История одной жизни

Пролог. Расставить точки над «И».

      Здравствуй, читатель, кем бы ты ни был. Я не часто буду обращаться к тебе напрямую в этом рассказе, так что скажу сразу все, как есть. Не пытайся найти скрытый смысл в этой истории. Все, что я хотела донести, лежит на поверхности, а остальное зависит уже только от тебя. Чтобы было проще воспринять, постарайся не думать шаблонами, а лучше забудь на время все, что знал. Попробуй взглянуть на мир глазами ребенка, что смотрит на мир как на чистый лист.       Эта история не о человеке, но о жизни. Это не просто период от рождения до смерти, это нечто более глубокое. Возможно, к концу ты поймешь… Если только дойдешь до конца.       Пусть эта часть станет предупреждением. Откровенно говоря, эта история не для всех, далеко не для всех. В какой-то момент она может показаться жестокой или чересчур депрессивной. Но не делай поспешных выводов. На протяжении всего рассказа ты можешь не раз поменять свое мнение. Имей в виду: тут, как и в жизни, нет четкого разделения на чёрное и белое, добро и зло. Здесь ты сам решаешь, кому стать героем, а кому — злодеем. В каком-то смысле это даже не история, потому что в ней нет никакого глубокого посыла, специально заложенного автором. Это, скорее, пища для размышлений. Или же способ скоротать время. Или, может, поближе познакомиться с писателем, которому это пришло в голову. Опять же, лишь тебе решать.       Что ж, конец пролога уже близок. Теперь, завари себе чай, завернись в плед и устройся поудобнее. Желаю приятного времяпровождения. Знаю, в наше время никто не любит длинных вступлений…

Глава первая. Момент настал.

      В мире существует маленький, едва заметный, отрешенный от остального мира, островок под названием Винсан. Никто о нем не знает, кроме, конечно, его жителей. А все потому, что находится он между не самыми дружелюбными государствами. Где-то в небольшом проливе, что является границей этих великих держав, он теряется среди волн, словно маленький парусник, которому, казалось бы, не место здесь, однако именно здесь он и живет своей странной жизнью. Он не отмечен ни на одной карте мира, даже самой древней: он был стерт из памяти человечества лихими руками диктаторов. И не мудрено. Если что-то нельзя поделить, этого и не может существовать в нашем мире. Так и решили два враждующих государства.       Итак, маленький остров испокон веков находился между льдом и пламенем, молотом и наковальней, между двумя одинаково страшными монстрами, что никак не могли вдоволь наспориться. И на этом островке всегда была известна правда, которую могли не знать жители этих двух стран. С виду эти две державы не враждовали, всегда находились в согласии и гармонии, однако, как бывает сурова правда. Никто ведь даже уже и не помнит, с чего началась бесконечная война. А представьте, если б в этом был виноват один человек… Остался бы он незамечен?.. Однако, рассказ не о том. Несомненно, вы уже поняли, что этот островок был, в своем роде, уникален, поэтому и действия, происходящие на нем, повлияли на историю. Смешно получается, не находите? То, чего нет, изменило все…       В пасмурный день восьмого сентября в больнице Святого… кого-то (надпись уже давно стерлась) в палате под номером 49 скрипнула дверца. В белую, хорошо освещенную комнату зашел молодой человек в белом халате и с дымящейся керамической кружкой в руке. Он бесшумно подошел к больничной койке и откинул покрывало. Под ним лежала бледная девочка. Ее кожа была гладкой и холодной, словно мраморная плита. Тяжелые веки были опущены и не пропускали ни лучика света. Губы, синие и слегка розоватые, сомкнулись и разомкнулись. Девочка скорее походила на фарфоровую куклу, что была сломана неловким движением. На левой руке вдоль запястья к самому локтю проходила бордово-красная ровная, тонкая полоска, будто бы нарисованная. По плечам струились тонкие и безжизненные медные кудри, поредевшие со временем.       Рядом с койкой стоял небольшой круглый столик из светлого дерева. На нем находилась большая стеклянная ваза с завядшим цветком хризантемы. Рядом лежала толстая папка с огромным количеством листов разных размеров. Медбрат поставил кружку на стол, взял папку в руки и открыл где-то посередине, затем полистал немного и остановился на странице с бесчисленным количеством разнообразных подписей, принадлежавших разным людям. Он достал из нагрудного кармана халата такую же белую, как и сам халат, ручку и оставил на бумаге свою неповторимую подпись напротив сегодняшнего числа. К слову, подпись у него была очень необычная, по сравнению с остальными неаккуратными закорючками. Она отличалась плавностью и замысловатостью. Если бы она не была оставлена в медицинском журнале, а скажем, в какой-нибудь книге или блокноте, ее могли бы с легкостью принять за некий иностранный иероглиф или даже магическую руну. Однако в этом месте она теряла свою элегантность и загадочность посреди торопливо написанных строчек и неуклюжих по своему написанию букв.       Молодой человек в халате шумно отпил из кружки и мельком посмотрел на приборную панель, на которой каждую секунду вырисовывались чудные графики, состоящие из ломаных прямых. На момент его взгляд задержался на одном из экранов, но тут же перешел обратно в журнал. Там он еще что-то черканул ручкой и перевернул страницу. Поводив глазами по листу, он достал из левого кармана халата небольшие очки в черной оправе и, не отрываясь от чтения, надвинул их повыше на нос и еще раз взглянул на экраны. Там неизменно вырисовывались непонятные графики; периодически попискивала машина, измеряющая пульс.       Неожиданно, человек усмехнулся. Видимо, вспомнил что-то забавное. Уголок его рта немного дрогнул, но снова вернулся в прежнее положение. Сразу же после этого выражение лица медбрата сменилось на озабоченность. Он сдвинул брови и присмотрелся к одному из мерцающих дисплеев. Поправив очки, он начал нажимать на кнопки, расположенные рядом с экранами, что-то бормоча под нос. Чуть позже лицо его разгладилось, и он с улыбкой покачал головой, с умилением глядя на девочку, неподвижно лежавшую под тонкой тканью, что медленно поднималась и опускалась в такт дыханию, которое можно было различить на трубках, торчащих из ее носа.       Прошла минута, а может больше, но человек все так и стоял неподвижно, наблюдая за ней. Но тут в его правом кармане что-то загудело, и он, будто бы очнувшись от сна, вздрогнул и мигом выбежал из палаты, неловким движением уронив кружку со стола. Она со звоном ударилась о плитку и раскололась на две равные части. Ее содержимое медленно растеклось по чистой сверкающей на солнце белой плитке.       