Фракталы времени

      Проводив гостей и распрощавшись с Антонином, Волдеморт вернулся в столовую к Гермионе. Та застыла в кататоническом ступоре. Не считая того яростного качания головой, которым, впрочем, спасла Альфарду жизнь, она не двигалась с самого момента появления “десерта”.       — Теперь твой черед, Гермиона, — проговорил мужчина, опускаясь на свое место. — Как считаешь, тебе нужно противоядие?       Она вздрогнула и перевела пустой взгляд на него.       — Ты… ты и меня отравил? — спросила на выдохе.       — Во всей еде был яд, — просто ответил Волдеморт, пожав плечами. — Полагаю, это очень действенный способ заставить людей говорить правду и соглашаться на мои условия.       Грейнджер прикрыла веки. Ее абсолютно гладкое лицо ничего не выражало: ни злости, ни раздражения, только покорное смирение с ситуацией.        — Что ты хочешь услышать от меня? — устало спросила она. — Я не лгала тебе…       — Ну, да, — согласился Волдеморт. — Но недоговаривала. Начнем с простого: что тебе известно о крестражах?       Она резко подняла веки, и в ее глазах очень ярко отразился страх.       — Чт…       — Не нужно отнекиваться, Гермиона, — предупреждающе проговорил он. — Я четко помню, в каком контексте прозвучало это слово. В моей памяти сохранились некоторые обрывки твоих речей, пока мое сознание не отключалось. Как давно ты поняла?        Он внимательно следил за ее реакцией, лениво покручивая бокал за ножку. Гермиона, словно на допросе, сидела с идеально ровной спиной. Она потерла ладонями лицо, прежде чем ответить:       — Окончательно убедилась в этом, когда увидела тебя в Мунго, — произнесла она. — Были и другие признаки, но…       — Но ты сомневалась, — закончил за нее Волдеморт. — Хорошо. Тогда объясни мне, почему же ты помогла? Куда логичнее было сообщить Сметвику и аврорам.       Грейнджер сцепила челюсти и покачала головой.        — Тебе пустили бы Аваду в грудь, ну и что? — деловым тоном осведомилась она. — Мы же оба прекрасно знаем, что это не помогло бы тебе шагнуть за грань. Уверена, ты нашел бы способ вернуться.       Волдеморт усмехнулся. Такая обезоруживающая правда из ее уст звучала куда приятнее, чем если бы она попыталась его обмануть, заговорив о безумной любви.        — Ты хорошо изучила этот вопрос, — похвалил он. — И что ты намерена делать дальше?       Девушка нахмурилась, отчего меж бровей пролегла складка.       — А что я должна делать? — спросила, искренне недоумевая.       — Найти крестраж, разрушить оболочку, — предположил Волдеморт. — Полагаю, вариантов не так много.       Грейнджер моргнула.       — И почему это я должна так поступить?        Тут растерялся Волдеморт. Он не считал, что существуют другие исходы. Был свято уверен, что любой посвященный человек поступит именно так. Тем более преподаватель ЗОТИ, прекрасно осознающий уровень темного волшебства, который необходим для создания крестража.       — Если ты считаешь меня настолько наивной, чтобы верить, будто ты никогда не убивал, то ты ошибаешься. После этого шаг против природы для раздела души уже как-то… теряет эффектность.       Услышав неожиданный холод в голосе, Волдеморт удивленно посмотрел на нее. Он никогда не видел ее такой, как сейчас. Грейнджер и выглядела жесткой и максимально серьезной. Они действительно всегда избегали разговоров на эту тему, но только по той причине, что Волдеморт опасался ее реакции.        Однако то, с каким спокойствием она говорила об убийствах, даже немного настораживало.        Внезапно он осознал, что в действительности ничего не знает о ее прошлом, кроме тех нескольких незначительных фактов, которые Гермиона сама озвучила на первом свидании. Ее личное дело, которое достал в Министерстве Абраксас, выглядело идеально.       — И тебя это не пугает? — спросил он.       Грейнджер покачала головой.       Она отстраненно смотрела вперед, не сосредоточившись на чем-то конкретном. Волдеморт знал этот взгляд — так люди смотрят в прошлое. Ему стало интересно, что же довелось пережить Гермионе, раз она настолько спокойна при обсуждении подобных тем.        