Your lips are my lips.

— Только не подглядывай! — смеётся Кирилл, ведя репортёра за руки. В полной темноте ночного Петербурга, который светится золотыми красками, Гречкин привёз любимого на набережную. Серёжа неуверенно вступает на небольшой причал. Его глаза завязаны, а сам он чуть не свалился несколько раз по пути. — Я слышу звук речных трамвайчиков и Невы! — воскликнул Серёжа, заливаясь смехом и стоя на дрожащих ножках. — Ты утопить меня решил? Решил сделать из меня бедную Лизу за мою статью? — Ха-ха! Не угадал! Я же не настолько аморальный урод, рыжик. Наконец, они поднимаются на палубу яхты, и Кирилл оставляет парня посередине, подходя сзади него и снимая эту злосчастную повязку. Как только ткань слетает с глазёнок Серёжи, он видит перед собой вид на другой берег Невы, а на ней и Петропавловскую крепость, всю сияющую огнями, а сам он оказался на палубе. — Гречкин, здесь слишком красиво. — Ты никогда не катался на развод мостов по ночной Неве? — ухмыляется Кирилл, стоя за спиной Сергея и поглаживая его плечи. — Ну не верю! Наверняка на личной яхте катался и печатал своими пальчиками статью... Ах, про кого? Про самого Гречкина! Про этого проклятого мерзавца избалованного... Уже представляю, как ты лежал на ложе в одной лишь рубашке и пьёшь шампанское, так ругаясь на Гречкина-младшего... — Обычно я пишу свои статьи в довольно тёмной обстановке. И уж точно не полуголый в одной лишь рубашкой, поверь мне. Хотя, может, в твоих эротических фантазиях это выглядит именно так, — пожал плечами рыжеволосый и прошёл вперёд, к краю палубы. Ночной Петербург так и горел разными красками в золотом оттенке и весь гудел полицейскими сиренами, шумел громкими разговорами столпившихся поглядеть на развод Дворцового моста. Склонив свою головушку в бок, Сергей с блестящими, с детским интересом смотрел на вздымающийся половины моста и как фонари, стоящие на мосту, нависают над землёй, продолжая ярко светится. Кирилл встал рядом и с каждым поднятием половинок моста только выше, начинал приближаться к Разумовскому всё ближе и ближе, приобнимая за тонкую талию и оставляя множество поцелуев на шее репортёра. Гречкин до безумия любил целовать бледное тело рыжеволосого, и пускай пока что доступ к полным прелестям был закрыт. Его влажные губы проходились по ярко выраженным скулам и покрасневшим щекам. Кирилл не заметил, как всё шоу с разводом мостом закончилось, пока он был занят поцелуями всех доступных и открытых местечек на теле Разумовского. Накинув на плечи того свою кожанку, богатей провёл возлюбленного в каюту, где было до безумия спокойно, а главное, без яркого света и оттенков, что так не любил репортёр. В ярких помещениях Серёжа чувствовал себя неспокойно, так что предпочитал полумрак.

