Фракталы времени

      Первой связной мыслью Гермионы после пробуждения было: «Что я наделала». Второй: «Что мы наделали». Дамблдор оказался чертовски прав, когда предрекал, что она пожалеет о произошедшем. Единственное, в чем он ошибся: волна сожаления накрыла ее все же после того, как наступил рассвет; в комнату сквозь полупрозрачный тюль, открывавший вид на соседние башни, уже пробивались первые лучи утреннего солнца.       Гермиону настигло запоздалое чувство вины такой силы, что стало больно дышать.       Она тихо, стараясь не создавать лишнего шума и суеты, села в кровати. Пришлось совершить небольшую дыхательную гимнастику, чтобы немного успокоиться.       Гермиона выбралась из теплой постели и взяла палочку с прикроватной тумбы. Трансфигурировала ночную рубашку обратно в мантию и тихонько проскользнула к камину.       — Что бы ты ни думала, теперь я не отступлюсь, — послышался хриплый сонный голос Альбуса.       Ей не хватило смелости оглянуться — то ли боялась, что это заставит ее остаться, то ли просто опасалась встречаться с Дамблдором взглядами.       Гермиона бросила волшебный порох в пламя и переместилась к себе.       

-

      Поговорить с Нобби удалось нескоро — Поппи старательно охраняла его покой все воскресенье и выпустила парня из больничного крыла только утром следующего дня.       Вечером понедельника Гермиона лгала себе, проверяя эссе в кабинете ЗОТИ, что остается там, чтобы Нобби было проще ее найти. На самом деле она избегала Дамблдора, но так старательно прятала эту мысль, что сама поверила, будто это неправда.       И все же ее сердце дрогнуло от противоречивых чувств надежды и страха, когда раздался стук в дверь.       — Д-да.       В кабинет неуверенно шагнул Нобби. Он замялся на пороге, не решаясь пройти вглубь класса.       — Я… вы свободны?       Гермиона кивнула, демонстративно откладывая в сторону перо и отодвигая лист пергамента. Призвала стул и жестом предложила Нобби сесть.       Он то и дело наклонял голову вперед, прикрывая лицо длинными, черными как смоль волосами, что выдавало его нервозность. Поводы для волнения у него действительно имелись. И их прибавилось после знаменательного ужина у Волдеморта; в голове Гермионы сложился пазл, и ей не терпелось расставить точки над «i».       — Хочешь начать? — поинтересовалась она. Он промолчал, и Грейнджер вздохнула. — Для чего было необходимо это представление с боггартом?       Нобби взглянул исподлобья, как нашкодивший ребенок; два темных глаза ярко выделялись на бледном лице. Но оно совершенно не выражало вины, лишь настороженность.       — Вы поняли…       — Конечно, поняла, — резко бросила она, хлопнув ладонями по столу. — И, думаю, не одна я. Чей он был? И что видели остальные?       Гермиона два дня пыталась ненавязчиво выяснить у Спраут и Макгонагалл подробности испытания, но те ни словом не коснулись треклятого боггарта Нобби Лича — того единственного, что ее интересовало; обсуждать чужие страхи — моветон.       Как только она увидела свое мертвое тело, то поняла, что боггарт не принадлежит Нобби; да, они стали близки, но не настолько, чтобы парня пугал ее хладный труп. Кроме того, после слов Волдеморта о том, что Личу неплохо подвластна ментальная магия, Гермиона стала чаще обращать внимание на свои ощущения и сейчас была уверена, что воздействие было.       Она догадывалась — была уверена на девяносто девять процентов, — кому принадлежало видение; оставалось лишь получить прямое подтверждение. Хотя бы для того, чтобы чувство вины, вспыхнувшее прошлым утром, немного притупилось.       — Профессору Дамблдору, — ответил Лич тихо; если бы Гермиона не всматривалась так внимательно в лицо, она бы вряд ли разобрала слова. — Остальные видели то, что мне было нужно. Мертвого меня.       Она прикрыла веки, борясь с нахлынувшей волной чувств. Конечно, боггарт принадлежал Дамблдору…       Боже.       — Зачем? — спросила хрипло.       Лич понял, к чему относится ее вопрос — не нужно быть гением… но он по-прежнему не выглядел виноватым, несмотря на раздрай, который своим поступком устроил в душе Гермионы.       — Я хотел, чтобы вы… Вы должны знать, что профессор Дамблдор влюблен в вас. Я был уверен, что… в общем, не сомневался в этом. И когда увидел… не мог не показать. А Волдеморт, то есть, лорд Волдеморт, — мгновенно исправился Нобби, — он ужасный человек. Вы не должны оставаться с ним, — проговорил сбивчиво.       