти меня, — прошипела она. — Я хочу рас-с-смяться. Я хочу убивать. Клаус сжал кулаки, держа плечи прямо. Она звучала отчаянно. «Не показывай ей страха», — напомнил он себе. «Не показывай страха». — Нет, — твердо сказал он ей. — Я сказал, нет. Я твой хозяин, и ты будешь подчиняться. Она ответила лишь долгим, протяжным шипением, не вполне ответом, и ее дыхание продолжалось, ровное и громкое. — Я… я скоро тебя выпущу, — сказал он ей. — Обещаю. А пока я принесу тебе что-нибудь существенное. Она снова прошипела — явно неодобрительно. Но Клауса не съели. Она не ударила его, не спорила дальше, поэтому он снова сказал ей: — Скоро, — и затем, когда она снова свернулась, спрятав голову под тело, он оставил ее прямо там, где нашел.

***

Клаус больше не возвращался в Тайную комнату. Он был трусом, оставил ее голодать там внизу одну, но у него просто не было сил. Что, если он не сможет контролировать ее во второй раз? Что, если она откажется ему подчиняться? Ее глаза были не единственной опасностью, она могла запросто откусить от него кусок. А он не мог провести оленя через замок, чтобы его не заметили, поэтому решил не возвращаться, пока снова не поговорит с отцом. Тот будет знать, что делать. После этого было трудно сосредоточиться на уроках, трудно воспринимать то, что говорят профессора, когда его мысли были так заняты василиском, но когда на Защите им рассказывали о чарах, его интерес был задет. В качестве демонстрации профессор Джиггер зачаровал себя — омолодил лет на двадцать — и поддерживал это на протяжении всего урока, и Клауса осенило. Он был уверен, что встречал этот характерный отблеск общей неестественности раньше. И поэтому в следующий раз, когда он был дома, с целым списком вопросов, он снова прижал отца к стенке, и теперь, когда он знал, что искать, это казалось очевидным. Как он раньше не замечал? — Ты носишь чары, — обвинил он, закрыв за собой дверь библиотеки. Его отец поднял глаза от письма, которое писал. — Да, — сказал он, приподняв бровь. — Долго же ты думал. — Зачем ты их носишь? Его отец опустил перо, и хотя в тусклом свете было трудно разглядеть, его глаза отчетливо изменились между морганиями. Они посветлели, став ярко-красными. Клаус усмехнулся, громко смеясь над правдивостью слухов, и шагнул ближе, опираясь на стол, чтобы лучше рассмотреть. — Жутко, — заключил он. — Почему они такие? Его отец пожал плечами. — Когда магия особенно сильна, она может оставить след на своем пользователе. Клаус вспомнил разговор с матерью много лет назад. — Темная магия. Он ожидал, что тот откажется, скажет ему уйти и прекратить разговор, как обычно поступала мама. Но его отец был не мамой, и вместо этого прямо сказал: — Да. — Какая… какая именно темная магия? — спросил Клаус, думая обо всей магии, над которой они с Рабастаном и Селвином работали столько месяцев, практикуясь ночами в спальне. Вот что с ними случится, если они продолжат? — Что ты сделал, что остался такой след? Его отец откинулся на спинку стула, задумчиво замолчав. — Сколько тебе сейчас? — спросил он. — Пятнадцать. Он поморщился. — Скажу, когда станешь совершеннолетним. — Это нечестно. — Прости, малец. — …Это из-за тех людей, которых ты убил? — Нет, — сказал он. Клаусу еще многое нужно было обсудить — василиска, инициалы на стене Тайной комнаты — но ему редко удавалось побыть с отцом наедине, и еще реже он заставлял его так разговориться, поэтому, не желая упускать возможность, он сел напротив него и спросил вместо этого: — Зачем ты это сделал, много лет назад? Если… эм, не против, что спрашиваю. Его отец усмехнулся про себя. — Встреть ты когда-нибудь Альбуса Дамблдора, понял бы, — сказал он ему. — А насчет Эйвери… спроси у матери. Именно тогда Клауса внезапно осенило странное осознание — несмотря на все недостатки отца, он ему доверял. В отличие от мамы. Он знал наверняка, что если спросит отца о чем-то, то получит правду в ответ, и это заставило его вспомнить совет, данный ему месяцами ранее. «Не задавай вопросов, если не готов услышать ответы». Не стоило. Он знал, что не стоило, но движимый каким-то