Фракталы времени

      Грейнджер знала, что в глазах Волдеморта выглядит королевой драмы, но ничего не могла с собой поделать — казалось, в грудь на полном ходу врезался товарный поезд, переломав все ребра и заставив мышцы спазмировать. Она буквально не могла вдохнуть некоторое время, пока нервы простреливало физически ощутимыми разрядами.       Разговор вроде бы был окончен, все слова сказаны… но Гермиона склонялась к тому, что они просто зашли в тупик. И в очередной раз она поступила так, как привыкла — сбежала. Только если раньше, убегая, она ощущала спокойствие и радовалась возможности просто дышать, то сейчас чувствовала вину. Волдеморт и правда хорошо умел влиять на чужое сознание — этого у него было не отнять.       Впрочем, с чувством вины нужно было еще разобраться — поводов для него имелось немало.       Снедаемая эмоциями, Гермиона расположилась на крохотном берегу острова и оперлась спиной о горячую шершавую стену замка. Магия Колдовстворца действовала успокаивающе, но полностью усмирить бушующие чувства все же не могла.       От озарения, снизошедшего на нее в Америке, Гермионе хотелось нервно смеяться. Она долгое время думала, что переоценила свои силы и саму себя, но выходит, приняв решение не торопиться, она все сделала правильно. Кто бы мог подумать, что бездействие окажется лучшим выбором. Кто бы мог поверить, что в кои-то веки интуиция Гермиону не подвела.       Чутье, которому Грейнджер никогда не доверяла, но решила положиться первый раз в своей жизни, за неимением другого выхода, за ручку провело ее к этому самому мгновению в эту точку. Именно это эфемерное чувство заставляло ее быть спокойнее, рассудительнее, наблюдательнее, плыть по течению. Кусочки пазла, пусть с запозданием, но встали на свои места.       Грейнджер корила себя только за одно: что не сумела сосредоточиться раньше. Она могла догадаться еще в момент похищения… Ладно, тогда было не до размышлений. Но в аврорате ей все же стоило сосредоточиться на догадке. На той гипотезе, что все время крутилась на периферии сознания и постоянно ускользала.       Как от брошенного в воду камня расходятся волны — сначала высокие, а затем все меньше и меньше, пока не превратятся в едва заметную рябь, а после — в идеальную гладь, так и от ее фигуры, брошенной в течение времени, расходятся изменения. Размеренный поток стремится их сгладить, вернуться в привычное русло… и это, конечно, не проблема — один камень направление реки не изменит. Но изменение русла оказалось выполнимой задачей.       Конечно, Грейнджер не была уверена, что в том — новом — направлении все сложится удачно, но собиралась рискнуть, зная, какое будущее приближается.       Слишком долго ей мешало увидеть полную картину завышенное чувство собственной значимости, казавшееся в целом справедливым, учитывая тот факт, что она путешествовала во времени. Гермиона поздно поняла, что Время действует не против нее, нет. Точнее, не только против нее. Так же беспощадно оно разрушит планы каждого, кто находится рядом с ней.       Поэтому, решила Грейнджер, если ее влияния не хватает, чтобы затормозить Волдеморта — он ведь не раз прямо сказал, что амбиции для него на первом месте — значит, она должна ему помочь. Гермиона просто обязана заставить его избавиться от крестражей. Если она сделает это, если Волдеморт хотя бы попытается разрушить их или вернуть себе душу, это уже окажет колоссальное влияние на историю. И наверняка либо изменит русло реки, либо — что настолько же вероятно — Волдеморту не поздоровится.       Она не могла поверить, что, думая о крестражах, не испытывает прежнего страха. Гермионе пришлось максимально абстрагироваться, чтобы на время забыть об ужасном способе их создания. Конечно, как и раньше, она испытывала презрение и отвращение к самому факту их существования. Но в ней уже не имелось прежнего запала. Легко было осуждать Волдеморта, пока у самой руки оставались чистыми. Однако позже Гермиона и совершала поступки не просто далекие от праведных, а диаметрально противоположные им. Начиная с того, каким способом попала в прошлое — даже за саму идею путешествия с целью изменить будущее можно отправляться прямиком в ад за гордыню, — заканчивая тем, что давно нарушила все десять заповедей.       — Боже, — простонала она, нарушая третью, просто потому, что хуже быть уже не могло.       Ее по-прежнему перемалывало изнутри от понимания, что действительно появился шанс избавить мир от мужчины, который через каких-то сорок лет погубит многие жизни. Только вот внутри от этой мысли не растекалось золотисто-медовое удовольствие, как должно было бы. Грейнджер подпустила Волдеморта слишком близко, прониклась его амбициями, заставила свой стальной капкан истаять и превратиться снова в глупое живое дурацкое сердце.       