Грейнджер моргнула. Она ошарашенно смотрела на Нобби, пытаясь осмыслить, что именно он ей сказал. Может быть, она и считала, что они не слишком близки, а вот слова и действия парня говорили об обратном. Он мало того, что озаботился ее личной жизнью, так еще и явно долго думал об этом. Анализировал ситуацию и наблюдал за ней, ее окружением. Если это заметил Лич, то какова вероятность, что обратил внимание кто-то еще?       В свете этого открытия все предыдущие события стали еще объяснимее. Мысли то и дело уводили Гермиону в сторону — многое хотелось обдумать прямо сейчас, — но она старалась сосредоточиться на парне, сидящем перед ней.       — Ужасный человек, — эхом повторила Гермиона. — Ты поэтому помогал Альфарду? — спросила хрипло. Она не решалась произнести ужасную правду вслух, потому что осознавала, как отвратительно это прозвучит. Но Нобби и на этот раз не задал уточняющих вопросов; он вздрогнул. — Ты хоть понимаешь, что натворил? — Голос сорвался до истерических ноток. — Ты представляешь, что будет, если он узнает? Если проследит закономерность: он чуть не погиб в магазине, в котором работал именно ты! Ты, поддерживающий связь с Альфардом!       Она старалась абстрагироваться и не думать о том, что Волдеморт действительно мог умереть, если бы не наличие чертовых крестражей. Что ему помогла выжить не отчаянная попытка Долохова спасти его, а якори в виде нескольких кусочков души.       — Либо я, либо он, — произнес Нобби.       Грейнджер моргнула; она изумленно открыла и закрыла рот, не сразу сообразив, что сказать.       — О чем это ты?       — Как только я окончу школу, он убьет меня.       Нобби произнес это с таким же смиренным спокойствием, как сама Гермиона уточняла, даст ли Волдеморт ей противоядие.       — Что ты такое говоришь? — на выдохе спросила она.       — Он доступно объяснил это еще в день своего первого визита в школу.       В голове у Гермионы не укладывалось, как Волдеморт мог угрожать ребенку. Впрочем, Гарри он пытался убить, когда тот был еще совсем младенцем. И все же…       — Почему ты мне не сказал?       Лич горько усмехнулся.       — Не думал, что вы поверите. К тому же, что вы можете сделать?       — Ну, возможностей у меня точно больше, чем у тебя, — отрезала Гермиона.       Она злилась, что он не пришел к ней; считала, что они все же достигли той степени доверия, когда принято сообщать об угрозе жизни, а в свете последних поступков Нобби и вовсе! Он даже ни словом не обмолвился за все время, что они провели вместе. Да он ведь размышлял о будущем!       Впрочем, вспомнила Гермиона, он лишь с сожалением рассказывал о прошлых планах, когда еще жил в приемной семье у маглов. После этого не говорил ничего конкретного.       Он в самом деле смирился, с кристальной ясностью вдруг осознала она.       И какое-то время все же жил с надеждой, что оно — будущее — у него есть; с того момента, когда они с Альфардом придумали, как избавиться от Волдеморта. Да только кое-чего не учли.       На себя Гермиона злилась тоже: за то, что так спокойно рассуждает о покушении на убийство. Да, Нобби был человеком, который привык бороться за свою жизнь: он выживал в магловском мире и терпел травлю в волшебном. Но все еще оставался ребенком! Ни один из знакомых ей людей так и не смирился с тем, что им в молодости приходилось отнимать жизни — пусть и у отъявленных мерзавцев. На самом деле с годами становилось только хуже; всех их преследовали страшные образы и видения, все боялись резких движений и громких звуков. Выматывали себя до смертельной усталости, чтобы не снились сны. Они играли в жизнь, занимались псевдоважными делами — вроде освобождения домовых эльфов в случае Гермионы — но на самом деле бежали от воспоминаний.       И все же это искаженное трудным детством адекватное восприятие мира не сломило ее полностью. Она по-прежнему чувствовала отголоски ужаса от холодных рассуждений подростка, который собирался отнять чужую жизнь. Она не предполагала, что жестокость Нобби настолько сильна.       — Я придумаю, как решить эту проблему, — с твердой уверенностью заявила Гермиона. И на скептичный взгляд Нобби добавила: — Клянусь жизнью. — Ее окутало голубое сияние в знак того, что ее клятва принята. — Но ты больше не сделаешь ни единой попытки…       Ей не хватило смелости закончить предложение. Но Нобби и на этот раз понял, что она собирается сказать.       — Ладно.       

