Sound and Fury

«Страдавшие от огненного жара, Нагие души плакали в тоске, Одни из них лежали на песке, Другие же безвыходно бродили».

© Данте Алигьери «Божественная комедия» Ад, Песнь Четырнадцатая

      — Ты мне нравишься. Очень нравишься… — рука Тэхёна коснулась его щеки, и он был готов хоть весь мир возложить к его ногам. — Даже больше. Я абсолютно уверен. Я люблю тебя… — этот голос вперемешку со слезами врезался в сердце острыми иглами долгое время. А теперь нежно опалял грудь теплотой. — Ты понимаешь, что больше от меня не отделаешься? Многие взрослые с забавой вспоминали своё разбитое сердце или максималистское бунтарство в семнадцать лет, и они знали, как это тогда было больно и всепоглощающе, но продолжали неловко смеяться над собственной незрелостью. Помнили они свои чувства больше с ностальгией, подчёркивая, какими были неопытными и зелёными, совсем, как говорится, пороха не нюхали. Перестав осознавать, что на самом деле ощущали в тот момент. Чонгук, как семнадцатилетний в настоящий момент, мог сказать точно. Он ощущал себя взрослым и способным свернуть горы. И Тэхён, как такой же семнадцатилетний, с ним бы согласился. Почему-то горы они смогли сдвинуть лишь после того, как решились станцевать вместе на выпускном вечере.       — И я тебя люблю. И не позволю, чтобы ты от меня теперь куда-то ушёл… Чонгук сказал это серьёзным тоном, от которого мурашки по спине прошлись, горы в его голове всё легче переворачивались. Он ещё не знал, что от этого они в итоге рухнут, обнажат адскую пучину, что с треском и грохотом утянет в свои покои.

*** ⛧⛧⛧ ***

Раскалённый песок щекочет лицо. Он тонет с каждым мигом всё сильнее, но томно и медленно, а руками не пошевелить. Как он здесь оказался? Да и где он вообще? Калейдоскопом проносятся какие-то далёкие воспоминания, как будто чужие. Он помнит боль, страх и растоптанную надежду. Помнит кривую улыбку, что напоминает самого Дьявола. До дрожи пробирает она, руки от воспоминаний ноют сильнее, он под песочными покровами их сжимает в кулаки, песчинки комкая потными ладонями. В них, местами обожжённых, они впиваются, словно колючки, дальше внутрь проникают и щиплют. Глазами щурясь, он смотрит лишь в необычное нёбо. Красное, с тёмными и багровыми тучами, в котором периодически сверкают ярко-рыжие молнии. Слёз не видать, сухо и жарко, чтобы даже постараться всплакнуть. Он видит, как рядом по песочной поверхности ползут человеческие тени, загораживая иногда пронзающий свет кипящего солнца. Пугают красными волдырями и спёртым дыханием их владельцы. Стонами завывают, словно поют какую-то песню. Красно-рыжая гамма пустыни ему не видна, его ослепляет свет, такой яркий, которого он не желал видеть никогда. После улыбок до дёсен и металлического привкуса он помнит лишь пустоту. Неощутимую, глухую, тихую и этим гнетущую. Лишь где-то далеко-далеко мелькает счастье. Оно и усиливает поток негативных эмоций. Он долго здесь лежит, хочет воззвать к кому-нибудь, да не может, все возможные имена стёрлись. Даже своего имени он вспомнить не может. Как только зажигается свет, тело сковывает, нервы отмирают, а глаза перестают закрываться, да и ослепнуть он не может, находится где-то между. Глаза дерёт ослепительными лучами словно вечность, но, закипая, они почему-то всё ещё не вытекают. Остаётся лишь ждать. Свои эмоции понять не выходит, из-за чего они именно такие? Душу разрывает тягучая тоска, скорбь бьёт набатом, как капли воды по лбу. Об этой пытке он прочитал в одной статье для проекта по истории, точно. Вот и цепляется за это, дальше ждёт, собирая память по крупицам, которая, как и песок, — песчинка за песчинкой, — обволакивает его, сковывая всё больше. Когда горючие пески начинают тянуть конечности, он вспоминает своё имя. Ким Тэхён. Когда до плеч добирается зыбучая ловушка, он вспоминает, что ему семнадцать лет. А сейчас, даже не пытаясь выплюнуть скрипучие крупицы изо рта, он уже знает, где находится. Всё, как и говорила ему мама. Ад. Настоящий, в самом что ни на есть прямом смысле. В голове картина Страшного Суда, что висит в гостиной его дома. Пугающие слова матери о том, что он неизбежен и непредсказуем. Грех вечен, он не умирает, и душа твоя не умирает, как тело, так что моли Господа о покаянии. Стёртые от пола колени, затёкшая шея от неудобного наклона головы, ведь поднимать её мама не разрешает. Грешен его взор, чтобы узреть лик Божий. Ты грешник, богохульник, моли о прощении. МОЛИ, Я СКАЗАЛА!