А еще он вдруг вспомнил, как она отреагировала на боггарта, которого когда-то подсунул ей Нобби на уроке ЗОТИ. Что такого могла показать ей тварь, чтобы настолько испугать? Что может быть страшнее убийства?       Гермиона всегда удивляла Волдеморта своими реакциями, которые зачастую никак не соотносились с ситуацией в его понимании. Она остро воспринимала критику в адрес грязнокровок, бросалась на помощь убогим, льнула к Дамблдору, но спокойно реагировала на кровь и смерти.        — Если ты не собираешься давать противоядие, то мне нужно успеть до полуночи вернуться в Хогвартс, — безразлично проговорила она.       Волдеморт резко отодвинул бокал и откинулся на спинку стула. Его затопила такая волна чувств, что грудь сдавило, а дыхание перехватило.       — Конечно, я не собираюсь тебя убивать, — раздраженно бросил он, призывая зелье из гостиной и протягивая его Гермионе. — Как ты вообще могла подумать…       — А что мне остается?! — взорвалась она, не принимая флакон; Волдеморт так и продолжил сидеть с зависшей в воздухе рукой. — Что я еще могла… подумать?! — спросила, задыхаясь от эмоций. — Ты две чертовых недели меня игнорировал, а потом устроил… — она взмахнула руками, — это! Расспрашиваешь о крестражах! Думаешь, я не понимаю, что за такие откровения принято убивать, черт возьми?!        Волдеморт схватил ее ладонь и вложил противоядие. Грейнджер раздраженно откинула флакон на стол.       — Я разбирался с делами, Гермиона. И мне было необходимо убедиться в твоем отношении!       Он поднял голос тоже; Волдеморт крайне редко позволял себе кричать, предпочитая холодные вкрадчивые реплики — это всегда сильнее заставляло людей нервничать. Но сейчас сдерживаться выходило с таким трудом, что он решил отпустить себя.       — Да ты… долбаный эгоист! — воскликнула она, подаваясь вперед. — Я просиживала две гребаных недели у твоей кровати, держала тебя за руку, читала тебе, волновалась. И если ты думаешь, что все это только для того, чтобы потом тебя убить…       Она так резко встала, что стул проскользил по плитке и непременно упал бы, если бы не ударился о стену. Волдеморт вскочил тоже.       — Ты не смеешь обвинять меня…       — О, именно это я и делаю! — закричала Гермиона, ткнув пальцем в его грудь. — Меня… просто достало, — чеканя каждое слово, выговорила она, — что ты… — Она не закончила, задохнулась от эмоций. — Знаешь, иногда я жалею, что на моем месте не Ада Фадж — уж она-то наверняка с удовольствием терпела бы твои выходки! Будь то отравление или объявление о свадьбе тогда, когда нужно тебе!       Волдеморт дернулся, как от удара.       — Ты серьезно заявляешь мне в лицо, что жалеешь о наших отношениях? — спросил холодно.       Грейнджер моргнула, а потом истерически рассмеялась. Тени, которые мельтешили из-за извивающегося пламени свечей, рисовали на ее лице причудливый узор.       — Ты собирался меня убить!       — Я не планировал этого делать!       — Ты меня, блядь, отравил! — крикнула она, с силой толкая его в грудь.       Он перехватил ее запястья и больно сжал.       — И я же дал тебе противоядие! Я планировал только стереть тебе память после разговора! Ты бы даже не вспомнила о крестражах.       Он нередко встречал в художественной литературе выражение “потемнели глаза”, но всегда считал, что это не более чем красивый оборот. Теперь же ему довелось убедиться в реальности такой метаморфозы.       Казалось, потемнели не только глаза Гермионы, но даже свет в комнате притух.       — Лучше смерть, — опасно тихим голосом сказала она. — Чем кто-нибудь посмеет влезть в мою голову.       Волдеморта такое заявление искренне удивило. Лично он предпочел бы лишиться некоторых воспоминаний, а не жизни.       Он понял, что спор зашел в тупик: теперь они стояли друг напротив друга, тяжело дыша и сверкая злобными взглядами. Тишина, воцарившаяся в комнате, обрела собственную душу. Волдеморт иначе планировал этот разговор и совершенно не предвидел такую ответную реакцию.        — Прими противоядие, Гермиона, — произнес он, вновь вкладывая флакон в ее ладонь. — А после мы на самом деле спокойно поговорим. Думаю, тебе захочется услышать то, что я собираюсь сказать.        