Тем временем, над койкой вышло едва заметное облачко пара из разомкнутых уст девочки, но она оставалась неподвижна, однако цветок, стоявший неподалеку, вдруг медленно поднял бутон, подставляя свои лепестки по-осеннему холодным лучам солнца, будто бы с усмешкой глядя прямо в глаза яркому светилу. Пожухлые листья тут же обрели былую яркость и свежесть, словно цветок только-только срезали посреди яркого осеннего сада. Даже стебелек, согнувшийся и размякший под тяжестью белой головки цветка, в миг окреп и выпрямился, будто обрел новые, никому не подвластные силы. Если бы цветок имел голос, он бы обязательно радостно воскликнул и запел во всю мочь, чтобы каждое создание на земле услышало эти возгласы и открыло для себя одну радостную весть, которую ждал весь мир. Казалось, если бы сейчас отключился весь свет и ушла вся жизнь, этот цветок засветился бы ярче звезд и прорезал во мгле путь всем живым и мертвым в этом небольшом мире. Так он казался молод и силен, словно был не маленьким цветочком в стеклянной колбе, а могучим деревом, расстилающим свои корни по всей Земле.       Но в комнате не было никого, кто мог бы оценить эту мощь и достоинство, кроме мирно спящей на койке рыжеволосой девочки. Знала ли она, что вокруг нее витает буря энергии, которую, кажется, можно поймать в кулак, стоит лишь протянуть руку? Изображения на мониторах задрожали. До этого периодичные аккуратные графики, вырисовывавшиеся на них, участились и вовсе стали хаотичными. Приборы усердно и натужно запищали, замерцали, и вдруг с громким хлопком погасли. Лужа на полу начала пузыриться и, казалось, вот-вот закипит. Лампочки в комнате так загорелись, что свет из окна теперь казался тусклым и невзрачным. Все в палате 49 загудело, зашептало, заскрипело, заходило ходуном. Но вдруг девочка, безмятежно лежавшая все это время, с шумом втянула воздух, да так сильно, что грудь ее надулась в несколько раз, спина выгнулась, а ноги и плечи напряглись. Все затихло: приборы снова включились и стали вырисовывать одни и те же ломаные, лужа безвольно растеклась по полу, лампочки погасли. И девочка с силой выдохнула, громко распластавшись на койке. Дыхание снова стало ритмичным, а кожа — холодной и белой. Мускулы расслабились и обмякли. Ничего не говорило о том, что было секунду назад. Только цветок, все так же гордо подняв головку, стоял, глядя на солнце с незримой улыбкой, и невинно молчал, будто утаивая что-то необычайно интересное.       В комнату вошла высокая худая девушка с серьезным и немного уставшим выражением лица. Из-за ее спины выглядывал тот самый молодой человек в белом халате. Он загадочно улыбался, пытаясь всячески подтолкнуть девушку вперед. Доктора подошли к панели и взглянули на мерцающие дисплеи. Девушка без интереса прошлась глазами по мониторам и взглянула на молодого мужчину с упреком. Его глаза тоже были устремлены на мониторы и лицо его с каждой секундой менялось. Сначала он смотрел сосредоточенно, потом с удивлением и тревогой. В конце он виновато посмотрел на девушку и развел руками. Она лишь вздохнула, покачала головой, повернулась и ушла в проем. Мужчина остался стоять и растерянно глядеть то на один монитор, то на другой. Потом он с досадой стукнул по столу, развернулся и уже хотел идти, но поскользнулся и с грохотом упал на пол, так что ручка выпала из кармана и укатилась под койку к стене. Громко выругавшись, он поднялся и вышел из палаты, захлопнув за собой дверь.       Пройдя по коридору, медбрат вышел к администрации. Он подошел к стойке, за которой сидела молоденькая черноволосая девушка в ярком синем платье.       – Привет, Кэтрин, – поздоровался молодой человек.       – Привет, Майк, – улыбнулась девушка. – Как дела?       – Не плохо, – ответил Майк. – Слушай, ты не могла бы вызвать уборщиц в 49-ую палату?       – Что случилось?       – Ничего особенного, просто надо лужу убрать.       Девушка тихо рассмеялась, покрывшись пунцовым румянцем.       – Конечно.       Кэтрин надела маленькие черные наушники-гвоздики, нажала на какую-то кнопку и проговорила в небольшой микрофон рядом с ней:       – Марта, дорогая, не могла бы ты подойти в 49-ую палату? Спасибо…       Девушка положила наушники, и, прищурившись, посмотрела Майку в глаза. Молодой человек встретил ее взгляд, и ему стало не по себе. Было видно, как он нервничает и в момент краснеет.       – Что? – недоуменно воскликнул Майк.       – Зачем ты пришел? – хитро спросила девушка.       Майк уже раскрыл рот, чтобы оправдаться, но Кэтрин его опередила:       – Ты мог и сам вызвать персонал. Ты же знаешь, что в каждой палате есть специальная кнопка.       – Да, я… Эм…       – Зачем ты пришел? – настаивала Кэтрин, будто бы испытывая его своим взглядом.       – Ладно, – сдался Майк, – я хотел поговорить кое о чем.       – О чем же? – удивилась Кэтрин.       – В палате 49 происходят какие-то странные вещи…       Девушка наклонила голову, будто бы пытаясь понять, правда это или нет. А молодой человек перед ней продолжал, явно в нетерпении поделиться чем-то очень интересным:       – С утра я как обычно делал обход: проверял состояние пациентов, снимал показания приборов. Все вроде как обычно, но вот я подошел к палате 49. А ты же знаешь, там девочка в коме лежит уже несколько лет.       – Десять, – уточнила Кэтрин.       – Да. Ну, так вот, я как обычно зашел, думаю: поставлю подпись и пойду. Открываю журнал, расписываюсь и вдруг мельком смотрю на монитор кардиограммы.       – И что? – непонимающе вопросила Кэтрин.       – Я тебя уверяю, – Майк перешел на шепот и наклонился, – приборы показывали, что девочка просыпается.       Кэтрин вскинула брови.       – Правду тебе говорю, – продолжал Майк, – пульс и дыхание участились, да так, как будто она бежала. Кроветворение и обменные процессы тоже пошли, как сумасшедшие. Смотрю, а девочка сама дышит и даже сглотнула раз.       – Ты сказал Виктории?       – Конечно, тут же побежал за ней. А возвращаюсь, вижу вдалеке, как раз в ее палате свет такой яркий. Только вот когда мы с Викторией зашли, ничего уже не было: приборы опять показывали кому, а свет погас.       – Я так и знала, – усмехнулась Кэтрин.       – Ты что? Не веришь мне? – обиделся Майк.       – Так я тебе и поверила, что девочка вот уже десять лет лежит в коме, а сегодня, как ты решил наконец выйти на работу, она просыпается.       – Зачем мне, по-твоему, врать?       – Да, много зачем: чтобы пораньше с работы уйти или меня удивить…       Девушка загадочно подмигнула, но Майк, казалось, этого не заметил. Он лишь смотрел куда-то в стену и молча хмурился.       – Нет, ты не понимаешь, она и правда проснулась! – воскликнул вдруг он.       – Майк, иди займись делом, мне нужно работать, – разочарованно вздохнула девушка.       И словно в подтверждение ее слов, в больницу зашла пожилая женщина, закутанная в платок. Майк тяжело вздохнул и, развернувшись, поплелся обратно к коридору.

