Безумие

Остался только один срез.

      Тешить себя иллюзиями. Изо дня в день, загоняя мысли в самый дальний и пыльный угол, но все равно, оставшись наедине, чувствовать, как сдавливается грудь и сжимается горло. Феофан всю свою жизнь мог описать одним весьма удручающим словом — потеря. Он смотрел в окно на падающие снежинки, старался не думать о том, что он медленно гниёт, оставшись без половины своей души, которую он потерял. Кабинет. Темнота. Это должно было случиться, рано или поздно. Реальность настигает, как быстро ты бы не бежал в мир иллюзий. Он снимает с себя очки, смотрит на них. Долго. Пристально. На оправе видно потёртости, на стекле царапины, петля для цепочки слегка расшаталась. Приходится поспешно отвести взгляд.       Панталоне уже не знает, для кого он сейчас продолжает держать свой образ. Он пытался не думать и об этом, предпочитая с утра до ночи зарываться в документы и выписки. С цифрами было проще, чем со всем остальным. Но вот уже догорели свечи, и единственным источником света в кабинете осталась сигарета. Вторая рука с силой сжимает подоконник, чтобы хоть как-то справиться с жжением в горле.       — Не переживай, я не особо нуждаюсь в том, чтобы окружающие меня поддерживали, — Дотторе из воспоминаний сидел на кресле Панталоне, закинув ноги на стол. — Меня это в какой-то степени устраивает. Общественное одобрение это не то, чего я ищу.       Маска лежала на столе, проблескивая в полумраке. В руках у Дотторе был лист с расходами на этот месяц, одобренный бухгалтерами банка. Он смотрел на него с привычным лёгким безразличием. Феофан помнит, как в это мгновение придушил очередную мысль в своей голове. Мысль о теле оригинала, гниющем где-то далеко и уже давно. Мысль, которая осталась колотой раной в груди.       — В любом случае, — он выдавил улыбку, присаживаясь на край стола, — я снова поставлю на тебя.       Зандик усмехнулся, соскалив острые зубы. Его светлые волосы мягко скользнули по плечу, когда он повернул голову в сторону Панталоне.       — В тебе я точно не сомневаюсь, Феофан. Как и ты во мне. Думаю, именно это называется сотрудничеством.       — Командной работой? — передразнил Банкир, качнув ногой.       — Совместный проект. О, я даже не смогу ответить, слишком ли я плох в этом или слишком хорош, — Дотторе встал с кресла и потянулся.       Панталоне окинул взглядом свой стол, в поисках пачки, но не нашел её на своем месте.       — Можешь не искать, я их выкинул. Мне нужен функционирующий коллега, — мужчина взял со стола маску, покрутил её в руках.       — Уже уходишь? — Панталоне не успел подавить разочарование в голосе. Это вызвало лёгкий смешок у Доктора.       Он обогнул стол и встал напротив Феофана, оказавшись лицом к лицу. Обычно Панталоне чувствует волнение, когда Зандик сокращает расстояние, но сейчас... сейчас он чувствует тревогу, бьющую набатом по больным мозгам. Наверное, это читается в его глазах. Шифром, понятным только Илю.       — У меня сейчас очень много работы, эксперимент в самом разгаре, а свободных рук, сам понимаешь... — он пожал плечами. — Можно сказать, произошла утечка кадров.       Он не заговаривал об уничтожении срезов напрямую. Знал, что это больная тема для Феофана. Поэтому Феофан заговорил первым.       — Каждая твоя смерть, — рука Панталоне потянулась к холодной щеке Дотторе, — ощущается как потеря части чего-то похожего на душу. А такое ты латать не умеешь.       В алых глазах Дотторе проскользнуло нечто похожее на сожаление. Не сострадание, а его искаженное отражение в зеркале. Панталоне не уверен в этом. Его всегда преследовало ощущение, что всё, что происходит между ним и этим срезом — просто команда оригинала. И на самом деле, он просто тешит себя искусственным подобием на близость.       — Таков эксперимент.       После этих слов он ушел, оставив Феофана наедине со своими тревогами. Он снова поставил на Иля Дотторе, но поставит ли однажды Иль Дотторе на него? Выберет ли однажды Феофана вместо эксперимента? К сожалению, Панталоне знал ответ на эти вопросы, и этот ответ медленно сдирал с него кожу. Он сидел в своём тёмном кабинете и ждал. Когда Дотторе хоть на один вечер забудет про эксперимент и вспомнит про того, в чьей жизни стал эпицентром бури. Да уж, Феофану вечно не везёт, но главной его неудачей стал Дотторе. Возможно, не будь Доктора в его жизни, всё было бы куда легче.       Последний глубокий вдох, насыщенный дымом. Панталоне признается себе, что если бы Доктора не было в его жизни, то ничего бы не было. И не было бы Банкира. Когда оригинал оставил его, он даже не скорбел. Не мог. Сейчас скорбь разъедает его плоть, умноженная на каждый чёртов срез. Эта скорбь уже покрыла его бороздой бесконечных порезов, которые не заживают, а гниют, подцепив заразу.       Сегодня Дотторе должен вернуться. Панталоне тушит сигарету. Его губы едва заметно шепчут:       — Пожалуйста, выживи.       Панталоне впервые в жизни так сильно надеется на то, чтобы его ставка сыграла. Снова.