странным болезненным любопытством, продолжил: — …Это единственные люди, которых ты убил? Его отец не вздрогнул. — Нет. — Как ты… но тебя это не волнует? — спросил он, чувствуя тошнотворное ощущение, то же самое, что было, когда он говорил с василиском. — Ты не чувствуешь… не знаю. Вины? — Нет. — Неужели ты… ты вообще о них не жалеешь? Его отец открыл рот, но тут же закрыл. Его брови задумчиво сошлись. — Только об одном, — наконец сказал он. — Но… я так и не убил ее, в итоге. Клаус растерялся. — …Прости? С чего бы тебе жалеть, если ты этого не сделал? Его отец посмотрел вниз, на стол между ними, его багровые глаза стали расфокусированными, какими-то мечтательными. — Иногда позволить кому-то жить может стоить дороже. Клаус не был уверен, что понял, но все равно кивнул. — Эм… так, на стене Тайной комнаты был список… Его отец выпрямился, и прежде чем Клаус успел продолжить, он перебил: — Ты нашел ее? — Ага, — сказал Клаус. — Да, нашел. И я просто… ты… ты L.V.? Его отец кратко кивнул. — …Лорд Волан-де-Морт, — заключил Клаус. — И это… она знает, да? Вот почему мама такая, вот почему она так злится на тебя. Он криво улыбнулся. — Это… — сказал отец, — безусловно, способствует ее настроению. Список вопросов Клауса стремительно рос с каждой секундой — хороших, продуманных вопросов, и все же тот, который победил, тот, который он выпалил, прежде чем смог остановиться, был: — Ты действительно умер? Тогда, давно? Его отец рассмеялся, и, немного подумав, побарабанил пальцами по столу и сказал: — Думаю, разговор для другого раза. — Но… — В другой раз. Клаус вздохнул. — Ладно, ладно. Эм… я еще… василиск, она… я не знаю, что делать. Она голодна, как ты и сказал. Беспокойна. Она хочет выбраться… — Выпусти ее. — …и я думаю, она… что? — Выпусти ее, — сказал ему отец. — Ее заперли в этой канализации на десятилетия. Ей нужно размяться, ей нужно быть свободной. — Н-но она хочет убивать людей… — В долгосрочной перспективе будет хуже, если ты не позволишь ей. Она может быть терпеливой — и была терпеливой — но у нее есть пределы, — сказал он. — В тебе может быть кровь Слизерина, но она обратится против тебя, если поймет, что вынуждена. — Я… я не… я не… — Слушай меня внимательно, — строго сказал его отец, подавшись вперед. — Анку очень стара, и ее воспитал сам Салазар. Она заперта уже тысячелетие, и в последний раз, когда мы говорили, она приближалась к своей точке кипения. Если ты позволишь ей выйти, если позволишь ей следовать его приказам, тогда она будет подчиняться не твоей воле. Любые смерти, которые она причинит, будут на его руках, — сказал он. — Но если ты будешь ограничивать ее, если будешь держать ее взаперти в этом подземелье, где ей на пропитание остаются только грызуны, тогда она взбунтуется. Это лишь вопрос времени, и смерти, которые она тогда причинит — не одна, а многие — будут полностью на тебе. Клаус почувствовал тошноту. — Я-я не хочу ее, — признался он, не в силах встретиться с ним взглядом. — Я не… ты… лучше меня во всем этом разбираешься. Ты знаешь ее, может, придешь и заберешь ее? Может, ты выпустишь ее? Пожалуйста, я не хочу быть… Его отец встал, обошел стол и, крепко схватив, положил руку ему на плечо. Он уставился на него сверху вниз. Клаус чувствовал себя жалко. — Я не заберу у тебя эту силу, — сказал ему отец, не оставляя места для вопросов. — Ты молод, и я знаю, сейчас это может казаться непосильным. Но ты моя кровь. Ты создан для этого. Прими ее. — Я не знаю, смогу ли… — Сможешь. Ты должен. Она теперь твоя ответственность, и если ты хорошо справишься… если докажешь свою силу… тогда для тебя найдется место. Рядом со мной. Клаус закрыл глаза. Рабастан и остальные все время говорили об этом — следовать за отцами, присоединиться к революции Лорда Волан-де-Морта, ниспровергнуть Статут о Секретности. Он тоже думал об этом — конечно, думал — но не представлял себе этого так. — Ты… поможешь мне? — спросил он, хотя знал, что его отец не жалует глупых вопросов. — Тебе не нужна моя помощь, — сказал его отец и отпустил его, чтобы обойти стол обратно. — Ты знаешь, что делать.