-

      Чувство вины размером с дом мешало Гермионе мыслить рационально.       После разговора с Нобби на ее плечи свалилась тяжесть ответственности перед Альбусом еще большая, чем до этого. То, что случилось между ними, было свидетельством потрясения и с его стороны. Дамблдор наверняка выяснил подробности последнего испытания еще раньше нее и не мог сомневаться, что она рано или поздно узнает правду тоже.       Могло ли быть большее свидетельство его чувств, чем это? Грейнджер не думала, что они настолько сильны. Ее поражала собственная слепота.       Хуже всего было то, как спокойно и методично Дамблдор добивался ее расположения заботой и вниманием, не напирая и не оказывая давления. Гермиона чувствовала: ее сердце сдается.       Когда-то в самом начале она сравнила его и Волдеморта со льдом и пламенем. Сейчас ей казалось: та аналогия была неверной. Холодная мрачная уверенность Волдеморта ее закаляла, а близость Дамблдора плавила.       Однако она не могла позволить себе расслабиться, пока ее миссия не была завершена. То есть никогда.       Вина подталкивала Гермиону к более активным действиям. Впереди маячила реальная возможность изменить будущее, и она не собиралась сдаваться. Прилагала огромные усилия, чтобы история пошла в другом направлении.       Конечно, если Волдеморт избавится от крестражей, не было гарантии, что все изменится, но Гермионе чудилось: вся проблема в них.       Благо, для помощи в поиске Философского камня ей не требовалась реальная консультация Дамблдора.       Отправляясь в прошлое, она рассматривала несколько альтернатив для Волдеморта. Первой — провальной — была идея уничтожения крестражей. Второй — подтолкнуть мужчину к Дарам Смерти; она не сомневалась, что его заинтересует этот вариант, ведь победа над Смертью — звучит претенциозно, как раз в стиле Темного Лорда. Пусть и довольно растяжимо, не менее размыто, чем привязка души к якорю.       Ей в каком-то смысле повезло, что Волдеморт сам заинтересовался Философским камнем после столь яркой демонстрации действия крестражей. Эликсир жизни в таком случае казался неплохой альтернативой. Вообще-то, даже хорошей, ведь не являлся следствием темной магии, как крестражи, хотя его действие, несомненно, было направлено против природы. Философский камень — результат светлого волшебства, и, соответственно, его применение не предполагает той боли, которую испытал Волдеморт от наличия темного якоря, не пускавшего душу за грань.       — Насколько мне известно, — произнесла Гермиона, — Николас с супругой проживают во Франции.       Волдеморт удовлетворенно кивнул. Сейчас он выглядел как довольный кот — редкость для него. Грейнджер невольно залюбовалась мужчиной, она нечасто видела его таким расслабленным раньше. В последнее время он регулярно показывал эту свою приятную сторону и пребывал в хорошем расположении духа. Возможно, дело было и в том, что сама Гермиона выкладывалась в этих отношениях, пусть и двигало ею отчасти чувство вины.       — Совсем близко.       Грейнджер усмехнулась — для него Франция была всего в одной трансгрессии от островов Британии. Лишь когда Волдеморт ронял такие фразы в разговорах, Гермиона вспоминала о его непомерной силе и поражалась, насколько просто он к ней относится, словно нет ничего особенного в столь огромных возможностях.       — Я могу постараться узнать точный адрес, — сказала, внутренне содрогаясь от такой перспективы.       — Не стоит, — ответил он, и Гермиона выдохнула. — Во Франции есть свои люди.       Волдеморта не интересовало, какими методами она добудет информацию; его не волновало даже то, как она выяснила уже озвученную. И если этот мизер не требовал контакта с Дамблдором, то конкретный адрес — да.       Гермиона испытала облегчение, услышав, что дальше все обойдется без ее участия.       Этот знаменательный разговор состоялся через неделю после первого тура — Грейнджер предпочитала привязывать мысли к нему, а не к отравлению — и ровно за неделю до Святочного бала.       