***

      Сегодня луна взошла рано, очень рано. Еще не было восьми, когда ровный белый диск выкатился из-за горизонта, разрезая непроглядную темень. Благодаря этому спутнику, многие сегодня нашли верную дорогу. Некоторые, ложась спать, забыли проклясть в очередной раз этот мир, любуясь ею. Сегодня кто-то споткнулся, не дойдя до дороги, прямо перед проезжающим мимо автомобилем, из-за того, что засмотрелся на ночное светило. Она действительно была прекрасна. Перед ней затмевали самые красивые в мире цветы и животные. Ни одно облако или птица не смогли осмелиться заслонить ее или даже бросить тень. Даже в самых густых зарослях лесов деревья будто расступались перед светом, давая ночной царице омывать своими лучами землю и все, что на ней находится и растет. В эту ночь всем казалось, что взошло новое солнце, ничем не уступающее прежнему. Сердца многих людей наполнились надеждой и добротой, сегодня все почувствовали себя немного свободней и легче. Многие трудности и проблемы вдруг померкли и стали совершенно незаметными. В эту ночь невозможно было заметить ни одну более-менее привлекательную мелочь, и даже некоторые громкие события затихали, будто бы боясь спугнуть или потревожить луну.       Вот никто и не заметил, как в палате под номером 49 у маленького человека открылись глаза. Из-за чуть прикрытого окна тот самый чистый лунный свет взобрался на скрипучую койку и аккуратно погладил девочку по щеке, будто проговорив: «Вставая, милая, уже пора, момент настал!» Если бы кто-нибудь это увидел, то наверняка бы обомлел от восхищения. Из плотно сомкнутых век заструился яркий свет, заставив их открыться миру, а сами глаза отливали чистейшим золотом. Однако прошла буквально секунда, и огонь погас, не успев разгореться. Глаза потемнели, превратившись в темный янтарь. Девочка потянулась руками к лицу и вдруг поняла, как сложно ей двинуться. Тело упорно не хотело слушаться, отказывая даже в самых простых действиях. Превозмогая боль, она дотянулась до носовой трубки и медленно ее вытащила. Вздохнув полной грудью, она почувствовала, что ей стало значительно легче. Избавившись от остальных трубок, датчиков и проводов, она почувствовала необычайную легкость в затекших конечностях. Теперь ее тело наливалось приятным теплом, которое подталкивало ее вперед, и назад, и вправо, и влево и во все стороны, куда бы она ни посмотрела. И вот она села на койке, опустила босые ступни на такой же белый и холодный пол и встала на ноги, что казались ватными. Первый шаг дался труднее всего. Не удержавшись на ногах, она чуть не упала, но вовремя ухватилась за стол. Однако на нем что-то пошатнулось. Стеклянная ваза опрокинулась на бок. Холодная вода разлилась по всему столу, капая с краев. Сама ваза покатилась прочь и со звоном упала на плитку. Осколки разлетелись по всему полу и засияли словно самоцветы в свете прекрасной луны.       Девочка встала на ноги, которые не очень-то чувствовала и увидела этот свет, струящийся сквозь матовое стекло и расстилающийся по полу. Она подошла ближе к окну и выглянула наружу. Луна полностью обратилась своим ликом к девочке, играя в ее волосах белыми лучиками. Глаза девочки округлились и, казалось, снова загорелись. Она подходила все ближе и ближе к окну, ступая босыми ногами по осколкам, но ни капельки не замечая этого. Белая рубашка, болтающаяся на тонком теле девочки, и рыжие локоны заколыхались на ветру, что проникал в комнату через открытое окно. Внезапно, свет сформировался в четкий луч и теперь светил куда-то за спину. Девочка обернулась. Луч аккуратным кружком указывал на дверную ручку на входе.       Без всяких проблем девочка покинула палату и медленно зашагала по коридору. Слева и справа было еще множество палат, из которых исходил слабый свет. Лампочки, висящие вдоль стен и на потолке, периодически подрагивали, когда рядом слышалось тихое шлепанье босых ног по полу. Девочка внезапно поняла, что нестерпимо хочет пить. Она продолжила идти, в некоторых местах сворачивала и заходила в тупики, но коридоры были совершенно пусты. Иногда с потолка сыпалась штукатурка. Можно было подумать, что в здании нет людей: вокруг стояла гробовая тишина. Каждый шорох, даже самый тихий, раскатывался по этажу гулким эхом. Девочка шла и разглядывала рамки, висящие на стенах. Где были детские рисунки, где распечатанные картинки из каких-то мультиков. В какой-то момент она закрыла глаза и легким движением дотронулась до стены. Продолжая беззвучно ступать, она терпеливо шла вперед, скользя кончиками пальцев по шершавой стене.       Так она бродила еще долго. Иногда ее пальцы проскальзывали по пластиковому покрытию дверей и окон в палаты, которые, впрочем, всегда были занавешены изнутри. Иногда рука уходила в пустоту, тогда маленькое существо поворачивало вслед за стеной. В один момент среди душного воздуха она услышала слабый ветерок. Невольно открылись глаза. Перед ней коридор заметно расширялся и расходился на четыре. Из одного ответвления, как раз напротив, исходили свежие дуновения. Девочка пошла прямиком туда. Там находилась служебная лестница с низкими и частыми ступеньками. Аккуратно ступая, девочка направилась вниз. С каждым шагом ветер становился все сильнее и скоро уже трепал девочку за волосы. Прошло совсем немного времени, как она вышла к широкой площадке. Справа находилась большая стеклянная дверь, из которой и скользил по полу холод. А прямо посередине стояла большая круглая стойка, за которой сидела темноволосая миловидная девушка и усердно барабанила пальцами по клавиатуре, склонившись к монитору.       «Извините, вы не могли бы мне помочь? Мне очень хочется пить,» – хотела сказать девочка, но губы не разомкнулись и язык запутался сам в себе. Как долго она молчала? Настолько долго, что теперь вместо слов из ее горла вырвалось лишь невнятное мычание. Девушка заметно вздрогнула, явно не ожидая чьего-то голоса, а если точнее, звука в это время. Она провела легкой рукой по уставшим глазам и обернулась на источник. В следующий миг у нее отвисла челюсть. Она еще раз протерла глаза и уставилась на маленькую девочку в нескольких метрах от нее.       – Не может быть! – вскрикнула она, и ее голос разнесся гулким эхом по всем коридорам большого здания больницы. Ее голос проник и за тонкую стеклянную дверь и умчался куда-то вперед по сырым улицам города, разнося скрытую в себе великую весть. Недалеко от этого места кто-то повернул голову прямо в сторону здания, будто ожидая этого возгласа очень и очень давно: и вот наконец момент настал!

Глава вторая. Элис.