*** ⛧⛧⛧ ***

Первые задирания начались, когда Тэхён, будучи во втором классе младшей школы, прочитал своё любимое стихотворение на уроке литературы, вернее, отрывок. Сейчас он уже не вспомнит, какой именно. Но книга точно из маминого шкафа. Стихотворение на религиозную тематику одноклассники встретили смехом.       — Фанатик поехавший, как и твоя мамаша! — крикнул мальчишка по имени Пам Минхо, а его приятели, братья-близнецы Пак Чёсон и Хамю, по бокам корчили рожицы, словно на обоих плечах у главаря сидели лишь черти. Учитель постучал линейкой по столу, пытаясь успокоить класс, который эхом распылял смешки во все стороны. Тэхён на их слова ничего не сказал, лишь закрыл книгу и, не поднимая головы, вернулся за парту.       — Мама, они надо мной посмеялись, - сказал он с грустью, когда вернулся домой.       — Они давно утонули в грехах, их скудоумие досталось им от предков. Не лей слёз над очернёнными душами, - ответила мама брезгливо. На слёзы сына ей было всё равно.       — Но мама, мне хочется завести друзей. Мне одиноко в школе…       — Ты хочешь дружить с Дьяволом? — Тэхён лишь смотрел со страхом, как глаза матери становились огромными блюдцами, покрытыми красными трещинами капилляров. — Не смей! Господь послал мне тебя, как испытание, и я не дам тебе окунуться в адскую пучину… ты меня за собой потянешь! Сначала ему казалось, что он смешной и забавный, вот и вызывал улыбки и смех у всего класса. Но после этого случая он понял, что улыбки одноклассников больше похожи на звериные оскалы. Словно стая диких существ, они горящими глазами обнаружили жертву да захотели загнать в ловушку. Тэхён, шагая осторожно по тротуару, прошёл от школы всего пару кварталов. Он жил довольно близко, поэтому иногда даже выходил из дома пораньше, чтобы где-нибудь прогуляться перед уроками. Быть у себя с каждым годом всё меньше хотелось. И вот он подобрался к слегка потёртому дому, резко дверь открыл, скрываясь от мира, словно мелькнувший в ночи силуэт. Вздохнул, разуваясь, и обернулся. Всё как всегда. Зашторенные окна, иконы на стенах, а в гостиной прямо над головой, когда садишься на дальнюю сторону стола, картина Страшного Суда — напоминание о том, что по итогу всех ждёт. И если, по словам матери, все грешники канут в бесконечные муки, они с Тэхёном должны молиться, чтобы попасть в совершенно другое место. В Рай. Звучало красиво в голове, Тэхёну это слово нравилось, да и описания мамы о Рае тоже добрые. Однако ангелов он боялся, у него нет тех ассоциаций, как у других. С раннего возраста он знал, что ангелы — это не просто люди с крыльями. Они жестоки и ужасны, а выглядели особенно пугающе. Больше всего Тэхён страшился Серафимов, которые были горящими, и Престолов, которые вообще не были похожи на людей. На них, как на троне, восседал сам Бог. В голове безликий силуэт, сидящий на крылатых, усыпанных глазами, колёсах.