-

      Он дал им время успокоиться. Пока Грейнджер остывала и – Волдеморт проследил – приняла зелье, он убрал посуду и уничтожил шоколадные лилии, от сладковатого запаха которых уже болела голова, простым Экскуро.        Ему и самому требовалось собраться с мыслями, прежде чем озвучить то, что собирался. Изначально он не планировал делиться этим с Гермионой, но она, вообще-то, могла бы даже поспособствовать его идее.        Они перешли в гостиную, чтобы продолжить разговор в другой обстановке.       — Я принял решение избавиться от крестражей.       Его голос прозвучал в полумраке комнаты неожиданно и претенциозно. Волдеморт не отводил взгляда от полки с артефактами, среди которых лежал медальон Слизерина — кусочек его души, самое ценное, что там когда-либо было.        Гермиона не отвечала. Она наверняка заметила, что он говорит о крестражах во множественном числе, и Волдеморт просто не хотел смотреть на нее; не желал видеть шок на ее лице. Или, что было бы еще хуже, отсутствие удивления.       Он продолжил:       — Меня давно интересовало, как именно “якорь” удерживает душу на Земле, и, признаюсь, получить ответ на этот вопрос оказалось неприятно. На самом деле, это было настолько отвратительно, что я не пожелаю пережить подобное даже врагу. — Он поморщился от нахлынувших воспоминаний. Волдеморт не лукавил — моменты, когда он пребывал в сознании, он с удовольствием бы забыл. — Кроме того… ты предложила мне хорошую альтернативу.       — Я что́ сделала? — изумленно спросила Грейнджер.        Волдеморт запрокинул голову, упираясь затылком в мягкую спинку дивана, и помассировал переносицу. Гермиона была на расстоянии вытянутой руки от него, забравшись на сидение с ногами. Ее, кажется, слегка потряхивало.       — В первый день ты читала… — он замялся, вспоминая. — “Николас Фламель — единственный создатель Философского камня”, — процитировал он. — “Философский камень — легендарное вещество с удивительными свойствами. Он превращает любой металл в золото и производит эликсир жизни, который дает бессмертие”.       В комнате воцарилась давящая тишина. Волдеморт наконец решился посмотреть на Грейнджер. В ее карих глазах мерцало отражение пламени камина, но лицо снова ничего не выражало.        — Зачем мне эта информация? — спросила она, не отрывая взгляда от огня. — Или ты считаешь, что раз я нормально восприняла новость о крестражах, то поддерживаю идею бессмертия?        Теперь она перевела стеклянный, полный боли и усталости взгляд на него. Гермиона казалась такой маленькой в его гостиной на этом диване — близкой и бесконечно далекой. В платье, которое он выбрал для нее, она выглядела неуместно и неподходяще, сидела согнувшись и обхватив свои ноги — Ада не позволила бы себе такой позы. Но это было именно то, что ему необходимо.        Именно сейчас, глядя на нее, он понял, что при любых раскладах и обстоятельствах хочет видеть Гермиону рядом с собой. Со всеми ее неправильными реакциями, особенностями и… знаниями.       А потому ему было непросто произнести вслух просьбу:       — Мне понадобится твоя помощь.       Грейнджер лишь горько усмехнулась и, расцепив руки, развела их в стороны.       — Я вся — внимание, — смиренно сказала она.       И ему категорически не понравились эти уничижительные нотки в тоне ее голоса. Она говорила как человек, у которого не было выбора. Так Орион Блэк соглашался на условия Волдеморта; так ему всегда отвечали Пожиратели смерти.        Он хотел бы донести до Грейнджер, что она — не одна из его слуг. Но время было неподходящее, и ему действительно требовалась ее помощь и беспрекословное подчинение в таких ситуациях, как сейчас.       — Найти Фламеля очень непросто. Мой источник утверждает, что Николас — близкий друг Дамблдора.       По лицу Гермионы пробежала неясная тень.        — Я поняла. Это все?        Волдеморт поджал губы. Это было не все, но он опасался, что если продолжит задавать вопросы и давить, то Гермиона окончательно сломается. Несмотря ни на что, она все же оставалась человеком.        Волдеморт и сам невероятно устал за эти недели, хотя давно не чувствовал подобного.        А потому он принял решение оставить разговор о Пятом на будущее.        — Да, это все, — сказал он и потянулся к ее ладони, но Грейнджер отдернула руку. — Гермиона…       — Я не хочу разговаривать. Не сейчас. Я могу быть свободна?        Он кивнул, и она так резко вскочила с дивана, словно все время с трудом удерживала себя на месте. Спешно направилась к дверям из комнаты, на ходу стягивая платье, а после до Волдеморта донесся топот шагов по лестнице.       Не прошло и трех минут, как девушка спустилась в своей мантии. Не прощаясь, она швырнула порох в пламя камина и растворилась в бриллиантовой зелени.        