      Сколько лет мы живем, не осознавая для чего… А сколько живем после этого, усердно размышляя над этим воистину непростым вопросом. Так вот, это все не важно. Незачем думать над тем, что уже совершено. Не выяснили причину своего необдуманного поступка? Так пусть это останется тайной. Не смогли извлечь правильный вывод? Сомневаюсь, что теперь сможете. Это говорю вам я, тот человек или, если угодно, то существо, которое не помнит, что было раньше, кто я, зачем я здесь и что за этим последует.       С тех пор, как я проснулась, у меня было много причин подумать над этими немаловажными вещами. Но что толку? В чем смысл думать, если ничего не помнишь? Нет, я не сдалась. Я все еще пытаюсь, хотя скорее надеюсь что-то вспомнить, потому что я даже не понимаю, зависит ли это от меня. Зависит ли хоть что-то от меня? И вот я снова и снова прихожу к тому, зачем я здесь. И я не знаю… Или не помню…       Однако все, что я успела понять за этот недолгий срок своего бодрствования, так это то, что никому, абсолютно никому здесь нет дела до моих внутренних переживаний. Каждый день ко мне приходит множество людей, кто-то меня проверяет, кто-то проверяет эту кучу приборов вокруг меня, а кто-то пытается со мной говорить. Я их не понимаю. Вроде бы я знаю этот язык, знаю эти слова, но смысла в них как будто нет. Однако страннее всего то, что среди них есть один человек, которого я спокойно могу понимать. Он говорит на том же языке, что и они, но его слова при этом что-то значат.       Его зовут Майк. У него красивые зеленые глаза. А еще у него приятный голос. Он сразу показался мне знакомым, но откуда я могу его знать? В любом случае, я не помню. Майк рассказал мне, где я нахожусь. Они называют это больницей. Здесь лечат детей с разными проблемами. Эти люди в белой одежде помогают им «встать на ноги». Я не до конца понимаю смысла этой фразы, но Майк вполне ясно до меня донес, что эти люди в белом хорошие и не желают мне зла. Он часто рассказывал разные веселые истории, иногда показывал картинки с какими-то предметами. Говорил, что это как-то должно помочь мне вспомнить прошлое. Машина, рюкзак, вода, грязь, фонарь – нет, я ничего из этого не помню. Мне было жалко огорчать Майка: он пытался мне помочь, а я ничего не могла сделать и лишь качала головой, когда он показывал снова и снова одни и те же картинки. Но он, казалось, никогда и не огорчался, лишь продолжал рассказывать забавные истории.       Однажды он пришел ко мне с каким-то странным выражением на лице. Его брови были сдвинуты так, что между ними пролегла глубокая складка. Губы были плотно сомкнуты и растянуты в кривую линию, а глаза будто бы померкли и, кажется, стали темнее. Я еще не испытывала такую эмоцию, которая отражалась на его лице, со времени моего пробуждения, но хорошо ее знала. Это была грусть. Сейчас, когда я не помню ничего из прошлого, мне сложно понять, почему люди испытывают это чувство. Почему люди грустят? Что заставляет их мыслить по-другому, видеть по-другому мир?       – Представляешь, меня Кэтрин бросила, – сказал он каким-то другим, не его голосом, сев на край кровати.       Я хотела помочь ему, как он помогал мне, но я не знала, как это делается. Я не знала, каково это, испытывать сильные эмоции. А еще я не знала, какая у него проблема. Кто такая Кэтрин? Он никогда не говорил о других людях. Что это за человек и что он ему сделал?       – Мне иногда кажется, что меня никто не понимает.       Он посмотрел на меня серьезными и немного страшными глазами.       – Только ты, Элизабет, только ты меня понимаешь…       Что-то в его словах меня задело, и я точно понимала что. Элизабет… Я не знаю, кто она… Это меня пугало. Но еще больше пугало то, что я не понимала, с кем он все это время говорил. Кого я слушала? И к кому на самом деле относились эти слова? Я не знаю. Но я точно знаю одну вещь. Я не Элизабет. Мое имя Элис, и никто не вправе его отнять. Не спрашивайте, откуда я его знаю. Я просто знаю, и я в этом твердо уверена.       Похоже, я впервые испытала сильную эмоцию, но я не знаю, как она называется: не уверена, что у нее вообще есть название. С этого момента все пошло «наперекосяк», как однажды выразился Майк. К слову, я почему-то перестала понимать его. Теперь его слова не значили для меня ничего, также, как и слова других существ вокруг меня. Вскоре Майк исчез. Я не знаю, что с ним стало: он просто перестал ко мне приходить. Я испытала новое чувство. Оно называется одиночество. Оно мне знакомо. Наверное, я часто его испытывала. Не скажу, что это плохое чувство, скорее просто непривычное. Однако, я стала замечать некоторые вещи, на которые раньше не обращала внимания.       Оказывается, день длится гораздо дольше, чем я думала. За день некоторые люди успевают переделать огромную кучу вещей. И вообще, люди постоянно куда-то бегут, торопятся, как будто от этого зависит их жизнь. Я вдруг поняла, что каждый день удивительно похож на предыдущий. Когда восходит солнце, люди поднимаются и куда-то идут, что-то начинают делать, а потом снова куда-то идут и снова что-то делают. И, кажется, совершенно не важно, что они делают, потому что после этого они снова куда-то пойдут и снова что-то будут делать. А самое главное, их как будто вовсе не волнует, что они делают и зачем, просто идут и идут. А что если они вдруг остановятся, и не чтобы что-то делать, а просто так? Но получается, что это невозможно. Ведь если просто перестать идти, то будешь стоять, а если упадешь, будешь лежать. Тогда я поняла, что ничего не делать – невозможно, это все равно, что перестать существовать.       Еще я поняла, что все живое в мире стремиться к свету. Растения, животные и даже люди. Лишь немногие из них живут во мраке. И этого я не могу понять. Я не понимаю, чем страшна темнота. Лично мне она кажется ничуть не хуже, чем свет. В какой-то мере она даже прекрасней. Темнота умеет хранить тайны, и делает это в миллион раз лучше, чем кто угодно. А еще мне нравится ее сестра — тишина. Я заметила, что люди иногда делают невероятные вещи, лишь бы только ее нарушить. Темнота и тишина – вот самая редкая вещь в этом мире. И никакие сокровища не сравнятся с ними. Немногие могут их создать, и еще меньше людей могут их сохранить.       Люди, вообще, странные существа. Возможно, самые странные во всем мире. Они постоянно хотят сделать что-то лучше, но зачастую делают все, чтобы этого не случилось. Они, оказывается, совершенно разные, в отличие от цветов и звезд, которых, кажется, так же много или даже больше, чем людей. Люди различаются буквально во всем: цвет волос и кожи, рост, форма лица, цвет глаз. Они по-разному двигаются, по-разному говорят: кто-то громче, кто-то тише, кто-то быстрее, кто-то медленнее. У всех свой собственный ритм, тон, тембр и набор эмоций. Насчет последнего я заметила еще одну очень странную вещь. Часто люди боятся показывать много эмоций. Они смущаются и злятся, когда выпускают «лишнюю» эмоцию. Мне пока что этого не понять: я еще не обуздала всех эмоций и не могу сказать, какие из них «лишние» и почему. Все это очень странно.       Чем больше я наблюдаю за людьми, тем больше вопросов у меня появляется, но тем больше я их понимаю. Я заметила, что есть несколько слов, которые они используют чаще всего. Одно из таких слов: «наверное». Оно мне сразу понравилось. Этим словом можно выразить сразу много эмоций и много значений. А самое главное, это слово делает речь человека правдивее. Я не раз замечала, как люди, произнося это слово, делают какой-то знаковый жест: морщат глаз, наклоняют голову или пожимают плечами. Собеседник всегда отвечает на этот жест: кивает, поджимает губы, вскидывает брови или глубоко вздыхает. Как много значений и оттенков имеет это слово. Достаточно переставить его из конца фразы в середину и все поменяется.       