«Вокруг него стояли Серафимы. У каждого из них по шести крыл, двумя закрывал каждый лицо своё, и двумя закрывал ноги свои, и двумя летал. И взывали они друг к другу, и говорили: СВЯТ СВЯТ СВЯТ ГОСПОДЬ, ВСЯ ЗЕМЛЯ ПОЛНА СЛАВЫ ЕГО»

Задирания участились после урока рисования на тему «Ангелы», где Тэхён и показал свои знания всем. Одноклассники озверели от страха, учитель рисования жаловался матери, а та, рвя рисунок своего сына на мелкие кусочки, просила Бога о прощении за оплошность грешного дитя. Тэхён плакал от обиды и боялся зажигать свечи в молитвенной комнате, потому что могли на огонь прилететь разозлённые Серафимы и этим же огнём сжечь его. Медленно насмешки переходили в травлю, ведь дети росли, и вместе с ними росла необузданная жестокость, которую мало кто мог приструнить, если не сделать этого во время всхода ростков. Да и одноклассникам было весело и приятно, что, расхаживая в красивых и модных нарядах, они могли зацепиться теперь и за внешность. У Тэхёна не было красивых кофт и открытых футболок, лишь вязанные свитера с длинными рукавами, растянутые кофты, так как хотелось ему прятать руки по самые пальцы. Широкие штаны да потёртые жёсткой щёткой туфли.       — Эта их одежда, искрит и облегает, зазывая Искусителя! Сольются в грехе и сгорят в Аду! — пренебрежительно сказала его мама однажды, когда они шли среди полок продуктового магазина. Убирая местами седые локоны, она одёрнула голову к сыну, что в этот момент смотрел на какую-то проходящую по другую сторону семью. Женщина впилась в них огромными глазами, которые, как иногда казалось Тэхёну, могли вылететь из орбит и, удлинив лапки-ресницы, подползти подобно паукам. Впиться и вплести в паутинную ловушку. Открытые плечи жены, открытые плечи дочери, летние шорты на молодом отце. Мама тыльной стороной ладони стукнула Тэхёна по лбу, а тот дёрнулся и мигом отвернулся от счастливо смеющейся девочки. — Не смотри на Искусителя! Дьявол в мелочах. Это её любимая фраза. Дьявол был везде, даже в самых потаённых уголках, куда, кажется, ничто не может пробраться. По логике матери, Дьявол был даже в счастье. Он наблюдал, скалясь, посылал соблазны, чтобы породить грех и осквернить душу. Слушая такое каждый день, Тэхён до сих пор не мог понять, как не стал таким же, как его мать. Но ответ пришёл довольно быстро. Он боялся. Не хотелось верить в то, чего боишься. Он злился. В тайне от мамы слегка укладывал волосы, чтобы они не свисали скучно с головы, закрывая лоб и глаза. Молчал в молитвенной комнате, врал, что молится про себя. Ему не хотелось молиться тому, кого он боялся и на кого злился. Разве это не грех — обожествлять страх и восславлять зло? Такие вопросы всё чаще возникали в его голове, логика рассыпалась. Как и его вера в Бога.

