Домой

На второй день пробуждения на диване Мэтт неожиданно осознал, что на нём ему вполне приятно и органично. Поскольку с кухни его невербально выгнали, он решил действовать примерно так же — попросту кинул рядом с кроватью спортивную сумку, которую набил постиранными вещами Касла и молча кивнул в сторону спальни. Коммуникация ладилась, трезво сказать, с переменным успехом. Днём Фрэнк держался, но ночью наступал период возвращения его прошлого. Мёрдоку казалось, он может слышать тяжелую, ритмичную поступь ног, обутых в армейские сапоги, прежде чем Фрэнк то скрежещет зубами во сне, то беспокойно ворочается, то вовсе — заплетающимся языком ругается и кричит, сразу после этого просыпаясь. Обыкновенно он выходил спустя пару минут, пил воду и предположительно смотрел в темноту за окном, молча выравнивая дыхание. В это время Мёрдок обычно демонстративно прикидывался спящим. Когда он просыпался утром, Фрэнк уже успевал что-то приготовить и вернуться обратно в кровать, где обычно шуршанием и ритмичным шумом выдавал себя за разминкой и упражениями. Иногда Мэтту казалось, он это видит. Видит, как руки и корпус поворачиваются, рассекая воздух. Видит, как Фрэнк сложен. Как отжимается. Как напрягаются одна за другой группы мышц, как он морщится и тянет носом воздух, когда заживающее ранение ноет от этого. Мёрдока пугало то, что от соседства с Фрэнком он начал испытывать странный сорт эмоционального напряжения. С одной стороны, он не мог не подкалывать его, чтобы держать его в тонусе таким образом, не позволять расклеиться. С другой — отлично осознавал, что уже начинает стараться, пожалуй, слишком сильно. Касл не идиот. На пятый день Мэтт чувствует, что у него стоит, когда он слышит упражнения Касла и чувствует отдачу по самому полу. Ритм, который мешает сконцентрироваться на пространстве, с которым он практически сроднился. – Блять, Фрэнк, тебе помочь чем-то, да?! Каждый день одно и то же, дай мне проснуться, Богом молю! – Мёрдок останавливается у дверного проёма в спальню и подпирает его плечом. – За завтрак спасибо, конечно, но... Он слышит, что Фрэнк поднимается с пола. Тяжело. В моменте Мэтт испытывает острый укол вины, тушуется. "Он не делает ничего дурного, просто разминается, это часть его реабилитации, какой же я жалкий ублюдок..." Касл привык к крикам. Привык к приказам. Именно поэтому он легко останавливается и жмет на стоп, раз сказали, что хватит. Он не понимает одного — почему Мэтт не сказал раньше, раз это настолько его бесит? Нахрена молчал? Он оборачивается, глядя на скособоченную фигуру в дверном проёме. Вроде, все в порядке... Кроме... Кроме того, что у Мёрдока пониже пояса хер. В стоячем положении. "Интересно, он сам-то чувствует? Что за чушь, наверняка... Он же не аутист!" – Красный, блять... Может это тебе помочь? – Фрэнк рявкает, приближаясь почти вплотную, интонационно призывая к ответу. — У меня, конечно, очень много вопросов, но и времени завались, и руки пока не прострелены! Он смотрит на то, как Мёрдок буравит его незрячим взглядом, напоминая ему туповатого, потерянного ребенка, впавшего в ступор от того, что его застукали за чем-то несанкционированным. Это злит его еще больше любой другой ответной реакции. – Всё с тобой понятно, Красный. И тут струсил. Опять всё решать мне, пока ты будешь корчить из себя хер пойми что. – ситуация кажется Каслу абсурдней некуда, но рука сама тянется к штанам Мёрдока. Мягкий, но плотный материал мнется под его рукой. От вынуженного допроса возбуждение Мэтта явно никуда не делось. Он открывает рот, морщится, выдыхает, как от удара. Тепло руки Касла оглушительно чувствуется даже через ткань штанов. У него слабеют и трясутся ноги, как будто это ему их к хуям прострелили, причём обе. "Зачем он это делает? Пошутить? Дерьмовая