***

Много лет назад. После смерти Прайма.

      Когда умер оригинал, Панталоне даже не изменился в лице. Он не знал, что случилось. Не знал почему. Не знал, где сейчас его тело. Один из его срезов, почти неотличимый от оригинала тогда сказал ему, что это не смерть в обычном понимании. Что смерти для Зандика не существует, и Феофан попытался в это поверить. Стоит ли понимать, что для Банкира подобные концепции были чем-то, что сложно осознать, но, кажется, Дотторе это совершенно не волновало. У него были те же знания, что и у оригинала. Такие же движения. Такая же внешность, улыбка. Те же глаза.       И всё же, Панталоне продолжал искать отличия. Что-то, что выдавало в срезах то, что это уже не Зандик, и ему казалось, будто он их находил. И каждый такой раз, по его спине бежали мурашки, а к горлу подкатывала тошнота. Ведь находить получалось. Дотторе на это смотрел с привычным для него лёгким безразличием, смешанным с усмешкой. Они не разговаривали об этом. Даже с оригиналом невозможно было поговорить прямо о том, что волнует Феофана в их "особых отношениях", хотя попытки были.       Когда Иль пришел к нему с очередным отчётом, Банкир очень долго всматривался в этот лист, анализируя его слегка грубоватый почерк. Почти идеальная копия, но в подписи не было лёгкой закорючки в углу, рядом с буквой "р". Доктор заметил этот взгляд и вздёрнул бровь.       — Что-то не так? — спросил он со своего диванчика для гостей. — Там вроде не должно быть погрешностей.       Минуту в кабинете стояла тишина. Панталоне не отрывал взгляда от бумажки, пытаясь подавить дрожь в руках. Ему вдруг стало душно.       — Нет, — смог выдавить он. Голос слегка сдал, поэтому Банкиру пришлось прочистить горло. — Всё правильно, просто твоя подпись... — он замолчал. — Она изменилась.       Иль встал с места и обойдя стол, оказался за спиной у Феофана. Наклонился так низко и близко, что его мятные, невероятно мягкие и шёлковые пряди коснулись щеки и плеча Банкира. Цепкий, можно сказать, колкий взгляд до боли знакомых глаз вцепился в бумажку.       — Ты очень внимательный, — со знакомой интонацией проговорил Доктор прямо у уха Панталоне, обжигая шею своим дыханием. — Я просто торопился, ты же знаешь, я ужасен в бюрократических вопросах.       Голос тот же, тембр идеально повторяет оригинал, акцент совершенно идентичен, но эта подпись. Она ложилась в копилку доказательств, что этот Дотторе и тот, что молча и безразлично бросил Феофана — разные люди. И от этого Панталоне почти трясло.       — Дорога до Снежной была долгой, — холодные пальцы Дотторе скользнули по плечам Банкира, мягко и медленно, словно на пробу. — Разве мой любимый коллега не успел соскучиться?       Панталоне пытается подавить рвотный рефлекс от своих же подозрений. Он поворачивается на кресле, благо оно позволяло, и поднимает на Дотторе взгляд. Его кисти, богато украшенные кольцами тянутся к талии Доктора, а затем резко притягивают к себе. Дотторе инстинктивно раздвигает бёдра и оказывается верхом на коленях Феофана.       Забыть.       Феофан тянется к его кадыку, проводит по Адамовому яблоку языком, оставляя влажный след. Его нос шумно втягивает воздух, и Феофану кажется, что одна нота в запахе Дотторе отличается от оригинального.       Не думать.       Дотторе удовлетворенно выдыхает, дёргает бедрами, хватает Панталоне за волосы и тянет их, вызывая лёгкую боль. Боль должна отвлекать. Оригинал сжимал его волосы также, ему очень нравилось портить идеальную укладку Банкира. Панталоне стискивает пальцами крепкие бёдра Доктора, достаточно сильно, чтобы оставить синяки. На срезах всё заживает гораздо быстрее, чем на оригинале. Едва ли этот Дотторе проходит с этом синяком день, как тот исчезнет. Оригинал ходил со следами почти целую неделю.       Не вспоминать.       — Эй, — чужие руки грубо хватают Банкира за шею и отталкивают, заставляя оторваться, Дотторе выглядит недовольным, а Панталоне отстранённым. — Сосредоточься на мне.       — Поверь мне, я думаю только о тебе, — мурлычет Феофан, выдавливая улыбку.       Он снова потянулся к Илю, чтобы расстегнуть рубашку. Руки дрожали. И Панталоне знал, что причина этому не обычное возбуждение, а страх. Он злится и решает просто силой разорвать её. Пуговицы отрываются и улетают по сторонам. Язык Банкира снова находит солоноватую кожу, на этот раз вылизывая впадинку между ключиц. Он спускается ниже, находит уже затвердевшие ареолы, очерчивает их языком и получает тихий выдох со стороны Дотторе. Оригинал был сверхчувствительным в этой части своего прекрасного тела. Срез не настолько. Панталоне отрывается. Облизывает губы. Отводит взгляд.       — Прости, я не могу. Дело не в тебе, я в просто...       Дотторе вопросительно смотрит на уставшее лицо Банкира, замечая тени под его глазами. Да, внешне он идеален, — думает Феофан, всматриваясь в густые светлые ресницы, обрамляющие жестокие глаза. Идеален настолько, что становится жутко. Он думает о теле оригинала. Оно, наверняка, уже гниёт, а может быть его срезы остановили разложение. Кто знает, это же безумный доктор, чьи замыслы простому Банкиру не понять.       — Тогда дай инициативу мне, — легко произнес Иль, закидывая руки на плечи коллеги и наклоняясь корпусом вперёд. Его губы оказались в сантиметре. — Ты, наверное, устал? Я всё сделаю сам, а ты просто наслаждайся.       Прохладные губы касаются тёплых, сначала почти нежно, но уже через секунду Панталоне чувствует боль от укуса в нижнюю губу, отчего стонет в поцелуй. Старается отвечать, ощущая чужой язык у себя во рту, позволяет ему всё, что угодно. И Дотторе делал такие вещи, что в обычные дни буквально вышибают все мысли из головы Панталоне, оставляя лишь белый шум и чистое наслаждение.       Не сравнивать.       Иль вытаскивает влажный язык изо рта Панталоне и проводит им по губам Феофана ещё раз, закрепляя результат. Не укусил снова. Оригинал бы укусил.       — Нет, Дотторе, — Панталоне мягко отталкивает его, положив руки ему на грудь. Он коснулся голой кожи ладонями и тут же одернул их.       — В чём дело? — уже раздражённо спросил Доктор, с силой сжимая запястье коллеги. — Тебе что-то не нравится, Банкир?       Панталоне тяжело выдыхает и зарывается пальцами в свои волосы, откидывая их назад.       — Я просто... прости, я снова не могу перестать думать про оригинал. Ты скрыл от меня всё. Я не знаю, что мне думать. Что мне чувствовать. Это очень запутанно, — он делает паузу на пару секунд. — Я не уверен, что ты – это мой Дотторе.       — Я и оригинал совершенно идентичны. Мы – один человек, я же тебе объяснял.       — Для меня осмыслить подобные концепции не так легко, как тебе кажется, — Панталоне на ощупь находит на своем столе очки и надевает их, создавая некое препятствие между ними. Его рука всё ещё властно лежит на бедре Дотторе. — Я продолжаю находить отличия. Парадокс корабля Тесея. Если корабль собрать из старых деталей корабля, останется он тем же или это уже новый корабль.       Около секунды Дотторе молчит и раздраженно цокает языком.       — Какие отличия ты находишь?              — Твоя подпись. Она другая, там нет завитка после "р", — начал Панталоне. — Оригинал всегда предпочитал видеться со мной в своём кабинете, а ты приходишь чаще в мой. Оригинал называл меня Феофан, по имени. Ты называешь Банкиром. Есть ещё сотни подобных примеров.       Когда Доктор захотел встать, Панталоне ему не позволил. Удержал его на своих коленях.       — Нет, останься. Поговори со мной. Объясни мне.       — Хорошо, — Дотторе подавил приступ раздражения. — Всё дело в опыте. Оригинал создал меня до момента, как вы достаточно сблизились, чтобы называть друг друга по именам, поэтому для меня это всё ещё странно. В моем кабинете сейчас десяток срезов, так что я не уверен, что тебе там будет уютно. Уж прости, ты даже одного меня осиливаешь с трудом, — Доктор усмехнулся. — А подпись... я просто торопился избавиться от отчёта. Отличия между срезами и оригиналом неизбежны, потому что мы действительно один человек, но один человек, проживающий разные события. С момента разветвления у нас отличается жизненный опыт. Это довольно просто.       Тишина.       — Создан до момента, как мы сблизились? — Панталоне выглядит почти растерянно. — Насколько давно? Что ты ещё помнишь?       — Достаточно много, чтобы доверять тебе свои доводы и своё тело, — Дотторе заправил прядь тёмных волос Феофана за ухо. — Недостаточно, чтобы звать тебя Феофан.       — Почему ты не рассказывал об этом раньше?       — Ты не спрашивал.       — Ты делал вид, что всё как раньше, — процедил Банкир. — Хотя все ни черта не как раньше.       — О, мой друг, это не так, — губы Дотторе растянулись в улыбке. — Это ты делал вид, что всё как раньше.       В тот день Дотторе снова исчез и не возвращался несколько недель. Лишь оставил короткую записку: "тебе нужно время, чтобы всё осознать". Да, Панталоне это было нужно. Он принял это, решил, что Дотторе таким образом обрёл своего рода бессмертие. В конце концов, если живы его срезы, значит жив и Доктор. Этого было достаточно, чтобы придушить мерзкое ощущение тревоги. Панталоне научился с этим жить.