*** ⛧⛧⛧ ***

И где он сейчас? В логове своего Страха. В покоях Зла. Тэхён моргает, и глаза его болезненно жмурятся. Мальчишка пытается пошевелиться, но лишь глубже проваливается. Рвано он дышит и вдруг замирает. Это как зыбучие пески, о которых рассказывали археологи в документальном фильме про Древний Египет. Чем больше сопротивляешься, тем меньше шансов спастись. Тэхён вертит головой и замечает, что справа песок уходит вниз, образовывая небольшой холм. Туда и нужно двигаться, думает он, но медленно и осторожно. Мучительно медленно, он то и дело глядит по сторонам. Силуэты — это люди. Бродят, словно зомби, временами смотря наверх, словно чего-то ожидая. Он слизывает пот с губ и в какой-то момент начинает дышать быстрее. Так беспомощно, кажется, он себя ещё никогда не чувствовал, только вот что-то знакомое стучится внутри черепной коробки. Что, если он не выберется? Любое лишнее движение, и он утонет ещё глубже. Тэхён стискивает зубы и на каждый маленький толчок издаёт приглушённый стон. Что вообще случилось? Он действительно умер? Как это произошло? Где его мама? Она тоже умерла? А где?.. Тэхён вздыхает в оцепенении, глотая воздух. Про кого он хочет подумать? Кто ещё у него есть, кроме мамы? В голове сильнее что-то чешется, даже скоблится, пытаясь достучаться. Где-то там прорывается знакомый голос, который греет, даёт надежду и радость. Который рассуждает о Кругах Ада. Монотонно, ведь огромную поэму про них нужно было прочитать для урока литературы.

*** ⛧⛧⛧ ***

В коридоре было шумно. Ким Тэхён стоял осторожно в коридоре школы, убирая учебник по литературе из шкафчика в рюкзак. Остался последний урок, и можно спокойно уйти отсюда прочь. Он то и дело поднимал взгляд, чтобы не столкнуться с кем-нибудь случайно, мельком вслушиваясь в отрывки чужих разговоров.       — Завтра годовщина смерти Чима… это так ужасно, я словно вчера была с сестрой на его концерте, а прошло уже три года…       — Неужели суд таки оправдал компанию, они же прямые виновники! Вы с Хёной тоже будете митинговать у их здания? Могу приготовить вам поесть, чтобы вы перекусили.       — Мама хочет, чтобы я после выпускного отправился на фронт, как брат! Честно, я ебал это дерьмо…       — Времени перебороть страх у тебя достаточно, выпускной у нас через два года…       — Да не в страхе дело!.. Я хочу в банке работать, а не с автоматом бегать.       — Посиди, помолись, чудила! — послышался уже привычный издевательский тон, только совсем рядом, чуть ли не бес на ушко шепнул. И снова скрип двери шкафчика, снова темнота с маленькими полосками, через которые просачивался свет от больших вытянутых школьных ламп. Запирать Тэхёна в шкафчиках — это уже ритуал его одноклассников. И занимался этим всегда один и тот же, Пам Минхо. А дело в том, что его старший брат, выпускник этой школы, после долгих попыток запомнить код, который сам и придумал, выпросил у друга-охранника универсальный, способный отворить любой. Такой код в основном использовали для того, чтобы открывать недоступный шкафчик, но потом обычно устанавливали новый. Рассказывал своему братику на всякий случай, а Минхо со своими друзьями подумали, что это идеальный способ запирать зашуганного чудака в любой момент. Тэхён слышал удаляющиеся шаги и разносящийся по коридорам смех и сделал тяжёлый вздох. И почему Минхо ещё не влетело? Как его ещё не наказали? Словно все вокруг тоже думали о Тэхёне таким же образом… Что он заслуживал всё это. Они все его достали, и ничто не делало ситуацию лучше. Оно и понятно, Тэхён всё ещё ходил в неухоженных свитерах и брюках, он всё ещё сын своей мамы, так и умудрился посадить себе зрение из-за того, что большинство своего досуга проводил в библиотеке, в самом дальнем углу. Чтобы никто его не увидел и не докопался. Так возникла триада обидных прозвищ. Фанатик — вечно актуальное, можно пару раз бросить, чтобы посмотреть, как этот щуплый Ким Тэхён будет глазеть подобно напуганной псине, которую одноклассникам пнуть, как палец о палец. Чудила — излюбленное, пока что у всех фаворит. А вот классическое «очкарик» было даже каким-то помилованием, бальзамом на душу. Оставаться в этой клетке с хищниками долго невозможно, но и домой Тэхён старался идти в самый последний момент. Казалось, его мать давно должна была привыкнуть, но каждое возвращение всё равно заканчивалось тирадой о том, как таких блудных детей Асмодей — демон похоти — соблазнял в первую очередь, вот её ребёнок и плутал, чёрт знает где. Но если раньше Тэхён опускал голову и еле сдерживал слёзы что перед ней, что позже в молитвенной комнате, то теперь он иногда срывался, повышал на неё голос, не отрывал глаз да проклинал. И после привычного вида разъярённой женщины разворачивался и сверкал пятками, успев в последний момент запереться в своей комнате. Перевести дыхание, ведь, как только он выйдет, схватка продолжится. Каждый раз она заканчивалась либо пощёчинами, либо шелестом страниц Библии перед самым носом. Тэхёну часто казалось, что в один момент эта толстая книга ударит его по голове. Более очевидным наказанием была жуткая молитвенная комната, где мать могла запереть его на целый вечер. Тут происходило одно и то же. Удар о дверь (может, рукой, может, головой) и лишь словесный бессмысленный поток, который постепенно перевоплощался в протяжный отчаянный вой:

«ГОСПОДЬ ВСЕВЫШНИЙ, ПОЩАДИ ЭТО ГРЕШНОЕ ДИТЯ И ДАЙ МНЕ СИЛ ЕГО ВЫЗВОЛИТЬ, ДЕМОНЫ ЕМУ ЛАПЫ ПРОТЯНУЛИ СОБЛАЗНИЛИ ОСТУПИТЬСЯ ДА НЕ ПОТЯНУТ ЕГО ЗА СОБОЙДАЙЕМУСИЛУОТЧЕНАШ…»

      — Мама, перестань! — умолял Тэхён и бил по двери молитвенной комнаты в ответ. — Мне уже пятнадцать, я могу сам решать, когда мне приходить домой! И твой Асмодей здесь не при чём!       — Взрослее становишься, сильнее соблазны, он знает и видит, что ты уже растёшь, он знает, как тебя к себе лицом повернуть, чтобы ты плод вкусил!       — Замолчи! Сейчас он бил по шкафчику. Обычно это помогало, и довольно быстро прибегал охранник, вводил код и выпускал беднягу. Тэхён уже начал думать, какую книгу после уроков взять на этот раз, чтобы скоротать время после того, как он сделает домашнюю работу. Как вдруг понял, что охранника нет дольше, чем обычно. Он постучал ещё пару раз в темноте, затем пнул дверь шкафчика, насколько может ему позволить теснота, и уже последний раз с довольно звонким гулом уткнулся лбом в решётку, загораживая свет перед собой. В уши врезался звонок. Глупые одноклассники. Глупая мама. Глупый он сам. Будь, как Индиана Джонс, бдительным и готовым к любой ловушке, чёрт тебя дери! А попав в неё, думай до последнего, как освободиться! Уже давно Ким Тэхён равнялся на героев других книг, а не Библии, потому что не мог раздвинуть шкафчики, как проклятый Моисей — море. Единственное, что могло получиться, так это истекать кровью, как распятый Христос. Слышалось собственное дыхание и каждый шорох, но до некоторых учеников, что сейчас либо переговаривались, либо торопились в классы особо строгих учителей, они не доносились. Среди этой суеты его как будто не существовало. Либо Пам Минхо приловчился запихивать его в шкафчик незаметно (маловероятно), либо другие поддерживали травлю (а в этом уже есть небольшой смысл), либо не их это дело (да, именно). Ладно хоть в этот раз попался пустой, никому не будет приятно неожиданно открыть шкафчик и увидеть, как оттуда вывалится Очкарик-Фанатик-Чудила-Ким-Тэхён. Паренёк не шевелился, всё равно все уже разошлись по классам. Иногда он завидовал героям Библии, да и героям из фантастических книжек, которые он в тайне от мамы брал в библиотеке, особенно с долей мистики. У них всех есть сверхъестественные способности, которыми Ким Тэхён мог запросто всё расставить на места. Но такого не бывает в реальной жизни, по крайней мере, на Земле. То ли дело Рай. Или Ад. Тэхён помнил, что и сверху, и снизу ты что-то получаешь, помимо мук или блаженства. Видоизменения, либо способности. Он был не против стать тем же Серафимом, которого боялся несколько лет назад. Вылез бы и сжечь всех обидчиков.       — Вот твой шкафчик, — послышался вдруг голос охранника, а Тэхён от удивления затаил дыхание. — Сейчас я введу код, и потом ты сам установишь новый.       — Хорошо. Тэхён зажмурился. Не мог же здесь быть единственный свободный шкафчик… Но нет, он почувствовал, как закрутился замочный механизм, обдавая лёгкой вибрацией в лоб, но забыл почему-то отстраниться от дверцы, которая резко открылась под его давлением. Он потерял под собой опору и повалился на пол коридора, чуть ли не ударяясь лицом. Успел выставить руки, однако рюкзак, всё это время висевший на одном плече, перевалился, полностью выбивая из равновесия. От такого подвоха очки Тэхёна слетели на пол, ударившись несколько раз. Охранник испугался юноши и лишь через какое-то время помог подняться. Тот отряхнулся и, быстро поклонившись, сорвался с места в нужную сторону, на урок. Подальше от этого позора.