***

Покидать дом в конце каникул — покидать маму — в том году было труднее, и когда она обняла его на прощание на вокзале, ему было трудно отпустить ее. Она, казалось, не возражала, как будто ей тоже было трудно отпустить его. — Береги себя, — тихо сказала она ему. — Ты тоже, — сказал он, и теперь, когда он был достаточно высок, положил подбородок ей на макушку. — Задай папе жару за меня, а? Она отстранилась от него и, хотя улыбалась, была на грани слез. — Я всегда задаю. Клаус сжал ее руку, ободряюще улыбнулся и пошел садиться на поезд. Он надеялся, что она поймет.

***

В том семестре Клаус получил свою первую «удовлетворительную» оценку — не по одному, а по двум разным заданиям. Профессор Слизнорт даже отозвал его после урока, усадил и прочитал лекцию о соблазнах молодых женщин и о том, как нельзя позволять мимолетным удовольствиям влиять на оценки, которые останутся с ним на всю жизнь. У Клауса даже не было сил спорить. Он был настолько уставшим, что просто кивнул и сказал: «Да, сэр», «Извините, сэр», «Больше не повторится, сэр». Он продолжал в том же духе — несосредоточенный, рассеянный, игнорировал свои проблемы, пока через месяц после начала семестра не получил письмо. Оно не было подписано, но и не должно было быть. Он легко узнал почерк. «Помни, о чем мы говорили». Вот и все. Клаус нахмурился, глядя на него. Как будто он не думал об этом разговоре каждую минуту каждого чертового дня, как будто он мог забыть. Тем временем Рабастан, Селвин и Нотт все громче говорили о вступлении в зарождающееся движение Лорда Волан-де-Морта, и среди остальных участников факультета — Блэков, Гойлов, Трэверсов — тоже было больше шепотков. Казалось, весь факультет Слизерин насмехался над ним, поэтому Клаус в ярости скомкал письмо и, проходя мимо ближайшего камина, бросил его прямо в огонь.

***

Через несколько месяцев семестра предложение отца вместе с мыслью о том, что она там, внизу, одна и голодная в ветхом подземелье, полном костей, ждущая его возвращения и отчаянно желающая освободиться, наконец стали невыносимы. Он не хотел, чтобы она причиняла вред людям… но не мог перестать думать о том, что сказал отец, что она была его ответственностью, и Клаус не хотел, чтобы она страдала, и поэтому, когда он наконец пошел к Анку, то дал ей четкие инструкции. — Ты можешь выходить только в лес, — твердо сказал он ей, как и отрабатывал. — Можешь убивать там все, что захочешь, но ни в коем случае не трогай никого из… студентов. Только взрослых. Она резко прошипела от неудовольствия. — Я должна очищ-щ-щать, должна… — Нет. Ты будешь подчиняться. Анку была недовольна им, и Клаус не был уверен, сделает ли она так, как было приказано, но во второй раз она позволила ему покинуть Тайную комнату невредимым. И по мере того, как год шел, и единственным, кто пропал без вести, был профессор Хорн, преподаватель Маггловедения, оценки Клауса постепенно начали снова повышаться. Его отец больше не писал.