***

      Оказавшись в своих покоях, Гермиона бросила взгляд на часы — время близилось к десяти вечера. Она понятия не имела, где сейчас может быть Нобби. Им требовалось многое обсудить. Конечно, лучше было оставить разговор на день, но она не могла ждать.        Поколебавшись мгновение, Грейнджер вновь бросила порох в пламя камина и опустилась на колени.       — Альбус? — неуверенно позвала она.       Не прошло и десяти секунд.       — Гермиона! Мерлин, вы в порядке?        Грейнджер опешила.       — Да, я… со мной все нормально. Я могу зайти?       — Мой камин всегда для вас открыт, — прозвучал ответ.        Она вскочила на ноги и тут же шагнула в зеленое пламя. Ее всосало в трубу, а после выплюнуло на ковер в… покоях Дамблдора.        — Я думала, речь о кабинете, — медленно проговорила она, настороженно осматриваясь, как кошка, которую выпустили в незнакомом месте.        — Моя вина, — коротко бросил Альбус, появляясь из-за одной из дверей. — Стоило предупредить.        Грейнджер пораженно на него уставилась. Точнее, совсем бесстыдно рассматривала его наряд: шерстяные серые брюки без стрелок и белую рубашку навыпуск, ткань которой плотно облегала плечи. Закатанные рукава открывали вид на выступающие на предплечьях вены — Гермиона и не подозревала, что под расшитыми эпатажными мантиями Дамблдора скрывается такое, и…       — Это что, татуировка? — изумленно спросила она.        Альбус неловко спрятал руку за спину.       — Ошибки молодости, — прокомментировал он.        Они стояли друг напротив друга, точь-в-точь как Гермиона пару часов назад с Волдемортом, но чувства, которые она испытывала сейчас, категорически отличались. И ей не казалось больше, что, несмотря на наличие в комнате другого человека, она одинока.        Боже…       Грейнджер серьезно приказала себе вернуть взгляд к глазам Дамблдора. Тот наблюдал за ней со странным выражением лица, которое она не смогла бы идентифицировать даже под пытками — настолько богатой была смесь эмоций.        — Я… — голос отчего-то стал хриплым, и Гермиона прочистила горло. — Я хотела узнать… вам ведь известно… — Беспомощно всплеснула руками. — Где я могу найти Нобби?        — Он в больничном крыле, — без промедления ответил Альбус. — Но Поппи уже дала ему Сонный настой — мальчику нужно восстановиться.        Руки Гермионы упали плетьми; она почувствовала, что глаза защипало от подступающих слез. Не успела. Она не успела увидеть Нобби и поговорить с ним. Он же наверняка ждал ее.        Она почувствовала прикосновение к плечам. Альбус осторожно подтянул ее к себе, приобнимая. И Гермиона сдалась — уткнулась носом в его грудь и заплакала. Дамблдор мягко поглаживал ее по спине и волосам, позволяя выпустить эмоции. Когда всхлипы прекратились и она затихла, он отстранился и, обхватив ее лицо широкими ладонями, заставил посмотреть на себя.       — Гермиона, что произошло? Куда вы исчезли со стадиона? Я не чувствовал вас в замке. И, признаюсь, испугался. Мои люди искали вас, но вы как сквозь землю провалились.        — Меня увел Волдеморт.       А потом отравил, додумала она. Гермиона еще не осмыслила произошедшее до конца. До мозга только начало доходить, из какой именно ситуации ей удалось выбраться почти невредимой.       Хватка Альбуса ослабла, а затем его руки и вовсе упали к бедрам. Он, явно вспомнив о приличиях, собрался отойти. И это стало последней каплей — то, что она лишилась его тепла. Он всегда все делал безвозмездно, заботился о ней, был внимательным. И ничего, совсем ничего не требовал.       Преодолев разделяющее их расстояние, Грейнджер отчаянно поцеловала Дамблдора.        