Волдеморт дал ей время после ужина с Блэками, не осаждал вниманием и не давил, и к выходным Гермиона уже сама желала увидеть его. Она не могла точно ответить, что ею движет: желание оставаться в курсе дел Пожирателей, чувство вины или влечение, которое она все еще иррационально испытывала — так ли чувствуют себя люди при стокгольмском синдроме? — или банальная привычка. Может быть, все вместе. Однако несмотря на методичные попытки Волдеморта убить, вытравить то светлое, что между ними было, надежда на нормальное будущее все еще теплилась в душе.       Они провели бы на удивление чудесные выходные, если бы настроение Грейнджер не омрачалось каждый раз, стоило ей оказаться в столовой. Перед глазами тут же вставал образ Альфарда Блэка — униженного, побежденного, на серебряном блюде, — эта картина по-прежнему вызывала тошноту. Этот поступок вполне мог побороться за звание самого отвратительного после казни Рино.       Каждым своим действием Волдеморт демонстрировал, насколько сожалеет о том дурацком ужине. На два дня он передал дела Антонину и целиком посвятил себя Грейнджер. Пожалуй, это было лучшее время, которое они проводили вместе.       Поход в ресторан, совместный завтрак — он даже допустил ее до своей кухни, и Гермиона, которая готовить не любила, все равно оценила это по достоинству — и поход по магазинам. Было похоже, что они настоящая семья.       Апофеозом стало одобрение красного платья для Святочного бала. Когда Волдеморт утвердительно кивнул, стоило Гермионе выйти из примерочной, она засомневалась, не подменили ли его.       Прощание вызвало смешанные чувства. С одной стороны, хотелось поскорее покинуть поместье, в котором произошло много ужасного. С другой — она не желала возвращаться в замок, потому что там находился Дамблдор. Основная проблема заключалась даже не в его навязчивости, которой, конечно же, не было. А в том, что ей требовалось забыть произошедшее между ними, а она помнила об этом каждое мгновение. И Альбус, без сомнения, тоже.       

-

      Перед Святочным балом в замке вновь царило оживление. Несмотря на то, что до дня Святого Валентина оставалось почти два месяца, число любовных драм, предреченных Спраут, уже перевалило за приемлемое количество. Благо, пока обходилось без дуэлей.       Грейнджер крутилась перед зеркалом, рассматривая красное платье со всех сторон и пытаясь оценить себя свежим взглядом. Оно то казалось ей чересчур облегающим, то недостаточно нарядным, то вычурным и вызывающим. В конце концов она смирилась, решив, что уж старшекурсницы ее наверняка переплюнут, и на их фоне никто ее не заметит.       Она мечтала поскорее увидеть Нобби в костюме, который приобрела для него во время похода по магазинам с Волдемортом — ей удалось сделать покупку втайне от того. К тому же было любопытно, кого Лич выбрал в качестве спутницы.       У него, насколько могла судить Грейнджер, действительно имелось достаточное количество претенденток. Самый непопулярный парень в школе, избранный кубком в качестве Чемпиона, вдруг оказался «интересным вариантом» — прямая цитата, случайно услышанная Гермионой в обсуждении двух девиц. За последнее время она стала свидетельницей куда большего числа таких разговоров, чем желала. Она, конечно, не считала Нобби сыном или хотя бы пасынком, но испытывала иррациональное раздражение от подобных рассуждений со стороны девушек. Все они казались ей недостойными.       Раздался стук, и Гермиона, нахмурившись, настороженно покосилась на дверь. Она гостей не ждала, а в прошлый раз неожиданным визитером стал Дамблдор…       Медленно приотворив и увидев гостя, она натянуто улыбнулась, стараясь скрыть фальшь.       — Что ты здесь делаешь? — спросила, пропуская в комнату Волдеморта.       — Хотел первым увидеть тебя, — ответил он, внимательно ее рассматривая — его цепкий взгляд поднялся от подола платья, скользнул по талии, небольшому декольте и остановился на уровне ключиц. — Мне кажется, кое-чего не хватает.       Гермиона не успела объяснить, что еще не надевала украшения; он достал из кармана медальон. Чертов медальон Слизерина, к которому Грейнджер тут же прикипела взглядом.       Она вздрогнула, почувствовав, как металл обжег холодом и огромной тяжестью опустился на грудь. И удивилась, когда мир не схлопнулся — казалось, это неизбежно должно произойти.       