Какая идиотка.       Хуже всего было то, что своими действиями она с равной долей вероятности может затронуть и Альбуса, ведь он — вторая видная фигура здесь. Если бы Гермиона вернулась к метафоре с рекой, Дамблдор и Волдеморт оказались бы огромными препятствиями, способными сменить направление русла. Вредить Альбусу не входило в планы Гермионы ни тогда, когда она выгрызала себе дорогу в прошлое, ни тем более сейчас.        Значит, такова цена амбиций?        Речь о действительно крупных амбициях, конечно, а не просто о желании освободить домовых эльфов. Единственной трудностью в той кампании было отсутствие времени, которое она должна была проводить с Роном; отсутствие времени, необходимого для их маленькой семьи. Возможно, если бы Гермиона уделяла ему достаточно внимания, она не потеряла бы его. Не оказалась бы здесь. И самой большой трудностью было бы решить, что делать после того, как все эльфы обретут свободу. Сейчас перед Гермионой стояла задачка покрупнее, и на кону тоже находилось нечто более значительное.       Волдеморт действительно самый настоящий псих, если вынужден регулярно игнорировать эмоции, всегда выбирать дело, а не чувства, и переступать через других, даже близких людей. Его идея о том, чтобы не чувствовать, сейчас казалась такой чертовски привлекательной.       Грейнджер подняла голову, подставляя лицо под теплые солнечные лучи и щурясь — она осознавала, что от этого появится новая россыпь веснушек, которые ненавидела. Точно так же она когда-то понимала, что в прошлом не будет просто. И все же делала то, что делала: продолжала сидеть в прошлом, подставляя кожу под ласкающее тепло.       Паника в груди, наконец, немного улеглась, уступая место возможности мыслить рационально.        Можно было бы смалодушничать, оставить все как есть, держаться дальше в стороне, а потом отыскать саму себя через много лет и отправить ее в прошлое с новыми, более точными указаниями… это даже в мыслях звучало так привлекательно.       Но теперь, преодолев такой путь, она не собиралась сдаваться.       Гермиона знала, что бывала в разных временных промежутках. Выжившие версии оставляли свои устные заметки, но она не сомневалась: позади осталось огромное количество раздавленных Временем Гермион. Была уверена, что пыталась действовать радикально. О чем говорить, если, оказавшись здесь, первым делом она наплевала на все предупреждения и понеслась к хижине Гонтов, чтобы уничтожить кольцо?       Она неприятно поежилась от воспоминаний о том, чем все закончилось.       

***

      Взгляд Волдеморта периодически возвращался к Гермионе, словно ее фигура притягивала его. Это одновременно удивляло и раздражало, но справиться с собой он не мог.        Волдеморт потратил несколько часов, остававшихся до ужина, на сублимацию, а остальное время — на борьбу с желанием найти Грейнджер и поговорить. Но понимал, что, возможно, слишком давит на нее. Раз уж ей свойственно сбегать, чтобы зализать раны, то ей наверняка будет не так просто избавиться от этой привычки — если решит исправляться, естественно.        Однако желание видеть ее превосходило все остальные, даже раздражение от незнания, с кем она и где. Волдеморт лишь надеялся, что не с Дамблдором. Потому, когда они по отдельности появились на пиру, он неожиданно для себя вздохнул с облегчением.        Гермиона села на противоположном конце стола. И хотя она находилась на большом расстоянии от него, Волдеморт продолжал считывать ее эмоции: искреннее удивление, когда на скатерти-самобранке появился ужин, восторг от волшебного самовара и наслаждение от традиционных русских блюд — жареной картошки с лисичками, окрошки, блинов и сельди под шубой; даже Волдеморт счел угощения вполне сносными. Он жадно наблюдал за ее лицом, жалея, что она не находится рядом. Однако сам выбрал роль переводчика и был вынужден оставаться с Дамблдором на время, пока длился прием пищи. Благо тот был странно притихшим и только изредка, немного неохотно обменивался короткими репликами с директором Мороз; их разговор уже не касался будущего Турнира. А потому почти все внимание Волдеморта было обращено к Гермионе.        Он понимал: совладать с чувствами не получалось, и не желал ничего так сильно, как избавиться от них. И чем больше он об этом думал, тем привлекательнее казалась мысль. Если бы он знал наверняка, что благодаря следующему крестражу эмоции притупятся…       С другой стороны — рассуждал Волдеморт, вновь прикипая взглядом к Грейнджер, рядом с которой внезапно материализовался Дамблдор, — он может создать столько крестражей, сколько будет необходимо. Конечно, он не собирался торопиться — его душа являлась слишком ценной и заслуживала только лучшего: уникальные оболочки, привязка к важнейшим событиям. Но почему бы эти условия не устроить пораньше?       