Он резко отшатнулся от нее. Посмотрел в ее глаза, а потом медленно опустил взгляд на ее губы, будто сомневаясь в произошедшем. Не веря, что после долгого хождения вокруг нее и нескольких признаний, она действительно первая сделала этот шаг. Ее поступок смел все барьеры, так долго и тщательно выстраиваемые. И это было ее выбором; Дамблдору же еще предстояло сделать свой.       Он мог одернуть ее, напомнить об их положении работодателя и подчиненной, о почти тридцатилетней разнице в возрасте и еще куче иных причин, по которым им не следовало даже смотреть друг на друга дольше положенного. Она, черт возьми, была несвободна.        Приняв решение, Альбус шагнул вперед и коснулся лица Гермионы. Мягко очертил скулу, подбородок, обвел большим пальцем контур губ. Переместил ладонь на ее затылок, запуская пальцы в волосы. Он склонился к ней медленно, не отрывая серьезного взгляда от глаз, словно оставляя шанс отступить. А потом мягко коснулся губами ее губ, и Грейнджер выдохнула, не осознавая, что до этого момента задерживала дыхание. Опустила ладони на его талию, переместила на грудь; от желания почувствовать под кончиками пальцев кожу, от которой отделял лишь один тонкий слой ткани, сводило зубы. Альбус провел языком по месту соединения губ и толкнулся в рот, углубляя поцелуй. Краем сознания Грейнджер отметила, что его борода оказалась неожиданно мягкой и не доставляла никакого дискомфорта, лишь легкую щекотку.       Не в силах сдерживаться, она скользнула ладонями под рубашку Альбуса. Голова закружилась от ощущения упругой горячей кожи под пальцами, а сердце забилось быстрее.       В действиях Дамблдора, в его прикосновениях было столько трепетной нежности, какого-то благоговения, что Гермиона, не привыкшая к такому обращению, почувствовала, как задрожали колени.        Альбус, очевидно, ощутил это тоже. Он уверенно притянул ее, а после подхватил на руки.        — Ты совсем ничего не весишь, — проговорил он то ли с укором, то ли с сожалением.       Опустил ее на кровать и навис сверху, по-прежнему не отрывая взгляда от ее глаз. В том не было ни страсти, ни похоти, лишь серьезность человека, который относится к происходящему ответственно. И Грейнджер заводилась еще сильнее от того факта, что Альбус трезво оценивает ситуацию.       — Ты можешь уйти, — произнес он. — Я тебя ни к чему не принуждаю.        Гермиона покачала головой. Она опустила ладонь на его шею, провела по короткому ежику волос к затылку и притянула к себе, вновь касаясь губ. Теперь в ее действиях не сквозило отчаяние; она не чувствовала ничего, кроме желания, и получала наслаждение.        С ней никогда не обращались так бережно.       Дамблдор будто дарил часть своего тепла через прикосновения. Он неторопливо стянул мантию Гермионы и отбросил ткань в сторону. Оставшись лишь в нижнем белье, Грейнджер вся словно сжалась, но теперь Альбус смотрел на нее с таким желанием, что только от его взгляда бросало в жар.        Он коснулся белья и резко выдохнул, почувствовав влагу.       Оторвался от ее губ, поцеловал подбородок, шею… остановился лишь на мгновение, чтобы избавиться от бюстгальтера. Гермиона не сдержала стона, когда он склонил голову к ее груди и обхватил губами затвердевший сосок. Зубами лишь слегка оцарапал нежную кожу, и она вскрикнула от острых ощущений — на грани наслаждения и боли.       Он медленно продвигался вниз к месту, где ласкал ее пальцами, размазывая влагу.        Гермиона выгнулась, закинув голову, когда очередной поцелуй пришелся на кромку белья. Альбус вновь слегка прикусил кожу, побуждая посмотреть на него.        — Все в порядке? — хрипло спросил он. — Я могу продолжить?        — Да.       Да, да, да — тысячу раз да. Кажется, она повторила это несколько раз; в ушах шумело, и она не была уверена, что произносит вслух, а что остается лишь в мыслях.       