Волдеморт с подозрением уставился на ее пораженное выражение лица.       — Это… это медальон Слизерина? — хрипло спросила она.       Брови мужчины выгнулись в удивлении.       — О, а я-то думал удивить тебя этим, — произнес он.       И у него вышло. Только совсем не так, как он рассчитывал.       От неприятных воспоминаний желудок Гермионы сжался, а к горлу подступила тошнота. Ей уже доводилось носить этот медальон в других обстоятельствах, и она была готова душу продать, чтобы они не повторились.       Что же дальше, подумала Грейнджер, он вместо помолвочного кольца наденет ей на палец кольцо Певереллов?       Бог знал, как ей не хотелось оставлять на себе частицу души Волдеморта, но она была вынуждена так же гордо, как когда-то Амбридж, выпячивать грудь вперед.       Грейнджер могла представить, о чем думал Волдеморт, когда нес в школу вещицу, напитанную темной магией, и надевал на нее. Наверняка он чувствовал гордость, пометив ее таким образом. Словно нацепил ошейник, заявляя, что Гермиона принадлежит ему.       Ей казалось, будто каждый в этом огромном зале смотрит на нее, чувствуя неясную угрозу. Возможно, то было лишь игрой ее воображения.       На самом деле, когда в действительности оказалось, что внимание людей сосредоточено вовсе не на ней, Гермиона вдруг подумала: а не является ли такая степень доверия Волдеморта по отношению к частице собственной души — признанием в чувствах? Он ведь понятия не имел, что ей известно о содержимом, хранящемся за створками медальона.       Эмоции окончательно утихли, когда профессоров и студентов пригласили занять их места в зале. Слева от нее оказался Волдеморт, справа — Спраут, и мероприятие грозило стать довольно интересным; комментарии Помоны всегда заставляли Гермиону смеяться.       Они обе с любопытством рассматривали юношей, но куда больше внимания доставалось девушкам. Как и в ее время, юные леди стремились превзойти самих себя и друг друга, собираясь на мероприятие такого масштаба.       — Это что, мисс Макмиллан? — спросила Спраут, прищурившись, хотя Гермиона знала: проблем со зрением у нее нет.       Она проследила за взглядом Помоны и безошибочно отыскала за столом студентов предмет обсуждения: Кхалли Макмиллан, пятикурсница, выделялась не только пышным платьем явно волшебного фиолетового оттенка — в природе такой просто не мог существовать, — но и высокой прической, которой позавидовали бы дамы даже в 1614-м. Макияж тоже выглядел вызывающе дерзко и добавлял девушке лет.       — Она самая, — подтвердила Грейнджер, сдерживая улыбку.       — Мерлин, мне следовало проконтролировать их сборы, — пробормотала Помона.       — Брось, — посоветовала Гермиона. — Где еще им самовыражаться, как не здесь?       Спраут промычала что-то невразумительное, подозрительно похожее на согласие.       — Святые подштанники, — ахнула она, и даже Волдеморт не сдержал смешок, — посмотри на Сивиллу!       Гермиона и сама к тому моменту не могла оторвать глаз от юной мисс Трелони: ее длинные светлые волосы рассыпались по плечам, очки, делающие ее похожей на стрекозу, были в вызывающей кислотно-розовой оправе, а расшитое зеленым узором желтое платье выделяло ее из толпы.       Она уже о чем-то спорила с однокурсниками; впрочем, Гермиона не могла припомнить ни одного равенкловца, который бы удержался от дискуссии больше, чем на три минуты — казалось, они просто взорвутся, если замолчат. На уроках это всегда становилось проблемой.       — Батюшки святы! — Это в зал вошел Дамблдор в сопровождении остальных директоров — Фонтейн и Мороз шагали вслед за ним, но безбожно терялись на фоне переливающейся мантии. — Полагаю, он переплюнул всех, — прокомментировала Спраут.       Гермиона усмехнулась. Отчего-то эта его красная — карминовая — мантия, расшитая узорами созвездий — на правом рукаве блистал Скорпион, на левом — Лира, — показалась ей не нелепой, а вполне интересным вариантом.       На Фонтейне был серый шерстяной костюм, и он не потрудился надеть мантию, что в Англии выглядело вызывающе и дерзко. Мороз же от традиций не отказывался — на нем была та же бурая мантия, отороченная светлым мехом, что и в тот день, когда он прибыл в Хогвартс.       