шутка..." Фрэнку тоже кажется, что это дерьмовая шутка, похожая, в общем-то, в очередной раз, на содержание его жизни в целом. В его касании нет никакой нежности, никакой ласки в действительности — один праздный интерес. Как далеко можно зайти, прежде чем у Мёрдока отрастут яйца и снова заворочается во рту язык, выталкивая наружу липкие и скользкие слова? Как он это умеет иногда, когда бесится и бесит. Но Мёрдок молчит, только лицо у него, будто лимона сожрал. Отчего-то Каслу становится жаль его, жаль, примерно как больное животное. "Кастрированное, блять." – Ты такой придурок, Красный. Скажи мне, ты на что рассчитывал, когда пришёл на меня орать с членом наперевес? – в голосе Фрэнка злоба почти отзвучала, почти отдрожала, как гитарная струна, фальшиво съезжает тон, он давится, похоже, тоже волнуясь. Ему невдомек, что Мэтт отлично чувствует участившийся пульс, усилившееся потоотделение, повышение температуры его тела. – Что у тебя встанет. И у тебя встал. Касл смотрит вниз, действительно убеждаясь в сказанном Мэттом и поражается прохаванности этого ублюдка. Получается, он только корчил тут невинность, а по факту провоцировал его? Фрэнку оскорбительно считать, что он настолько легко управляем. Поводок, на котором он держал самого себя в чужом доме, натягивается, трещит и рвется. Отняв руку от чужого паха, он берет замах и бьёт. Даже не в треть силы. Попросту так, чтобы было достаточно обидно. Звонко. До алеющего на щеке следа, видного через щетину. Мёрдок мог бы увернуться, но для него вопрос в другом. Он понимал с самого начала, что Фрэнка чесать за ушком бесполезно. Он знал и себя. Его рука редко чешет кого-то за ушком. Так что... Пощечина давит триггер, как педаль газа в пол, вынося Мёрдока на встречку. В ушах такой же звон и свист, словно эхо от удара Касла. Дьявол просыпается, мир перед глазами пульсирует красным, Мэтту чертовски весело от того, что он не отдаёт себе отчета в остальном. Теснит Фрэнка обратно к собственной постели. На одном инстинкте. Довольно мягко, но слишком откровенно настойчиво для того, чтобы это было смиренным и полупассивным. – Чего молчишь? Кроме глаз ещё и язык поломал? – Касла разматывает и накаляет и это ощущается буквально. Всё его солнечное сплетение под тонкой тканью майки и ладонью Мэтта бьётся и греется. – Какая разница, что я скажу? Тебе же плевать... – Откуда ты знаешь? Ты заебал со своими играми... – Фрэнк натурально собирает по крупицам собственное терпение и к хуям роняет полные его ладони. Быстро прошаривает руками по телу Мёрдока — оно тёплое, отзывчивое до ужаса, словно, пожелай, можно перепаять во что угодно. Скомкать этими самыми пальцами и превратить в какую-нибудь хитровыебанную инсталляцию, чтобы потом толкнуть её на Сохо. Чудовище внутри Мэтта торжествует. Это такая старая древняя игра на интерес. Завтра он, может, и посожалеет. Если вспомнит в деталях. Но лучше будет не вспоминать. И горячо попросить Бога тоже этого не делать. Фрэнк коротко выдыхает сквозь зубы. Как перед перебежкой. Как перед лобовой атакой. Скрип зубов, треск поводка. Дьявол слышит щелчок. Он не способен увидеть огонь, но чувствует его дыхание на уровне лица. Фрэнку проще представлять, что он посылает не Мёрдока с его рубашечками, тростью, шрамами и очками, не его, босым стоящего напротив в потрепанной домашней одежде, а Дьявола Адской Кухни. Поэтому... – Пошёл нахуй, Красный. – цедит он на расстоянии сантиметра от чужого лица, думает, что смотрит в маску, еще секунда и ударит в неё лбом, потянет за дебильные рога вниз. Приложит сраное ухмыляющееся лицо о собственное колено. Но Мэтт стоит напротив и пощечина разве что не стала краснее, Фрэнк шлёт нахуй и себя тоже, тянет вниз резинку его штанов, смотрит в лицо, пока грубо и