*** ⛧⛧⛧ ***

Горка настигает его неожиданно, даже если он и знает, что ползёт медленно именно к ней. Он чувствует, как тело само поворачивается, постепенно вырываясь из песчаной ловушки. Тэхён катится, вращаясь, с небольшого холма, в рот и глаза попадает ненавистный песок. Он жмурится и пытается затормозить. Когда падает на равнину, шатаясь, поднимается, вскидывая голову ввысь. Небо всё такое же красное, солнце не щадит здесь никого. Тэхён замечает, как на глаза спадают выцветшие пряди бледно-рыжих волос. Они точь-в-точь песок, лишь немного ярче. Сколько он пробыл под лучами испепеляющего света, что его волосы выгорели? Тэхён пальцами касается отросшей чёлки и оглядывает замеченные ожоги округлой формы на ладони. Словно он неосознанно тянулся к солнцу и оно его ранило, предупреждая, что здесь от света помощи не будет никакой. Лишь боль и страдания. Кожа его смуглая, тоже как песок. Он сливается с этим местом, разве что глаза черны, а веки, словно обгоревшие или измазанные сажей, хотя больше напоминает две чёрные дыры, из которых ручейком та же чёрная материя стекает прямо до подбородка. Тэхён отряхивается, делает шаг, слышит раздавшиеся под собой стоны и испуганно глядит вниз. Из песка выглядывает голова, которую он случайно задел ногой. Глаза мученика высохшие, и неудивительно будет, если он моргнёт, а они треснут и, словно сырые яйца, вытекут липкой жидкостью из скорлупы. Тэхёну становится страшно, он касается собственных глаз, чувствуя загрубевшие веки. Очевидно, он выглядит так же. Чувствует, как волосы его встают дыбом, и пятится назад. Как они вообще до сих пор живы? Он вдруг вспоминает технику выжженной земли. При захвате территорий была практика поджога. Что отнял, то имеешь право спалить дотла, чтобы прошлые владельцы не могли вернуть. Здесь точно так же, только демоны берут не территории, а души. Сжигают их постепенно и готовят на углях. На миллиардах крохотных угольках, настолько горяч песок. Тэхён чувствует это даже через свои кроссовки. Врать не станет, он ожидал, что в Аду все нагие, в чём мать родила, но нет. По крайней мере, на нём одежда, да и некоторые бродячие в оборванном и опалённом одеянии. Он щупает рукава длинной клетчатой рубашки и вдруг подносит их к лицу, вдыхая знакомый аромат, не ему принадлежащий. Кому-то другому, кто рядом был, когда тот был живым. Точно не мамино, она такое не носит… Пытаясь расшевелить воспоминания, Тэхён не обращает сначала внимания на происходящее вокруг. Бродячие вздымают головы в небо и начинают завывать в унисон, солнце темнеет, приобретая багровый оттенок. И точки, странные, светящиеся, появляются в небе, приближаясь. Тэхён поднимает взгляд наверх лишь спустя время, когда ощущает сильный жар в районе плеча, словно прикладывают раскалённый металл. Он вскрикивает и рукой плечо своё укрывает. В глазах его напуганных отражаются огоньки, не предвещающие ничего хорошего. А другие грешники вокруг кричат и воют дальше, огонь на них горстями валится прямо с неба, словно дождь. Они пытаются потушить его, падая на песок, но тщетно, песок только сильнее раскаляет пламя. А Тэхён срывается на бег, то и дело поглядывая на начинающийся апокалипсис. Иначе неожиданный огненный дождь назвать язык не поворачивается. Кара небесная в буквальном смысле настигает эту бесплодную пустыню, где ни ростка, ни крохотного оазиса не видать. Тэхён пытается уворачиваться от огненного града, поглядывает на свои ожоги. Он вполне мог получить их именно из-за этого проклятого ненастья… Ни конца, ни края пустыне нет, песок раскаляется всё сильнее, погребённые мученики начинают визжать и шипеть, словно жир на сковородке, и Тэхёну хочется кричать вместе с ними, лишь так он может справиться с творящимся вокруг безумием. А в голове мигом проносится голос, кажущийся родным и таким приятным, словно защищающим от адского пламени. Он оглядывается и бежит дальше наугад, оббегая погребённых, стараясь не врезаться в обожжённых бродячих. Слышит, как предложения повторяются вновь и вновь, и сам уже лишь губами произносит в унисон. «Седьмой круг состоит из трёх поясов. Самый ближний к центру Ада третий — Горючие пески. Здесь обитают души грешников, что совершили насилие над божеством, они же богохульники и содомиты. Пока первые, скорбя, лежат погребённые в раскалённом песке без возможности выбраться, вторые бродят по бесплодной пустыне, а сверху на их головы обрушается огненный дождь»