Есть другое слово: «нет». В отличии от «наверное» оно мне совершенно не нравится. Часто, когда его используют, я вижу на лицах людей жестокость, отчаяние и безразличие, а однажды я даже увидела слезы. Тогда я поняла, что может хватить лишь одного слова, чтобы сломить человека. Тогда я задумалась: Сколько людей на свете? Сколько слов они говорят? И сколько из этих слов тех самых, что способны сломать чужую жизнь? Но самое главное то, что не сами слова ранят, а смысл, заключенный в них. Он может быть разным и по-разному может подействовать. Наверное, потому я так долго не понимала слова людей. Я просто не понимала самих людей, не понимала, какой смысл они могут вкладывать в слова. Мне понадобилось много времени, чтобы понять, что они говорят: теперь осталось понять, что они имеют ввиду. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь понять их полностью.       А дни все шли своим чередом. Каждое утро, ровно в восемь часов, ко мне в палату заходила медсестра, чтобы разбудить, но в этом не было нужды. Я не спала. Никогда. Все говорили, что это плохо, что я больна. Но я не больна — я бы почувствовала. Разве не это значит болеть? Разве не сам человек определяет, когда он болен, а когда нет? Но как бы мои домыслы не казались правдивы, никто им не верил. Я поняла еще одну вещь: человек склонен сомневаться во всем, что он не может сказать точно. Вместо того, чтобы поверить и рискнуть, он лучше спросит кого-нибудь другого, а если спрашивать некого, то просто опустит руки и не будет ничего делать. Это еще одна загадка в мою и без того уже безмерную кучу загадок.       Однако приходилось смириться и принять чужую точку зрения. Я пыталась спать. Честно, пыталась. Но каждый раз, как я закрывала глаза, вместо темноты я видела свет. Это был свет луны. Он необычайно красив. В моменты, когда я подходила к окну и заглядывала за темную занавеску, и мой взор падал на белоснежный диск или изящно-изогнутое перо, для меня время переставало существовать. Мне становилось все равно до тайн, загадок людей и утерянных воспоминаний. Мне было для чего существовать и без них. Мне хватало этого небольшого кусочка неба, где луна, чернота, звезды и все. Но наступал день, все это исчезало и прощалось со мной до следующей ночи. Я ложилась в кровать и закрывала глаза и лежала так до тех пор, пока не чувствовала чью-то теплую человеческую руку на своем плече.       Обычно это была Кристен. Она, как раньше Майк, заботилась обо мне и помогала. Но она совсем не была похожа на Майка. Она не рассказывала смешных историй и редко смеялась. Все, о чем она говорила, каким-то образом касалось моего лечения. Кристен постоянно твердила о том, что я должна вспомнить случившееся. Целыми днями она показывала мне одни и те же картинки. Я их уже выучила наизусть: машина, дом, лужа, платок, вода, фонарь, птица, дерево. Некоторые из этих картинок когда-то показывал Майк, но он хотя бы понимал, что я не могу просто так вспомнить. Он понимал, что картинками память не вернуть. Поэтому он просто давал мне взамен памяти другую жизнь, которую я проживаю прямо сейчас. Кристен же то ли не хотела понимать этого, то ли всерьез думала, что это как-то поможет.       Я не знала, что чувствовать по отношению к ней. Как бы она меня ни изнуряла своим постоянным пребыванием со мной, мне хотелось ее понять. У Кристен был необычный характер. Необычен он был тем, что постоянно менялся, и менялся кардинально. Один день она была серьезной, один другой – печальной, третий – саркастичной и так по кругу. Иногда мне казалось, что она меня вовсе не замечает. Вроде бы как всегда показывает скучные черно-белые картинки, что-то спрашивает. Я как обычно пожимаю плечами, она кивает в ответ, но взгляд у нее такой пустой и направлен в никуда, сквозь меня, сквозь весь этот мир. В эти моменты мне очень хочется знать, о чем она думает. Мы смотрим друг другу в глаза. Не знаю, что она видит в моих, но я в ее больших серых глазах вижу лишь пустоту, а что за ней скрывается – тайна.       Бывают дни, когда она совершенно не в духе. Благодаря этим дням я полюбила приемы пищи, в которых хоть вижу не больше смысла, чем во сне, но которые помогают мне отвлечься от надоевших картинок и унылого голоса Кристен, который начинает мне напоминать скрежет вилкой о фарфоровую тарелку. Да, это сравнение пришло ко мне как раз за одним из приемов пищи. Я раньше не замечала, что вся столовая наполнена этим звуком, пока не поняла, что голос Кристен не в моих ушах, а повсюду.       Однако, при всей моей честности, я не могу назвать Кристен плохим человеком. Иногда мне даже становиться ее жалко, насколько это, конечно, возможно в моих обстоятельствах. Так и проходила моя жизнь. Утро, осмотр, завтрак, картинки, лекарства, обед, картинки, ужин, картинки, мытье, картинки, отбой. Я была благодарна ночи, за время, которое наконец могла провести один на один со своими мыслями. Когда солнечный свет скрывал за собой луну, ночь и звезды, мне не оставалось ничего другого, кроме как ждать перемен. Ждать и ждать. И снова ждать. Но я была терпелива, в отличие от Кристен. И мое терпение было щедро вознаграждено.

***

      Это был холодный дождливый день. Прошел уже месяц моего пребывания здесь. За это время я много узнала. Но вопросов у меня все равно было гораздо больше, чем ответов. Луна уже начала пропадать. Я в этот момент размышляла над тем, каково это — быть птицей. Я представляла себе полет. Бьющий в лицо ветер и холодный отблеск звезд на крыльях, бесконечная синева с воздушными белоснежными облаками…       В этот момент раздался короткий, едва заметный щелчок позади меня. Я уже успела за это время его запомнить. Этот щелчок с настенных часов означал, что уже восемь и пора «вставать». Я нехотя отвернулась от манящей темноты ночи и неспешно направилась к своей кровати, считая про себя. Один, два, три… Обычно Кристен приходит через двенадцать секунд после щелчка. Семь восемь, девять … Я накрылась еще жестким от крахмала одеялом и закрыла глаза. Двенадцать… Тишина. Я продолжила считать. Пятнадцать, шестнадцать… Но вот я уже дошла до тридцати, а скрипа дверной ручки все не было. Я аккуратно открыла глаза и беззвучно села на кровати. Что бы это могло значить? Я подождала так еще секунд двадцать, напряженно вслушиваясь в тишину. Ни шагов, ни шелеста хлопкового халата: только равномерное тиканье часов. Я встала на ноги и, уже ничего не опасаясь, подошла к двери. Мне было любопытно. Почему это сегодня не как вчера? Я взялась за ручку двери. Раздался знакомый скрип. Дверь отворилась. Я вспомнила свой первый день пробуждения. С того момента ничего не изменилось. Все тот же темный пустынный коридор, те же картины на стенах, те же двери в палаты. Немного постояв на пороге, я все же решилась шагнуть вперед. Мелькали образы недавнего прошлого. Это было так странно. Казалось, это было так давно, я была совсем другой, и все же как-то так получилось, что я снова иду по этой дороге. Вот я дошла до той развилки, после которой шла уже с закрытыми глазами, но в этот раз я повернула в другую сторону и уверенно пошла вперед. Не знаю, что меня толкало в этом направлении, но отчего-то мне казалось, что я знаю, куда иду, хотя раньше точно никогда не ходила этим путем. Я смотрела на таблички над дверями и что-то в них искала, но что, было трудно сказать. Я шла, гонимая инстинктом, неведомым мне, но точно истинным. Коридор все не кончался. На третьей развилке я уже потерялась в пространстве и не могла точно сказать, где я относительно своей палаты, но я продолжала идти, одержимая странным желанием. Мне казалось, что я иду прямо к ответу. Ответу на все мои вопросы. И мне было нечего терять. Я нуждалась хоть в какой-нибудь подсказке.       Внезапно я остановилась. Это было весьма удивительно для меня, как будто в самом деле не я управляла собой, а что-то иное, кто-то иной. Я внимательно всмотрелась в табличку над дверью, напротив которой я остановилась. На ней было написано: «Палата №21, Пациент: Сара Эйвин». И еще в нижнем правом углу были три большие красные буквы: «ЗДП».       Сара Эйвин… Кто же это?       Я уже взялась за ручку двери, как именно в этот момент на меня нахлынула волна сомнений. Должны ли за этой дверью быть ответы, которые я так хочу найти? Может там лишь еще больше загадок? Иногда ведь догадки — это всего лишь догадки, ничего больше. Я внезапно так хорошо стала понимать людей, все их сомнения и тревоги. Но это был лишь момент…       Нет! Мои догадки, если не станут ответами, обратятся в ничто, но догадками они не останутся. Сейчас или никогда… Хм, не такое уж плохое слово: «нет».       