***

На следующих каникулах мама была тише обычного, и ни она, ни его отец не проронили ни слова о пропавшем профессоре. Но на второй вечер пребывания дома, когда отец перехватил его в коридоре по пути в ванную, он улыбнулся и коротко похлопал его по плечу, проходя мимо. И Клаус… ему следовало ожидать этого. Знамения были. Но во время тех каникул у него было туннельное зрение, сосредоточенное на собственных проблемах, он был так отвлечен мыслью о ведьме, которая умерла из-за него, так сосредоточен на том, что делать с василиском в долгосрочной перспективе, и на мыслях о том, каково будет работать на отца после окончания школы, что когда мама наконец сорвалась, это застало его врасплох.

***

Он проснулся на рассвете от звуков ссоры. Это не были пререкания, не просто обмен резкими словами, а настоящая драка. Громкий стук и звуки ударов эхом разносились снизу до его спальни, и Клаус вывалился из кровати. Спросонья он проковылял к двери, высунул голову и, увидев характерные вспышки света, льющиеся снизу, взял палочку и бросился вниз. Он перепрыгивал через три ступеньки и ворвался в гостиную, обнаружив ту разрушенной в пух и прах. Его отец стоял среди этого хаоса, у окна, и у него не было в руке палочки, но, несмотря на это, он поддерживал то, что выглядело как прочный щит, в то время как цветные проклятия летели в него со всех сторон. Он выглядел убийственно. — Что происходит?! — закричал Клаус. Он не видел ее, но услышал, как мама крикнула: «Отойди!», в тот же самый момент, когда глаза его отца остановились на нем. Он сделал бы так, как она сказала, если бы был достаточно быстр. Вместо этого он внезапно перестал дышать, как будто его горло сжалось и теперь отказывалось разжиматься обратно. Он начал царапать шею, а его отец жестко прорычал: — Выходи, Гермиона. Клаус попытался вдохнуть, издать хоть какой-то звук, но его горло было запечатано. Внезапно мама появилась на другом конце комнаты, выскочив из ниоткуда, и ее глаза ужасно метались между Клаусом и его отцом. — Прекрати! — закричала она. — Прекрати, и я верну ее! Не в силах сделать что-либо еще, Клаус проковылял к матери, вцепившись в нее, чтобы не упасть, а она швырнула свою палочку через разорванный диван на пол, к отцу. Но хотя она и вернула палочку, чары, под которыми он находился, не ослабли, и давление в его черепе неуклонно росло, барабанные перепонки пульсировали. — Ты доказал свою точку зрения, прекрати! — завопила мама. — О. Не уверен, что доказал, — злобно прорычал ее отец. — Иначе ты бы не продолжала. Клаус почти не слышал его, в ушах звенело. Мама вцепилась в него, тщетно пытаясь помочь. — Пожалуйста, я с… он задыхается, Том… — Хватит, — прошипел ее отец. — Это последний раз. Поклянись, что покончила с этим, или ему конец. — Я… — мама издала высокий скулеж, — Да, да, хорошо! Пожалуйста! Оно твое, я больше не прикоснусь к нему, я… — Поклянись. — Обещаю, я не трону его, пожалуйста, Том, просто… — Ты встанешь на колени и поклянешься в этом! Отец орал, будучи совершенно не в себе, и мама задвигалась рядом с ним, выкрикивая что-то в ответ, но Клаус чувствовал себя как под водой и больше ничего не разбирал. Он подкосился, упав на руки и колени, и его тело сдавалось, погружаясь в темноту… Клаус отчаянно задышал, когда его горло внезапно открылось, и он рухнул на пол от облегчения. Он не видел, как отец выбежал, но с лестницы донеслись тяжелые шаги, а затем мама потянула его к себе на колени, поглаживая по щекам. — Клаус? — говорила она, — Клаус? Ты в порядке? Пожалуйста, поговори со мной, пожалуйста, милый, ты… — Я… в