*** ⛧⛧⛧ ***

      — Коли пути Господни неисповедимы, отрёкшиеся грешники могут Его кару поменять или растоптать в клочья, Дьявол руку в помощь подаст, и будет совершён главный грех — предательство Христа Спасителя… — промолвил торжественно мужчина, руки возводя перед собой, готовый пророчество начать исполнять.       — И ведомых этим безумием, за руки подхватит сын Люцифера, Антихрист, начав ломать кресты и веру в нашем мире Божьем! — следом в унисон послышались безумные слова податливой толпы, что перед ним преклонилась. Лишь четверо впереди с кинжалами в руках молча смотрели на своего второго лидера.       — Дабы в храме Божьем не сесть, как Бог, выдавая себя за Бога, должен спуститься к отцу, испить муки из ледяного озера Коцит и захлебнуться, в пасти родного отца раскрошиться, — они подошли ближе, завидев кивок. — Вобрав в себя оружие Всадников апокалипсиса! Болезни, Войны, Голода и Смерти, уйдёт навсегда, утащив за собой все души грешные! По двое с двух сторон над ним стояли те, кого он окрестил Всадниками. По очереди подняли они кинжалы. Перед ними прикованный на столе юноша, что не шевелился, без сознания лежал, но вдруг глаза его содрогнулись и открылись. Он, щурясь, оглянулся и тут же округлил их в тихом ужасе. Последнее, что он помнил — как к нему приехал отец, лицо которого он практически успел позабыть. Биологический отец, который с трудом его отыскал. Помнит, как он сам к ним пришёл. И проснулся здесь, пока отец стоял перед ним среди людей с кинжалами.       — Что… — сорвался охрипшим голосом вопрос. — Нет! Отойдите!       — Болезнь пронзает глотку, коли вдыхаем мы её зловоние! — первый кинжал вонзился в рот, чьему владельцу, до дёсен оголяя зубы, другие раскрыли. Давился он, закатывая глаза, но крик мучительной боли всё же вырвался. Больно, невыносимо больно.       — Война терзает разум, коли помним мы её спустя века, а в ушных раковинах покоятся крики! — второй кинжал ловким движением вонзился в ухо, проходя практически насквозь, вместе с кровью выпуская новую порцию страдальческих криков. Где-то на фоне слышался знакомый душераздирающий женский крик.       — Голод терзает живот, оттуда воет грешная душа, моля о насыщении! — третий кинжал проникает под стоны и кровавый кашель.       — Смерть терзает сердце, ведь с ней, как и с Жизнью, мы бок о бок до последнего удара! Вслед за последним кинжалом в помещении погасли свечи.       — Сын Люцифера возвращается домой, чтобы среди себе подобных кануть в небытие! — это последние слова, которые он услышал, пропадая в агонии. Однако затесался среди сумасшедшего клича греющий шёпот.

В храме Божьем сядешь, как Бог, выдавая себя за Бога

Дальше мгла, крики с громогласным эхом, стуки и злость. Он лежит и чувствует жар. Поднимает руки вверх, и они упираются в раскалённую плиту да тут же от жара подальше прячутся в рукавах рубашки. Слёзы на глазах от страха, рваное дыхание и учащающееся сердцебиение сводят с ума. И снова голос, словно родной. Незнакомый, но каким-то образом успокаивающий, твердит:       — Бедный сын мой…       — Кто здесь?! — он вертит головой, но это бессмысленно, вокруг лишь тьма.       — Глупые Живые. Отправили тебя сюда так безжалостно, да зря. Отправить в родной дом, какая же глупая идея… — продолжает голос, мурлыкая на ухо. — Отец твой тебе не по крови. Я твой отец, сын мой. У тебя мои силы и моя кровь. Ты вспомнишь всё, как только выберешься, — в голове каша от голоса, чужих криков и неимоверного жара. Он с трудом понимает, что ему говорят. — Хочешь отомстить этим людям? — спрашивает его неизвестный. — Я чувствую твою ярость. Ярость есть. Огромная. Таится внутри, постепенно выбираясь наружу.       — Хочу, — неосознанно говорит он, снова упираясь руками в крышку сверху, готовясь к новой порции боли. Но её уже нет. Не опаляет больше, и усмиряется всё вокруг. — Эти мрази…       — Больно было?       — Не то слово… — руки напрягаются, ногти царапают крышку. — Хочу, чтобы им было так же больно. Чужой смех не пугает, наоборот, разбавляет штилем его бурю эмоций. Она понадобится позже. Этому голосу можно доверять, он тёплый и радушный. Настолько, что глаза его вновь слезятся уже от долгожданной услады.       — Так тому и быть, сын мой, но дождись. К тебе придут и откроют могилу. У тебя будет страж. Твоя защита, твоё второе оружие. Твой тёмный ангел, бродящий сквозь реки крови и огня.       — И что мне делать потом? — на руках набухают вены от напряжения, и он скалится, стискивая зубы.       — Следуй наверх. Доберёшься и попадёшь обратно. И принесёшь своё возмездие. Он опускает руки и выдыхает. Непонятный голос, низкий, но отцовский, радующий до трепета, велит ждать, и ему верится просто и легко. Он подождёт, сколько потребуется.