Взгляды ее и Дамблдора встретились на мгновение, но Грейнджер невозмутимо отвернулась, собираясь и дальше игнорировать его внимание. Нащупала ладонь Волдеморта под столом — холодную и твердую — и сжала ее. Тот посмотрел на нее вопросительно, но Гермиона покачала головой.       Директора заняли места, и в зал, наконец, вошли Чемпионы со своими парами.       — Пресвятой Мерлин, — вновь проговорила Спраут.       Гермиона и сама еле сдержала более емкое выражение.       Матвей Голиков шагал под руку с Эйлин Принц — оба в черном, они составляли эффектную пару; Джули Боуэл выбрала в спутники парня из Ильверморни, который, как знала Грейнджер, был оборотнем, и оба предпочли магловские наряды. Но их эпатажный выход остался незамеченным.       Нобби-чертов-Лич вошел в зал в том самом кофейного цвета костюме, который выбрала Гермиона, а рядом ступала, едва доставая макушкой до его плеча, Беллатриса-мать-ее-Блэк в пышном красном платье, хотя ее мать не признавала других цветов, кроме черного и зеленого.       Волдеморт до боли крепко сжал ладонь Гермионы, и та пожалела, что схватилась за его руку ранее.       — Будет скандал, — скрывая усмешку за кубком, бросила Спраут.       И комментарий ее, к сожалению, не относился к паре из оборотня и вампира, хотя те явно рассчитывали на подобный эффект.       — Да уж, наверняка, — согласилась Грейнджер, покосившись в сторону побагровевшего Сигнуса Блэка; Орион опустил руку на его плечо и что-то яростно нашептывал брату.       Она лишь надеялась, что тому хватит благоразумия не устроить сцену прямо сейчас.       Чемпионы заняли места за отдельным круглым столом. Из-за отсутствия еды все неуверенно замерли, но Дамблдор на своем примере продемонстрировал, что следует делать.       Он потянулся к карточке меню, внимательно ее изучил и громко сказал: «Свиные отбивные». На его тарелке тут же появилось заказанное блюдо, и остальные быстро смекнули, что к чему.       Грейнджер, вырвав руку, схватила свою карточку так, словно в ней было спасение, и спрятала лицо. Она покосилась на Волдеморта — тот не шевелился. Он сверлил Нобби взглядом, и Гермиона подумала, что отговорить его от предположительного убийства будет не так просто, как она считала ранее.       — Марволо, — обратилась она, легонько толкнув мужчину локтем. — Оставь его.       Он перевел свирепый взгляд на нее.       — Это все твоя вина, — прошипел, склоняясь к ней. — Ты дала ему почувствовать вседозволенность.       Грейнджер отшатнулась ровно настолько, насколько позволяло пространство.       — Ты не смеешь винить меня в этом!       — Именно это я и делаю, — зло бросил Волдеморт.       Он отвернулся и схватил карточку со стола, показывая, что разговор окончен.       Он опять все портил — всю иллюзорную идиллию, которую они выстраивали целую неделю. Гермиона ощутила, как робко выправившееся настроение вновь падает. Спраут, ставшая невольной свидетельницей конфликта, с сочувствием похлопала ее по плечу, и теперь Грейнджер стало еще и неудобно перед подругой.       Понимая, что не сможет съесть и кусочка, она пустым взглядом скользила по украшенному залу. Флитвик на этот раз превзошел даже будущего себя: то ли на него не давило чувство подступающей угрозы, то ли сыграло роль, что сейчас он моложе.       Серые стены замка были покрыты искрящимся — как настроение детей — инеем; периметр зала окружали припорошенные снегом украшенные елки. Несколько ледяных статуй переливались всеми цветами радуги; они не таяли от тепла, которое распространяли вокруг себя свечи, расположенные сегодня ниже, чем обычно.       Грейнджер ощутила подступающую злость, осознав, что Волдеморт снова, как и в ее время, отнимает у нее чувство праздника. Тогда, конечно, постарались еще и Гарри с Роном, но основную ответственность Гермиона переложила со временем на темного волшебника, который незримым присутствием отравлял все события того года.       — Может быть, тебе стоит уйти? — холодно осведомилась она.       