Я повернула ручку, дверь открылась с небольшим скрипом. Я тут же почувствовала множество разных запахов: от лекарств, духов и моющих средств. И резкий запах спирта. Эта палата отличалась от моей. В ней не было окон. И вообще, казалось, что ничего не было. На противоположной стене можно было разглядеть прибитую к стене койку, хотя это было сложно. Повсюду был яркий свет, который казался еще ярче, отражаясь от идеально-белых и гладких стен. На фоне ослепительного белого я не сразу заметила человека, стоящего в дальнем углу.       У нее были длинные светлые волосы, настолько спутанные и сухие, что походили на солому. Ее чересчур белая кожа сливалась с тонкой рубашкой на костлявом теле и вообще со всем в этой комнате. Девочка обернулась на скрип двери. Я заглянула ей в глаза. Сложно было не заметить их на бледной коже: они были темными, но не жесткими, как бывают у взрослых людей, а мягкими и теплыми, как топленый шоколад. Некоторое время мы просто смотрели друг другу в глаза. И мне казалось, что от моего вида ей становиться очень хорошо, как будто она узнала меня. Но мой ларец с воспоминаниями так и не отворился. В какой-то момент девочка резко изменилась в лице. Ее мимолетное счастье в миг улетучилось и уступило место испугу и тревоге.       – Как ты тут оказалась? Тебя здесь не должно быть! – воскликнула она, совершенно не скрывая страх.       – Уходи! Быстрее! Тебя не должны увидеть…       Она схватила меня за руку и начала выталкивать из палаты. Как только я почувствовала ее холодные пальцы на своей коже, внутри меня что-то зашевелилось. Перед глазами появились тысячи образов, и все они сменяли друг друга, так быстро, что я не могла различить ни одного. Все слилось в бурю цветов. Перед глазами поплыло. Но вот, раздался громкий хлопок. Прямо перед моим носом закрылась дверь. Я уже не могла увидеть того необычного человека, как не могла вернуть и образы.       В этот же момент в коридоре раздался оглушительный вой сирены. Повсюду послышались крики, хлопанья дверьми. Из палат выглядывали дети в белых рубашках с заспанными лицами. Что-то внутри меня отчаянно кричало, заглушая остальные звуки: «Беги!». Это был зов другого существа во мне, того, что привел меня сюда. Как и тогда, я ему подчинилась. Не знаю, какой дорогой я бежала. Кажется, я несколько раз закрыла глаза. Но мне не было страшно: я знала, что существо внутри меня приведет к цели, как привело тогда к палате той девочки. Вот уже и сирена замолчала, вместо детских криков послышались тревожные голоса взрослых. Вдали я различила небольшую толпу людей в белых халатах. Они стояли около одной из палат, дверь которой была открыта настежь. Не уверена, что я почувствовала страх или хоть малейший признак тревоги, когда разглядела на этой двери знакомую табличку: «Палата №49, Пациент: Элизабет Карсон». Да, это я была создателем хаоса…       Хотя нет. Это была Элизабет. Только вот попробуй теперь объясни этим людям, что я и она не один человек…

Глава третья. Элизабет.

      – Спасибо, Виктория, можете идти…       Никогда, наверное, не пойму взрослых. У них какая-то слишком сложная жизнь. Сколько правил в одних только разговорах. Постоянно только и слышу отовсюду: «Здравствуйте», «Пройдите», «Пожалуйста», «Не стоит», «Благодарю». Зачем им такая поставленная речь? Может, это только здесь так принято? Не могу себе представить, чтобы все всегда и везде так разговаривали. То ли дело дети. Слышал ли кто-нибудь о правилах речи у детей? Или хотя бы просто о правилах? Их нет. Может быть, поэтому ими так просто управлять? Если задуматься, то все эти правила, нормы, морали – все идет от взрослых. Создавая правила, они подчиняют им других и себя… Или, может, только других? Согласитесь, гораздо проще управлять тому, кто первый придумал правила. Ведь остальные, кто привыкли жить без них, не смогут ему возразить, потому что его не в чем обвинить, если нет правил. Так кто же это был? Кто первый создал правила? Кому мы прямо сейчас подчиняемся? И есть ли вообще такое существо? Если есть, то кто это и что он сделает, если мы перестанем подчиняться? А если нет, то зачем мы вообще следуем правилам? Может, люди боятся, может, они верят в то, что правила создают порядок, хотя лично я считаю это чушью, но, думаю, ответ гораздо проще: люди об этом не задумываются, а если задумываются, то ненадолго. Им проще идти по уже известной дороге, чем соваться в неизвестность. Да и зачем это делать, если все и так хорошо?       Иногда я завидую людям, тому, как они мыслят. Все так просто, заурядно. Может, когда-нибудь я буду думать, как они. Трудно сказать, хорошо это будет или нет. С одной стороны, мне точно станет проще жить: я перестану думать о вечных проблемах жизни и проблемах людей в частности. Но с другой стороны, все станет так просто, так обыденно, как и мысли…       – Здравствуй…       Я уже и забыла, что нахожусь не одна в этой просторной и оттого пустой комнате. За широким столом напротив меня сидел мужчина, лет сорока, если судить по телосложению, по живости кожи и волос и по голосу. Однако если заглянуть ему в глаза, хочется сказать, что ему гораздо больше. Не знаю откуда, но мне знаком этот взгляд. Он серьезный и, в то же время, бесконечно добрый, а еще он грустный и задумчивый. По-моему, я не так давно видела похожие глаза. Может в зеркале, а может где-нибудь еще…       – Меня зовут доктор Аркенс. Но ты можешь звать меня просто Стивен.       Какие же все-таки интересные у него глаза: серые с зеленым отливом…       – А ты, если не ошибаюсь, Элизабет Карсон…       Он замолчал и устремил на меня долгий взгляд. Чего он ждет? Я должна ответить? Но он не задал вопроса…       – Могу я звать тебя Элизабет?       Вот именно на этот вопрос я совсем не хочу давать ответ. Мои ладони как-то сами собой сжались в кулаки. Это гнев? Но я не чувствую злости, скорее растерянность или, может, грусть. Я все время думала о людях, о том, какие они странные. А что я знаю о себе самой? Я ведь даже не могу назвать своего имени.       – Я не знаю, – ответила я честно.       В этот момент человек напротив меня… то есть Стивен, наклонил набок голову.       – В каком смысле?       Я вдруг поняла, что до этого ни с кем здесь не разговаривала. Даже с Майком. Все постоянно говорили со мной, а я с ними – нет.       – Я не думаю, что это мое имя.       Стивен смутился. Я смотрела на него, не отрывая взгляд, а он, видимо, все не мог понять, правду ли я говорю. Я вроде бы уже говорила о том, что люди склонны сомневаться во всем, им нужны доказательства, факты, только вот беда в том, что не на все в мире есть свое доказательство.       – Что ж… – наконец сказал он. – И какое же твое имя?       И тут уже я смутилась. Никто ни разу меня не спрашивал об этом. И я не придавала значения, все просто называли меня Элизабет. А какая мне разница? Пусть называют, как хотят. Но сейчас кому-то вдруг стало небезразлично то, что я думаю.       – Элис, – тихо сказала я, пробуя это слово на вкус, а потом добавила громче. – Мое имя Элис…       Стивен снова стал меняться в лице. Его брови почти сомкнулись вместе, и заиграли желваки. Любой мог бы испугаться такого лица, но мне было не до этого. Я впервые произнесла вслух свое имя и неожиданно почувствовала такую свободу и силу. Теперь Элизабет казалась мне не больше, чем просто слово. Я знаю, кто я…       Но в этот момент произошло что-то странное. Неуловимым движением, Стивен нажал на какую-то кнопку у себя под столом. В стене открылась дверь, и оттуда выбежали несколько санитаров. Один крепко схватил меня за плечи, у другого в руках неожиданно появился блестящий предмет. Я почувствовала укол в шее. Мое тело начало слабеть, а перед глазами опускалась тень. Я услышала, как скрипнуло кресло, в котором сидел Стивен, а потом прямо надо мной раздался его голос:       – Неверный ответ.       Меня охватили эмоции, но я уже ничего не могла сделать. Я провалилась в сон.