Альбус приподнялся, аккуратно подхватил белье и снял его. Опустил ноги Гермионы на свои плечи и коснулся губами внутренней стороны бедра. Возбуждение почти достигло пика, когда он, наконец, приблизился к заветной цели.        Она громко застонала, когда его язык коснулся складок. Провел им вверх, вниз, проник во влагалище. Вернулся к клитору, стараясь двигаться так, чтобы борода не доставляла неприятных ощущений.       Умелые действия вкупе с трепетностью, которую он дарил, сводили с ума.        Грейнджер захлебывалась от эмоций — от понимания, кто и что с ней делает.        Боже мой, подумала она. Господибожемой.       Альбус ввел один палец, и Гермиона почувствовала, как горячая тугая спираль внутри нее начала скручиваться.        — Боже, Альбус, — простонала, невольно подаваясь бедрами вперед.       Он ввел второй палец и прижал их к передней стенке влагалища, лаская языком клитор.        — Господи, я сейчас… да… Альбус!       Горячая волна прошила ее тело от низа живота до кончиков пальцев, и Гермиона прогнулась, выкрикивая что-то неразборчивое. В глазах на мгновение потемнело, а уши словно заложило ватой.        Напряжение, которое копилось в ней долгое время, исчезло; его будто смыло волной наслаждения. В голове не осталось ни одной мысли, лишь блаженная пустота.       Она почувствовала трение бороды о нежную кожу внутренней стороны бедра и с трудом сосредоточила взгляд на Альбусе.       — Восхитительная картина, — благоговейно проговорил он. Мягко опустил ноги Гермионы со своих плеч и предупредил: — Я скоро вернусь.        Грейнджер осталась лежать в постели, не ощущая ничего, кроме удовлетворения. У нее совершенно не было сил, чтобы в полной мере поразиться тому, где именно она находится, и тому, что произошло. Еще менее вероятная ситуация, чем оказаться в постели с Волдемортом.       Внутри что-то болезненно дернулось, и Гермиона запретила себе думать о нем. По крайней мере, сейчас.       Дамблдор вышел из, очевидно, ванной комнаты, в светлых пижамных штанах и рубашке, тоже на удивление сдержанных. Весь его причудливый образ остался за стенами этой спальни — без вызывающе расшитых мантий, которые он носил, словно броню, он оказался обычным мужчиной со своими слабостями и потребностями.        От удивления Грейнджер приподнялась на локтях. Взгляд ее, по-видимому, был настолько красноречив, что Альбус поспешил сказать:       — А теперь, думаю, нам обоим следует выспаться.        — А как же… ты, и… — взгляд ее беспомощно заметался по комнате. Она не понимала: Дамблдор ее выгоняет?        Он опустился на кровать рядом с ней и тяжело вздохнул. Его взгляд сделался таким болезненным и уязвимым, что грудь Гермионы сдавили невидимые тиски.       — Я не хочу, чтобы завтра ты жалела еще больше, — тихо сказал он. — Уверен, утром ты будешь сожалеть. Возможно, даже раньше, чем взойдет солнце. А потому предлагаю тебе остаться со мной. Если захочешь поговорить — я буду рядом.        Грейнджер растерянно моргнула.       — Я… я не буду ни о чем…       — Не стоит, — перебил Альбус. — Если так, то скажешь об этом позже. А теперь давай спать.        Пока Дамблдор убирал лишние подушки и покрывало, Гермиона, чувствуя иррациональное счастье от того, что ей не нужно возвращаться и оставаться в одиночестве, призвала белье и трансфигурировала мантию в легкую ночную рубашку.       Она послушно забралась в постель и прижалась к Альбусу, утыкаясь носом в его грудь. Дамблдор обнял ее.       — Ты не представляешь себе, насколько сильно я этого желал. Как долго мечтал… Потом ты можешь винить меня, Гермиона, — тихо сказал он, — я просто не мог удержаться.