***

— Как давно ты общался со своими родителями? — Ты правда об этом захотел поговорить? В такой интимной обстановке? О моих родаках? — Ну почему сразу "родаки"? — воскликнул Серёжа, начиная обнимать Кирилла и прижимая его лицо к своей груди. — Что ты как подросток говоришь? Эх... Всё тот же подросток, прячущий сигареты в самый дальний угол шкафа. — Эй! Мои родители со мной не очень общаются. И ты это прекрасно знаешь, ведь писал о наших отношениях с отцом. Богатые зеваки, вот и всё. Мой отец такой же российский олигарх, как и тысячи других. Матушка... Обычная представительница знатного рода или типа того. Не особо разбираюсь. Отец помешан на всяких средневековых обычаях. Серёжа хмыкает и укладывает голову на грудь Кирилла, вращая лепесток розы, лежавший в морозном ведре с бутылкой вина. Он чувствует это приятное ощущение извивания на волнах. Но тут же вспоминается детдомовские времена, когда он был отнюдь не успешным журналистом, и у него не было той славы, какая сейчас имеется. Сколько же он добивался этого признания... Сколько же добивался правды! И как сражался в суде, отстаивая честь и правду своих успешных статьей, так ненавистные их же персонажам. Теперь, после долгого отпуска и никаких комментариев со стороны Серёжи, начинают всплывать слухи о романе с избалованным сыночком, очередной тенью своего отца — Кириллом Гречкиным. Весь Петербург шепчется, все его самые грязные уголочки и тёмные переулки, вся жёлтая пресса так и визжит при написании очередной нелепой статьи с сухим слогом про Гречкина и Разумовского... А ведь это правда. Пускай Сергей пока встречается с Кириллом лишь три месяца полной тайны. Он очень к нему присматривается и совсем ничего не обещает. А если разговор заходит о физической связи, то сразу же резко отрубает. Всё-таки... Что в голове у Гречкина... И для чего это всё? Неужели ему настолько импонирует статья о его похождениях, которую выпускал Сергей, полностью раскрыв все махинации и точные документы, суммы денег, вращающийся вокруг этой белобрысой избалованной головушки. Конечно, может, юного избалованного сыночка, богатого папочки и обычной подстилки государства... Так привлекает оппозиция? — А я из детдома, — безразлично говорит Серёжа и проходится прозрачным пальцем по краю бокала. — Не знаю, откуда я, кто мои родители, где они сейчас... М-да... Я известный репортёр, расследующий множество коррупционных махинаций, но так и не смог накопать ничего о своих родителях. Забавно. Нет, я искал... Но потом... Какая-то детская обида взяла вверх надо мной и... Я подумал: если они живы, то почему не забрали? Понимаю, может, в России не так уж и выгодно воспитывать ребёнка и дать ему хорошее образование, которое стоит огромных денег. Или банально обеспечить нормальную жизнь,:власти не помогают, положение в обществе не то или чтобы приготовить ужин нужно проработать на двух работах... А если нет? А если я им был не нужен совсем и... Они не хотели меня или я вообще плод изнасилования, неудачного первого раза мелких подростков... Чёрт... Потом я просто забыл о них. Мне было некогда думать о родителях, которые оставили меня и которым я стал не нужен. Мне нужно было думать о своём будущем и над тем, как я могу себя защитить сам. Благо, закон в нашей стране ещё хоть как-нибудь может функционировать. Но у него уже смертное состояние. — Ты бы хотел с ними встретиться? — спрашивает Кирилл, отпивая вино из бокала и укладывая руку на талию Разумовского, от чего тот даже не пошатнулся. — Нет. Совсем нет. Я даже не думал об этом... — Серёжа пожал плечами и поправил свою рубашку, в которой одной и сидел. — У меня был знакомый, даже, можно сказать, мой лучший друг в детдоме... Олег. Погиб в Сирии. Ему могло бы быть двадцать шесть. На год меня старше. Чёртова Сирия... Он мне был очень дорог, ведь это был мой первый и единственный друг в детдоме... Я... Слёзы так и стали катится с глаз, вспоминая, как уговаривал своего друга пойти вместе с ним и продолжить обучение, нежели пойти в армию и покончить в очередной политической военной игре. Но Олег не послушал. Даже не собирался слышать Сергея и отверг его предложение. Они расстались отнюдь не очень хорошо. А после долгого затишья властей, Разумовский выяснил, что тот погиб в Сирии... Ну или же, как обычно пишут: "пропал безвести". — Я предлогал ему не ходить в эту чёртову армию... Но... Вот что получилось... — он стал поспешно вытирать кулаками слёзы и повернулся к Кириллу, со всей слабостью бросившись к нему и вжавшись в широкую грудь. — Прости, что стал рыдать... Не хотел. Не собирался. Я обычно холоден, когда говорю о подобных вещах, но сейчас слёзы сами катятся у меня из глаз. — Я понимаю. Ты не должен извиняться. Особенно передо мной, — шепчет в самую шею Кирилл, укладывая руки на тонкую, почти прозрачную шейку Серёжи, чуть приподнимая рыжие пряди. — Сплошное нытьё и негодование, — безразлично кидает репортёр. Он обхватывает лицо Кирилла в свои ладони, аккуратно погляживая по впалым скулам и рассматривая татуировку под глазом, чуть даже смеясь с её невинности. Губы приближаются и перехватывают губы Гречкина, самостоятельно затягивая его в поцелуй и уже полностью усаживаясь на его торс. Руки держались ровно, а языки ласкались, вызывая приятное ощущение в груди. — Это наш первый поцелуй, — торвавшись от поцелуя, смакует на языке богатей. — Настолько сладкий и ахуе- прекрасный. — Никогда бы не подумал, что ты будешь запоминать такие моменты. Ну, первый и первый. Что особенного-то? — Всмысле "что особенного"? — Кирилл бы вот-вот выругался, но при Разумовском особо не позволял себе грубого словца. — Ты же самый типичный российский мажор с богатым кошельком. Уверен, что до тебя у меня было таких множество первых поцелуев, — вскидывает плечи Разумовский. — Вот и говорю, что не особенный, ибо, полно же было. — Да схуяли? — не выдержал Гречкин, сильнее стиснув талию рыжика в своих руках и поджав нижнюю губу. — Не похуй ли, что там раньше было? Все они способны согласиться сразу же, только пальцем помани. А ты вот нет. Всё посылал меня, да и как волка в лесу боялся. После того, как я тебя подвёз, тут бы любой другой мне уже в машине отсосал, то ты даже спасибо не сказал, за то, что я тебя довёз. Гордо вышел из тачки и потопал. Всем твоим взглядом было понятно, что я тебе мерзок и просто никто перед тобой. Никогда такого не чувствовал. — Так значит, ты надеялся, что за столь "благородный" поступок я тебе должен был в машине отсосать? — М, не надеялся. — Тебе уже так делали? — Разумовский усмехается, повисая у того на шее и толкуя в самые губы. — А то откуда у тебя такие познания. Следовательно, опыт был? — Были. Серёж, не переводи тему... С мысли сейчас собьёшь. — Ох, ты покраснел от моего вопроса? Я так польщён, что сумел довести до смущения Гречкина-младшего. — Это только с тобой, — оставив быстрый поцелуй на губах Сергея, Кирилл постукивает пальцами по его бёдрам. — Мне необходимы серьёзные отношения и любовь... И только ты мне можешь это дать. Я чувствую. Ведь привязался, влюбился в тебя всей своей ебанной душой. Люблю тебя, как только могу. Правда. Заучиваю все моменты с тобой, ибо впервые со мной такое. Впервые по любви. — Впервые признаются в любви. — Впервые люблю. Яхта начала слоняться на волнах и кататься по водам Невы. Через окно в каюте можно было наблюдать, как домики на набережной поспешно сменяются, а с каждой минутой, проведённой вместе, огоньки в оконцах домишек потихоньку угасают.