Когда-то Волдеморт планировал создать семь крестражей; семь — казалось подходящим числом. В данный момент он собирался вернуться к созданию шестого. У него уже имелись медальон Слизерина, чаша Хаффлпафф и диадема Равенкло. Для завершения коллекции недоставало лишь меча Гриффиндора.       Волдеморт склонил голову к плечу, наблюдая за взаимодействием Гермионы и Дамблдора: он не мог понять, кажется ли, или между этими двумя и впрямь что-то изменилось? Ему не хотелось думать о том, что может послужить причиной перемен в их отношениях. Вообще-то, Волдеморт искренне желал, чтобы Дамблдора и Гермиону ничего не связывало.        Однако был вынужден признать: он заинтересовался Гермионой в первую очередь потому, что та оказалась близка к Дамблдору. Уже после добавились и другие факторы — вроде какой-то непонятной связи с Пятым, призрачной надежды на помощь с приобретением сторонников.       Волдеморт одернул себя. Да, он увлекся девушкой отчасти потому, что Дамблдор заинтересовался ею — тот уделял ей внимание и поначалу, и после; кроме того, Волдеморт видел, как он на Гермиону смотрел — нельзя было забывать об этом. Взгляд выдавал его с потрохами, что бы там ни говорила Гермиона, как бы ни игнорировала его.       Волдеморт проследил за рукой Дамблдора, которая мягко опустилась на плечо Гермионы, и далекий эфемерный план в голове приобрел внезапную четкость и ясность. Как наяву он видел зеленый луч, который летит в грудь Дамблдору, а часть души Волдеморта располагается в мече Гриффиндора. Да, это, пожалуй, будет достаточно весомым событием.       Сначала он думал о Нобби Личе, но… хватит магла-папаши и идиотки Миртл — больше он не станет марать свою душу о грязную кровь.        Увлекшись размышлениями, Волдеморт не сразу понял, что уже какое-то время наблюдает лишь за Дамблдором. Моргнув, он осознал: Гермионы рядом с директором нет.       Он не успел скользнуть взглядом по залу, чтобы найти знакомую фигуру Грейнджер, — она обнаружила себя сама. Девушка положила руку на его плечо, внезапно оказавшись рядом с ним.       — Не хочешь пройтись? Кажется, нам надо поговорить.       Волдеморт всегда отделял себя от других мужчин, считал себя — справедливо! — особенным. Но было кое-что, пожалуй, объединяющее его со всеми остальными: чувство, будто сердце ухает в бескрайнюю бездонную пустоту после фразы «нам нужно поговорить».       Его и самого порядком удивила собственная реакция. Даже, скорее, напугала.       Он не смог бы ответить себе на вопрос, почему его так напрягла перспектива расставания с Гермионой, но лицо на мгновение обожгло, пока сердце, казалось, леденело.        Второй, более разумной мыслью стала: с чего он решил, что она хочет порвать отношения? Это его немного отрезвило.        И все же было что-то, находящееся на подкорке, что заставляло его нервничать.        — Конечно, — коротко произнес он.       Предложил Гермионе локоть и испытал небольшое облегчение, когда она, слегка изогнув губы в улыбке, взялась за него.        Они вместе неторопливо направились к выходу из школы, словно совершали обыкновенную вечернюю прогулку — Гермиона по-прежнему с интересом осматривалась, явно не собираясь говорить прямо сейчас. Волдеморт был вынужден признать, что замок днем и ночью действительно выглядел по-разному. Если в основном зале свечи находились в хрустальных люстрах, благодаря чему бросали на стены блики, которые складывались в почти волшебные рисунки, то коридоры украшал узор перетекающих и извивающихся теней от свечей, установленных в бронзовые канделябры.       Выйдя на улицу, Волдеморт вдохнул свежий влажный воздух полной грудью и на пару мгновений прикрыл глаза, привыкая к окружающему шуму — стрекотание насекомых из леса эхом разносилось над озером, вместе с беспрестанным шуршанием, жужжанием и шипением, далеким рычанием; здесь жизнь кипела даже ночью. Примерно такое же количество эмоций копошилось в груди Волдеморта, и, как бы он ни старался, у него не выходило успокоить их.       Подняв веки, окинул взглядом идеальную водную гладь. Озеро, без сомнений, являлось магическим — волшебство насыщало его. Поверхность казалась зеркально ровной. Впечатление складывалось такое, будто небо уронило часть своих звезд на Землю, и все они очутились внизу. По судорожному вздоху Гермионы Волдеморт понял, что вид впечатляет не только его.        — Здесь невероятно красиво, — проговорила она отстраненно. — Нет, я, конечно, люблю Хогвартс, но это место тоже очаровывает.        — Я разделяю твое мнение, — сдержанно произнес Волдеморт. — Колдовстворец хранит в себе просто невероятное количество магии. И я говорю не только о библиотеке, — добавил с усмешкой. — В каждом камне, каждой капле воды, в каждой молекуле воздуха витает волшебство. Я так и не постиг его целиком за то время, что работал здесь учителем.       Гермиона резко развернулась к нему и с искренним изумлением спросила:       — Ты работал в Колдовстворце?        — Преподавал английский язык некоторое время.       Он неторопливо зашагал к краю крохотного бережка, мягко уводя девушку за собой.        — Вау, — произнесла она, и Волдеморт усмехнулся.        Он внезапно осознал, что это, наверное, первая личная информация о прошлом, которой он с Гермионой поделился. Это был факт из его жизни, из жизни Волдеморта, и он по этому поводу испытывал невероятный душевный подъем. Было приятно иметь воспоминания, связанные с этим именем. Оно являлось символом начала новой жизни — той, в которой нет места бедности, слабости и выживанию. Волдеморт буквально начал жить вместе с именем.        О более ранних годах он предпочитал не вспоминать совсем.        — Да, вау, — согласился Волдеморт. — О чем ты хотела поговорить?       Он понял, что, пожалуй, чувствует себя достаточно спокойно, и дальнейшее оттягивание неизбежного лишь снова заставит его нервничать. К тому же Гермиона не вела себя так, словно… собирается порвать отношения.       — О, — протянула она. — Да, точно.        Грейнджер отвела взгляд к линии горизонта — туда, где звезды из озера и звезды с реального неба разделялись толстым поясом леса. На миг Волдеморт задумался, а не затягивает ли она специально начало речи, точно зная, какой именно эффект производит на него ее молчание, потому что он снова ощутил слабое беспокойство. Но это, пожалуй, было не совсем справедливым предположением, так как Волдеморт и сам не мог до конца определиться со своими чувствами.        — Я подумала, — медленно произнесла она, — что ты, возможно, кое в чем прав…       — Кое в чем? — эхом повторил Волдеморт, поворачиваясь так, чтобы видеть выражение ее лица.       Грейнджер закатила глаза.        — Может быть, во многом, — нехотя произнесла она. — Ладно, в большинстве вещей.       На ее лице застыло максимально далекое от «согласного» выражение, и именно это убедило Волдеморта в ее искренности: насколько он успел узнать Гермиону, та не любила признавать, что в чем-то не права.       — Хорошо, — сказал он, и девушка прожгла его раздраженным взглядом.       Она тяжело вздохнула, прежде чем продолжить:        — И я решила, что готова работать над собой. Я не обещаю, что все изменится, как по щелчку пальцев, но я приложу усилия, Марволо. — Он вздрогнул, услышав свое имя — Гермиона крайне редко обращалась к нему так. Чаще это было «лорд Волдеморт», в котором неизменно слышалась тонкая нотка сарказма. Сейчас максимально серьезное обращение показалось ему даже несколько интимным. — Ты мне очень дорог, Марволо. И я… вообще-то, для меня это большой шаг, — внезапно срывающимся голосом протараторила она. — Я не привыкла говорить о таких серьезных вещах…       — Я знаю, — произнес Волдеморт и сгреб ее в объятия, почувствовав неожиданное облегчение.       Ему и правда было хорошо известно, что разговоры — это не ее конек, Грейнджер предпочитала сбегать.        Так что оказалось чертовски приятно ощущать ее кожу под кончиками пальцев и чувствовать тепло, исходящее от ее тела; знать, что она не где-то в одиночестве переживает эти моменты, а находится рядом. Волдеморт прижал ее голову к своей груди; вдохнул ее запах, прикрыв веки. Хотелось растянуть это мгновение надолго, раствориться в нем.        Его все еще пугали собственные эмоции, пугала несомненная зависимость от Гермионы, но в то же время казалось чертовски приятным чувствовать это в своей груди по отношению к ней — что-то, расцветающее медово-золотистым.        — Я готова работать над собой, — повторила Гермиона; ее голос звучал приглушенно, так как она продолжала прижиматься к груди Волдеморта, хотя тот уже выпустил ее волосы из пальцев. — Но хочу, чтобы и ты в таком случае больше доверял мне. Мы оба должны постараться.       Что ж, это было довольно справедливое замечание. К тому же впредь хотелось бы избежать ситуаций, после которых он вынужден терпеть ее всплески эмоциональности — как сегодня или тогда, когда объявил прессе об их отношениях.        — Я знаю. И я согласен с твоим мнением, — произнес он.