развязно дрочит ему. Что-то на уровне того, как дрочил бы себе. Надеется что-то увидеть. Что-то, отчего ему стало бы хоть немного легче проделывать всё это. Визуально Мёрдок вообще не здесь. Если он не видит, почему спустя несколько фрикций пытается спрятать лицо? Касл перехватывает его за волосы, кусается, пытаясь то ли отрезвить, то ли совсем вывести из строя. – Ты этого хотел! Теперь только попробуй быть не здесь! Я знаю, как это происходит. Знаю слишком хорошо... – голос Фрэнка снова становится жестким, теряет любую нервозность и любую примесь, звучит примерно так, как металл по металлу. Он зачем-то думает, смог бы он так с Марией или нет. "Что за тупость, нет, конечно..." Тем хуже это для Мёрдока. Выносливого, привыкшего терпеть так, как будто ничего с ним не происходит Мёрдока. Фрэнку отчего-то хочется слышать, что он не молчит. Выбить у него из под ног почву, заставить потерять уверенность, заставить просить о чём-нибудь. Они коротко дерутся почти вполсилы, когда Мэтт невербально отказывается ложиться на кровать и ощущать Касла над собой. Несколько сухих полубеззвучных ударов, для обоих провалившихся в привычную пустоту молчания. Одеяло комкается, пока доведенный до какого-то концентрированного, состредоточенного исступления Фрэнк прижимает Мёрдока к кровати, передавливая дыхание. Ровно настолько, чтобы он попросту перестал беситься и протестовать. "Так ли он этого хотел? Неважно. Надо решить всё сразу и раз и навсегда..." – Я заставлю тебя скулить, как щенка, Красный. Как же ты, блять, пожалеешь... Не играй со мной! – Касл снова заводится, рычит в чужое ухо, смутно понимая, что добивается противоположного желаемому эффекта. Мёрдок скалится в ответ, кажется, еще чуть и захихикает, как чирлидерша, которой послал воздушный поцелуй прямо на матче капитан школьной команды. Ёбаный свет. Фрэнк раздраженно отбрасывает одеяло одной рукой, зажимает ладонью растянутый в улыбке, почти хохочущий дьявольский рот. "Это не Мёрдок. Не Мёрдок. Только его защитные механизмы..." Он упрашивает сам себя не пороть горячку, не делать ему больно, не вести себя как животное. Но поводок и ошейник остались в руках... Марии? На секунду у него перед глазами мелькают её руки, платье из какого-то итальянского магазинчика, купленное давным-давно на набережной, где они гуляли с детьми, загорелая ложбинка между грудей. Она вся пахла домом и спокойствием. Злость льётся на голову кипятком, глаза заливает пот, он даёт Красному подышать, почти сразу кусаясь и наконец слыша то, как он раздражённо шипит. Мэтт каждый раз, когда у него появляется время на очередную шалую мысль, хочет спросить у Касла, какую проблему с жизнью он хочет из него выгрызть. Но возбуждение так хорошо и запретно окрашивает его восприятие, что эти мысли отпадают с очередным воздействием. Он не то, что бы устал держать оборону... Разве держат оборону перед волной, когда приходят на берег перед бурей и волны вперемешку с песком плюются в лицо? Глаза закрыты. Пульс за 120. Точка плавления. Касл раздевает его спешно, не раздевается толком сам, спускает штаны, вдалбливается в него, зафиксировав на кровати. Мёрдок хотел бы открыть глаза и увидеть его бешенство. Как те, кто идут по рельсам навстречу поезду, могут несколько секунд наблюдать состав в анфас, прежде чем они уже ничего больше не наблюдают. Он пока еще молчит, чувствует, что кожа на губах треснула. Облизывается, внутренне празднуя вкус крови. Снова смешно. Их защитные механизмы переплелись друг с другом, но всё еще продолжают работать. Один смеется, второй — злится. Один приходит в бешенство, второй высмеивает. Касл жалеет, что ввязался в это. Жалеет, несмотря на то, что ему хорошо и свободно. Или именно поэтому. По его мнению, Мёрдок не заслужил терпеть его