Они были как два Давида Донателло

Сэм лежит, раслабленно и безвольно, на переднем сиденье Импалы. Он пьян, самою малость. Ну, или не малость. Однако перед глазами расплывается не то чтобы сильно и наваливается расслабленность. Хочется спать. Очень. Заснуть только не выходит. Сэм скучающе скользит глазами по проносящимся за окном деревьям и светом от фар на них. Дорожных знаках, скорость на которых меньше той, которую выжимает из Детки Дин. Ну и ладно, думает он. Всё равно на дороге никого нет, да и брат только фыркнет — вот повезёшь сам, и будешь им следовать. Честно говоря, Сэму вести не хочется. Лень. Доносится шум воды откуда-то неподалёку. Кажется, если он всё помнит правильно, то это речка. Или залив. Можно было бы остановиться и помочить ноги, но там всё равно всё заросло и придётся долго брести. Ну нафиг. Дин думает что он спит, напоминает себе он. Ну и пусть думает. Сэму хорошо, Сэм может слушать как он тихонько напевает, наблюдать, как скользит рука и сжимаются пальцы на горлышке дешёвого пива. Сэм может любоваться его профилем, который почти подсвечивается в свете фонарей, чертами его лица, взьерошенными волосами, которые треплет ветерок из открытых окон. В конце концов, вот так просто лежать, чуть сползши вниз, на кресле, с волосами, придурошно собранными в придурошный хвостик сзади, в одной футболке и незастёгнутых полностью, и от этого висящих на тазовых косточках, джинсах. Сэму хорошо. Сэм знает, что утром будет плохо, может, будеть раскалываться голова. Дин принесёт ему какую-то булочку с бутылкой воды, и он выпьет её всю. Кое-как впихнёт в себя булочку где теста больше, чем мясной начинки. Днём полегчает, и он будет бездумно смотреть на поля и редкие деревья. Потом, вечером он поведёт, и подремает уже Дин. Сэм не хочет дремать. Дин отрывается на миг от дороги, руку всё ещё держит на руле, белозубо ему улыбается. Сэм тут же улыбается в ответ. Вторая рука Дина покоится на колене. На джинсах, чуть подранных — нужно будет купить новые, отмечает он — Сэму вдруг внезапно хочется, чтобы эти пальцы были и на нём. Он кое-как отрывает голову и укладывается правильно. Верно, так, как нужно было. Дин ничего не говорит когда голова брата оказывается у него на коленях, стаскивает резинку, отстранённо поглаживает рассыпавшие пряди. Сэм тихонько млеет. Дин не здесь, он сейчас о чём-то рассуждает, или, может быть, что-то пытается вспомнить. Дин всегда вспоминает какие-то занятные истории. На его левом его запястье часы, правом — какой-то кожаный браслетик. Дину он нравится — он его не снимает. Это мило, считает Винчестер. Дин вообще — сплошная милость, с этой неумелой заботой к нему, широкой улыбкой, лучиками от глаз, которые хочется ощутить под пальцами и поцеловать все, и безбашенностью к другим. Дин на вкус неповторимый, целуешь Дина — целуешь и это невероятное, кружащее голову. Неповторимое. Дин неповторимый, решает он. Он ловит кончик пальца и целует — брат отвлекается, кидает «М-м?» Ты красивый — думает Сэм. Ты мой мир, спасибо тебе. Ты моё сердце, я счастлив, что ты всё ещё со мной. — Спокойной ночи, — говорит Сэм. Дин слышит это непроизносённое, и смущённо улыбается. Тихо, прикрываясь ресницами. Я тебя тоже — слышит Сэм. — Поспи, потом поведёшь ты, — говорит Дин. Сэм кивает. Он знает, хорошо. Дин возвращает вторую руку на руль и становится неожиданно одиноко. Это всё из-за того что он самую малость пьян, напоминает себе Сэм. Ну, или не малость. Но он всё равно ловит момент и просит тихо, на грани шёпота: — Верни её. И Дин понимает, хотя Сэм не уточнял. Он её возвращает, продолжает играться с прядями, пропускать их сквозь пальцы. Сэм любит это. Сэм любит то, как Дин его понимает даже тогда, когда он ничего не говорит. Сэм любит его. Сэм прикрывает глаза и проваливается в спокойную дрёму.