***

      Ему пришлось заново пройти весь путь сближения с чудаковатым учёным, чтобы стать для него кем-то важным и близким вновь. Это было сложно. Так оказалось, что он в этих отношениях дольше, чем сам Иль. И это было бременем тяжёлым, долгим и мучительным. Дотторе спрашивал у него, что о той или иной вещи в их взаимоотношениях думал Прайм, и Феофан всегда отвечал честно, даже если ему это было невыгодно и неприятно. Они вместе переживали миссии, неудачи, болезни. Панталоне знал, как на самом деле одинок его коллега и, несмотря на мерзость этого факта, в глубине души этому радовался. Как радовался гибели Розалины.       У них никогда не было любви в обычном понимании, Дотторе никогда не называл таких вещей слух и ничто в них не выдавало их особые отношения, хотя многие, наверное, догадывались. Хватало даже того, что Доктор учитывал мнение Банкира в своих планах. Виделись они довольно редко. Слишком много дел и у Панталоне и у Дотторе, но, тем не менее, годы текли и они становились к друг другу ближе.       Лишь недавно Банкиру удалось достигнуть тех же взаимоотношений, что были с Праймом. Он почти смирился. Пока все сегменты не были уничтожены в последствии договора. О. Это был жуткий скандал. Иль, как всегда, не сообщил о своих намерениях Феофану. А тот даже не мог ответить, что именно ему не нравилось в его действиях.       А не нравилось ему то, что так его шансы на то, что Дотторе останется с ним уменьшались. Если умрет сегмент Омега, то он потеряет Дотторе окончательно. Но Доктор этого не понимал. Он говорил о достижении целей, выгоде, договорах, словно речи о его жизни вовсе не шло. Он не понимал, что такого в его смерти. Он никогда не чувствовал скорби. И в этом была их главная разница.       Как объяснить человеку, который не боится потерь, что это такое? Панталоне не раз пытался аккуратно донести, что ему больно.       И вот, сейчас, нервно разглядывая календарь, на котором обведено число, он понимал, что Иль до сих пор не вернулся. С назначенной даты прошло уже несколько недель.       «Таков эксперимент».       Последнее, что слышал Панталоне от него.