порядке, — выдавил он между вдохами, тяжело моргая, от прилива кислорода кружилась голова. — Я в порядке. — Прости, — говорила она, проводя руками по его волосам. — Мне так жаль, я думала, что смогу… я не хотела впутывать тебя, я не думала, что он… — Я… в порядке. Я в порядке, — пробормотал Клаус и, опираясь на спинку дивана, поднялся и выбрался из ее объятий. Его кожа была липкой от пота, зрение немного отставало, но он был в порядке. Они с Рабастаном и Селвином делали друг с другом вещи и похуже в спальне. — Нормально. Видишь? Никто не пострадал, — сказал он ей, а затем спросил: — Что случилось? Что ты сделала? — Я… что? — Что ты сделала, чтобы довести его до такого? Мама выпрямилась, ее глаза расширились. — Что я сделала? — Ради всего святого, мам. Ты знаешь, кто он такой. Нельзя просто… было бы так плохо? Ее черты лица обмякли. — Было бы… было бы так плохо что? — спросила она тихим, срывающимся голосом. — Просто… закрыть глаза, — сказал он. — Просто быть здесь с нами, быть вместе. Я ненавижу быть между вами. Мама быстро заморгала, как будто ей было трудно смотреть ему в глаза. — Я-я только хотела защитить тебя, я просто… — Да, ну, много же толку! Не припомню, чтобы я просил твоей защиты, — рявкнул он. — И спасибо, что держала меня в курсе, кстати. Но, думаю, это моя вина — после всего этого времени ожидать, что ты, возможно, сочтешь нужным сказать мне правду хоть раз и скажешь, что он, блядь, Темный Лорд. Она побледнела. — Клаус… — Да плевать уже, — пробормотал он, отмахиваясь от нее, и знал, что поступает не очень справедливо, но он только что был задушен почти до потери сознания из-за нее, поэтому Клаус просто покачал головой и оставил ее там. «Господи», — подумал он, потирая шею. «Что за чертова семейка». Он оперся на перила для поддержки, поднимаясь наверх, и уже собирался вернуться в свою комнату, как остановился и на полпути изменил направление. Вместо этого он пошел по коридору до конца, мимо спальни родителей, к библиотеке. Он приоткрыл дверь, просунул голову внутрь и тихо постучал. Его отец был там, сидел криво за столом, тяжело дыша, опустив голову на руки, и при вторжении Клауса он поднял глаза — пылающие красным — и прорычал: — Что?! — Я… — Клаус запнулся, чувствуя электрическое покалывание его магии в воздухе, и быстро уставился в ковер. — Извини. Я могу зайти позже, если хочешь, но я просто… мне интересно, не мог бы ты, если у тебя будет время, показать мне то заклинание? Его отец нахмурился. — Какое заклинание? — Эм… ну, знаешь, то самое… от которого трудно дышать, — застенчиво сказал Клаус. — Я… читал о нем. «Удушение Арктура», да? Я пробовал, несколько раз, но оно никогда… у меня никогда не получалось. Особенно… без палочки. Красные глаза его отца сузились. — Я имею в виду, это было… очень впечатляюще, то, что ты сделал там внизу, — добавил Клаус для убедительности. Острота магии в воздухе начала медленно утихать. — …Зачем? — медленно спросил его отец подозрительно. Клаус потер затылок. — Есть, эм… Не говори маме, но в школе есть один ребенок, которому я очень хотел бы… продемонстрировать. Он полностью ожидал отказа. Клаус все еще помнил, как впервые попросил показать ему темную магию много лет назад. Но Клаус больше не был ребенком. Он был почти совершеннолетним, ему было обещано место рядом с ним, он контролировал василиска и тоже убивал. Он доказал свою способность. Он был готов. И поэтому, вместо того чтобы отправить его восвояси, хмурый взгляд его отца очень медленно перерос в улыбку, и он кивком пригласил его войти. — Закрой за собой дверь.