закидоны. Мёрдок — нет. Дьявол — да. И это единственное, почему он продолжает двигаться. – Давай, умник, скажи, что теперь чувствуешь! Охуеть как весело? Этого хотел? – Касл даёт несильный тычок Мэтту куда-то под ребра, надеясь, что он скомкается. Что подберется внутри и станет еще теснее. – Да. А чего еще от тебя ждать, Фрэнк? Такой себе ветеранский вальс... – Мэтт отвечает насмешливо, хрипло, с явной болью в голосе, чтобы в конце расхохотаться. Какой же мудила... Мёрдок закашливается от резкого ускорения темпа и глохнет от звуков всей этой возни. Неожиданно чувствует себя грязным, блаженно грязным, как во время изматывающей драки за минуту до того, как холодный рассудок вернется к нему вместе с осознанием, что он не убивает. – Что ты там говорил, Фрэнк? Мне стоит скулить? Но ведь из нас двоих ты — бешеная псина... Фрэнк понимает, что его разводят, как дитя, которому предлагают посмотреть на ничейных котят на заднем сиденье машины. Заставляет себя не свернуть Мёрдоку шею, хотя терпеть его выверты нет больше никаких сил. Мария обнимает его сзади и просит на самое ухо, щекоча его непослушной прядью, выбившейся из прически. "Тебе хватит, Фрэнк. Всё позади. Иди домой." Дует легкий весенний ветерок. Фрэнк упорно, словно пытаясь целенаправленно добиться чего-то, трахает Мэтта, Дьявола, все сраные призраки своего гнева до тех пор, пока тот не пытается отъехать от него на кровати. Очевидно, ему больно. Фрэнк двигается резче, мотает головой, словно пытаясь отделаться от наваждения. – Какая же ты сука, Красный! "Пойдем домой, Фрэнк. Я приготовила ужин, а дети уже спят. У нас есть время побыть наедине... Ты нужен мне. Нужен..." Голос Марии перекрывает стоны Мёрдока. Как-то само собой приходит осознание, что он ничем не отличается от его, Фрэнка, сына, когда тот упрямится. Но воспитывать его не является обязанностью Касла. "Домой, Фрэнк, домой..." Гнев снимает, как пыль с мебели. Так же чисто, как он снимает и сейчас любую цель на полутора милях, если по обстановке всё хорошо. Касл смотрит на кончающего Мёрдока и кончает сам, но не понесет это в дом. Это всё ничего не значит. И никогда не будет значить. Небо голубое, Мария умерла, Ему всё равно пора домой. Пора убираться отсюда. – Получил то, что хотел? Моя очередь. Сейчас я встану, оденусь, ты дашь мне рабочую трубку и пару сменных вещей. И упаси тебя Господь открыть рот. – Фрэнк звучит устало, но всё еще твердо. Мэтт думает о том, что Дьявол поиграл и с ним в этот раз. Он отчего-то понимает, почему Фрэнк уходит. Думает, что присмотрит за ним. У него никогда не было детей, но присмотреть за Каслом всё равно хочется. Все уходят, разве нет? Зря Касл просил его заткнуться — у Мэтта всё прекрасно с чувством уместности, он и без его реплик сохранял бы молчание. Что ему есть сказать? "Это я животное, Фрэнк" "Прости, что выебал, вместо того, чтобы просто помочь, Фрэнк" Он спокойно собирает Каслу сумку и кидает в нее одну из старых запасных трубок. Слушает, как он моется. Быстрее, чем готовит. Зачем-то кидает в один из карманов сумки пару обезболивающих и, подумав, пихает туда и свою аптечку. Фрэнк выходит из душа и спокойно, пусть и быстро собирается — привычка. Не фонит уже ничем, кажется, что ничего и не происходило, если бы сам Мёрдок не вонял сексом, их общим потом и адреналином, он бы тоже не вспомнил. Боль забывается быстро. Удовольствие еще быстрее. Фрэнк подхватывает сумку. У него нет дома, но есть дела. На пороге апартаментов Мёрдока полуоборачивается, словно что-то забыл, мнётся. – Спасибо, Мёрдок. Мэтт встаёт закрыть за ним дверь и еще долго слышит звук удаляющихся тяжелых шагов. Внизу Касл уже снова отчётливо хромает, хотя по лестнице спускался ровно. Если бы он увидел, что Мёрдок сейчас улыбается, наверняка бы его убил.