Было некрасиво снова делать Спраут невольной свидетельницей их ссоры, но Гермиона просто не могла сдерживаться.       Волдеморт повернул голову в ее сторону. Видимо, было нечто такое в ее взгляде, что заставило его воздержаться от резкого комментария.       — Я в порядке, — произнес он.       — Я надеюсь, ты сумеешь взять себя в руки и не портить мне настроение.       Мужчина выгнул бровь. Его взгляд на одно маленькое, крохотное мгновение скользнул к медальону на ее груди. А потом Волдеморт отвернулся.       Грейнджер поборола внезапное желание сорвать крестраж. Она не могла утверждать, что тот влияет на ее сознание, но то короткое внимание, которое Волдеморт переключил на медальон, напомнило об одном неприятном побочном эффекте.       Ее отвлекла зазвучавшая со всех сторон музыка, которая служила приглашением Чемпионов с их спутниками в центр зала. Они открыли бал; Гермиона не могла не отметить, насколько нелепо смотрятся Нобби и Беллатриса вместе — им явно было неудобно из-за разницы в росте, — а затем площадка начала постепенно наполняться парами.       Помону утащил за собой Кеттлберн, Минерва уже вальсировала с Фонтейном. Мэгги каким-то чудом удалось заставить Грейвса танцевать с ней. Одна лишь Грейнджер, пришедшая на праздник со своей парой, продолжала сидеть на месте. Гордость не позволила самой пригласить Волдеморта на танец, поэтому она молча переваривала раздражение в себе.       Перед их столом внезапно материализовался Дамблдор.       — Лорд Волдеморт, профессор Грейнджер, — поздоровался он. А после обратился к Волдеморту. — Разрешите пригласить вашу даму на танец?       Гермиона фыркнула — злость на Волдеморта заставила ее забыть о намерении игнорировать Дамблдора. Она поднялась, всем видом демонстрируя раздражение.       — Я вполне дееспособна и могу сама принимать такие решения, Альбус, — бросила она.       Обогнула круглый стол и взялась за его протянутую руку.       Они отошли к краю танцевальной площадки и легко влились в круг. Ладонь Альбуса опустилась на талию Гермионы, и он повел ее в вальсе.       — Это было дерзко, — наконец прокомментировал он.       Грейнджер не нашлась что ответить. Все ее мысли сосредоточились на Волдеморте, который остался за столом в одиночестве. Действительно, это было очень некрасиво, признала она. Но его поведение тоже отнюдь не являлось эталонным.       — Ты избегаешь меня.       Она резко впилась взглядом в глаза Альбуса.       — Мы же танцуем, — произнесла, надеясь, что этого будет достаточно, и ей не придется пускаться в оправдания.       Дамблдор усмехнулся.       — Я полагал, что заслужил хотя бы разговор по душам.       — Что ты хочешь услышать? — переходя на шепот, спросила она. Вынужденно придвинулась ближе, и расстояние между их телами исчезло совсем; сейчас она не испытывала никакого волнения и трепета, лишь глухое беспросветное раздражение. — Что ты был прав и я действительно жалею?       Боль, отразившаяся в его глазах, заставила сердце сжаться на мгновение. Хватка на талии стала крепче; Гермиона сделала слабую попытку отстраниться, но Дамблдор не позволил.       — А это так?       Ей не хотелось говорить об этом прямо сейчас. Казалось, менее удачный момент для такой беседы просто не найти.       — Да, — ответила Гермиона. — Мне не следовало… приходить к тебе.       И позволять тебе целовать меня, и…       — Что ж, мне… очень жаль это слышать, — произнес он. — Но, как я сказал, я не отступлюсь…       — Альбус, мы с Волдемортом поженимся летом, и я не стану продлевать контракт на преподавание.       Дамблдор сбился с ритма. Теперь все его лицо на мгновение исказила гримаса боли.       — И ты не нашла лучшего времени, чтобы сообщить об этом? — спросил он.       Гермиона промолчала, не зная, что сказать в свое оправдание.       Она ждала, что он начнет убеждать ее в неправильности этого решения, отговаривать. Но Альбус не сделал ни того, ни другого.       — В любом случае, у меня еще есть время, — сказал он. — Спасибо за танец, профессор.       Он поцеловал ее руку, коротко поклонился и проводил ее к столу. К тому самому месту, где сидел Волдеморт, сверля Грейнджер взглядом, не предвещающим ничего хорошего.