***

      Передо мной была пустота. Если честно, я думала, что сны выглядят по-другому. Я ощущала время и понимала, что не нахожусь в реальности, но ничего не видела. Вокруг раздавалось множество голосов. Все они были разными, но все казались знакомыми. Не могу сказать, сколько их было. Сотни, может тысячи… Однако все они сливались в один, когда я различала среди их беспорядочного шепота одно истинное слово:       – Элис…– Это мое имя. Только мое. И никто не вправе его отнять у меня.       Голоса становились все громче и окружали меня плотным кольцом, которое я не могла видеть, но могла чувствовать. Вдруг один голос отделился от остальных. Он прозвучал сильнее и громче прямо за мной. Я обернулась. Передо мной стояла та девочка из двадцать первой палаты, у которой соломенные волосы и белая кожа. Кажется, ее звали Сарой.       – Не говори им… Не говори им своего имени, Элис! – крикнула девочка напоследок и растворилась.       Тьма отступила, я увидела над собой яркий свет. Вскоре я смогла разглядеть лицо. Это была Кристен.       – Как тебя зовут? – спросила она неожиданно лаковым и оттого пугающим голосом.       – Не говори им! – прозвучал где-то рядом со мной голос.       – Назови свое имя, – настойчиво попросила Кристен.       – Соври! – отчаянно кричал голос.       – Элизабет, – наконец ответила я.       Кристен посмотрела мне в глаза, а потом улыбнулась и сказала:       – Хорошо…       Она ушла, я слышала, как хлопнула дверь. Наступила тишина. Но я не была в комнате одна.       – Наконец-то… – услышала я из другого конца комнаты.       Я с трудом поднялась на кровати. Мое тело было будто бы налито свинцом. Я чувствовала невероятную усталость. Перед глазами все периодически расплывалось.       – Я больше не могу терпеть эти крики.       Справа от меня, на кровати около окна, сидела черноволосая девочка с короткой стрижкой. Она казалась чуть старше меня, поскольку была явно выше. У нее также была слегка смуглая кожа и резкие черты лица. Глаза у нее были темные, почти черные, но при этом они излучали добро, или, может, это называется как-то по-другому. Она встала с кровати, оперлась о подоконник у устремила взгляд на улицу. Через мутное стекло мало что можно было увидеть, тем более, было уже достаточно темно. Меня насторожило то, что за окном я не могла разглядеть даже намека на звезды или луну. Наверное, было слишком облачно.       – Сегодня темная ночь, – произнесла девочка.       Кроме нас в комнате никого не было, хотя у стены в ряд стояли еще несколько застеленных кроватей.       – Какое твое настоящее имя? – обратилась вдруг незнакомка.       – Откуда ты знаешь, что это не мое имя?       Девочка повернулась ко мне. Только сейчас я заметила у нее небольшой бордовый шрам на левой щеке.       – Здесь у всех не свои имена. К тому же… это я Элизабет. Но лучше тебе называть меня Лора.       – Но зачем кому-то давать другим чужие имена?       – Кто бы знал…– вздохнула Лора. – Ты так и не ответила на мой вопрос. Как тебя зовут по-настоящему?       – Элис.       – Элис…– протянула девочка и ненадолго задумалась – Да, мне знакомо это имя.       – Правда?       – Не удивляйся, тут все друг друга знают, только никто ничего не помнит.       – Как так получилось?       – А ты тут, походу, новенькая, да?       – Не совсем, но… Да, я ничего тут не понимаю. Не понимаю людей вокруг меня, не понимаю эти… правила.       Последнее слово далось мне с трудом.       – Не волнуйся. Никто не понимает, кроме взрослых.       – А сколько тут всего… таких, как мы.       – Ух… – вздохнула Лора – не могу сказать. Вообще-то нам не положено общаться, и мы не часто пересекаемся с другими детьми. Только в столовой и… и все.       – Какое странное место.       – Не более странное, чем мы сами.       – О чем ты?       Лора отошла от окна и села на кровать напротив меня.       – Помнишь, я сказала, что устала от криков?       – Но я не кричала, так?       – Именно. Я слышала не тебя…       – А кого же?       Она придвинулась ближе и перешла на шепот.       – Я слышала твои мысли.       Удивительно, должно быть. Только вот, как я уже говорила, во мне сложно вызвать эмоции. Я не знаю, чему в этом мире удивляться. Если все имеет свои странности, что можно считать более странным? Наверное, есть вещи, которые даже в этом сумасшедшем мире считаются необычными. И это странно. Стоит только взглянуть на вещь с другой стороны, и она перестают быть удивительной. Но в то же время, если отбросить все, что ты знаешь, мир перевернется с ног на голову, и ты уже не сможешь видеть его прежним.       – Ты можешь слышать чужие мысли?       – Только те, которые не закрыты. Например, у спящих. Кстати, на счет этого, что за девочка была в твоем сне?       –Ты ее знаешь?       Лора покачала головой:       – Вот ее здесь никто не знает, но она ко всем приходила. Кому во снах, а кто просто слышал ее в своей голове. Некоторые называют эту девочку «Белая»: не сложно догадаться, почему. Не знаю, может, это всеобщее помешательство, мы же все немного сумасшедшие.       – Нет, это настоящая девочка.       Лора посмотрела на меня с некоторым недоверием.       – Ты ее видела?       Я кивнула.       – Однажды, случилось что-то очень странное. Я просто вышла из палаты и пошла к ней. Не знаю откуда, но я будто бы знала, куда идти. И вот, я пришла к палате №21. Там значилась некая Сара Эйвин. Это и была девочка в белом.       – Ты, наверное, что-то путаешь.       – О чем ты?       – О том. В этом здании нет и не было палаты №21. И пациентки Сары Эйвин тоже никогда не было.       – Откуда ты знаешь?       – Я много раз сбегала из палаты, поэтому знаю практически всю больницу наизусть; кроме третьего этажа, туда никого не пускают. И я обнаружила небольшую особенность. Есть несколько, так сказать, несуществующих палат. То есть где-то, видимо, пошли сбои в нумерации. Например, эта самая палата №21. Не существует таблички с таким номером. Идет палата №20, а за ней сразу палата №22. И таких всего три: №21, №51 и №81.       – Но я точно видела палату №21, я в нее заходила.       – Но это невозможно, ее просто нет.       – Я не знаю здешних правил, а значит, для меня нет ничего невозможного.       Лора растерялась от столь смелого заявления, а затем встала и подошла к окну. Прошло несколько минут, прежде чем она снова заговорила.       – Может, это твоя особенность? Твоя странность…       – Возможно. У меня вообще много странностей.       – Ты умеешь открывать двери.       – Может, они просто не заперты?       – Нет, ты не понимаешь. Никакую дверь в этом здании нельзя открыть просто так.       – А кто-нибудь пытался?       Девочка замолчала.       – Знаешь, что? Я познакомлю тебя кое с кем.       – И с кем же?       – Завтра нас отведут в наши палаты. За нами установят наблюдение. На обеде я скажу, куда и когда тебе приходить. Если у тебя действительно есть эта… особенность, то ты сможешь пройти.       – А если меня заметят?       – Об этом не волнуйся.       Она загадочно улыбнулась.       – Я научилась кое-чему за несколько лет пребывания здесь.       – Несколько лет?       – Два года, четыре месяца, двадцать семь дней. Да, я тут уже долго.       – Но ты до сих пор не помнишь, кто ты, откуда и что произошло?       – Они не помогают нам вспомнить и не дадут.       – Почему? Кто они?       – Слишком много вопросов. Все, что я могу тебе сказать, так это то, что им не стоит доверять. Никому не стоит доверять.       Как много я узнала за этот недолгий период вместе с Лорой, а точнее, с Элизабет. Она удивительный человек. До этого я еще не общалась с детьми этой больницы, но теперь я точно могу сказать, что они люди «другого сорта», не похожие ни на кого.       – А теперь, – сказала Лора, – если ты не против, я пойду спать.       – Спокойной ночи.       Девочка упала на кровать и лежала так до самого утра. Мне было о чем подумать этой ночью. Вопросов ведь не стало меньше. Но когда из-за густых облаков вышла луна, я вдруг поняла, что все это не так важно. Всему придет свое время. И на все вопросы найдутся свои ответы. Однако ночное время прошло слишком незаметно. Вот уже знакомый щелчок с настенных часов. Я как обычно легла в кровать и закрыла глаза за секунду до того, как открылась дверь. Послышались легкие шаги. Человек прошел мимо меня к кровати Лоры.       – Вставай, – это был мужской голос, чем-то похожий на голос Майка, но немного грубее.       Послышался тихий стон со стороны Лоры. Далее человек подошел к моей кровати. Я почувствовала прикосновение. Удивительно большая и теплая ладонь легла на мое плечо. Я открыла глаза. Каково было мое удивление, когда я увидела перед собой Стивена. Ладно, я соврала, я ни капли не удивилась. Опять…       – Доброе утро, Элизабет, – сказал Стивен, чересчур фальшиво улыбнувшись – Как спалось?       – Хорошо, – ответила я.       При этом я не знала, вру я или нет. Я действительно спала, но не сейчас. И я не знаю, что значит хорошо спать, но часто слышала именно такой ответ от других. «Хорошо», – еще одно слово, которое я терпеть не могу, потому что оно бессмысленно. Действительно ли вы имеете в виду, что у вас все хорошо, когда вы произносите это слово? Или вам так кажется? Или вы не знаете? Или вам все равно? Или все это вместе… «Хорошо» может значить все что угодно, в том числе и обратное. Сколько раз я слышала такой ответ на самые разные вопросы, и сколько раз этот ответ действительно означал, что все хорошо… Разница колоссальная. Вы можете сказать, что это слово не бессмысленно, а наоборот, имеет множество значений. Я не буду с вами спорить, однако есть разница между ключом, открывающим все двери, и дверью, к которой подходят все ключи. У одного множество значений, а другое бессмысленно.       Но, раз уж я подчиняюсь здешним правилам, то отвечу именно так. Как я спала? «Хорошо», что на самом деле означает: «Я не знаю, никто не знает, но мне все равно и вам тоже».       – Виктория, зайдите, пожалуйста.       В комнату вошла высокая худая женщина. Я ее уже видела. Она проводила меня в кабинет Стивена после того, как я наведалась к Саре.       – Виктория, проводите Лору в ее палату.       Виктория взяла за руку Лору, и они обе молча покинули комнату. Я слышала затихающие шаги в коридоре.       – А нам с тобой, Элизабет, надо поговорить.       У него изменился голос, он стал холоднее и серьезнее. Мужчина снял очки, подсел ко мне на кровать и взглянул на меня. Мне казалось, его глаза были другого цвета во время нашей первой встречи. Однако сейчас они были светло-янтарными, ближе к желтому. Напоминало кошачий взгляд.       – Наше знакомство прошло не слишком гладко… – начал Стивен. – Однако ты должна знать, что я хочу помочь тебе.       Что-то было в его голосе внушающее и в то же время умоляющее.       – Ты знаешь, никто здесь не желает тебе зла. Мне казалось, будто я пропустила какой-то важный момент разговора, где я должна была испугаться или плохо подумать о людях в этом месте, поэтому я ничего не могла понять, что он пытается мне сказать этой фразой. В голове сами собой всплыли слова Лоры: «Никому не стоит доверять». И я считала это правдой, однако, если это правда, могу ли я доверять самой себе? Я ведь не знаю себя. Меж тем Стивен продолжал.       – Я могу тебе доверять?       И что мне теперь делать? Что мне отвечать? Хоть бы что подсказало. Я доверюсь чему угодно, но можно ли позволить кому-то довериться мне? Я не знала, поэтому оставила выбор за моим внутренним голосом, что не так давно направлял меня по коридорам к палате Сары.       – Конечно, – раздался мой голос. – Мы можем доверять друг другу.       – Хорошо.       И снова это слово. Что оно значит теперь? Стивен изменился в лице. Он как будто почувствовал большое облегчение. Что я такого сказала?       – Теперь мы можем поговорить начистоту.       Я ждала продолжения, но Стивен просто сидел и смотрел мне в глаза. И смотрел пристально, как будто видел не просто два кругляшка посреди лица, а два окна в бездонную пропасть. Что он мог в них увидеть? Это остается для меня загадкой. Еще одной загадкой…       Так прошло некоторое время. Кажется, мы оба ждали чего-то, но никто не понимал чего. Внезапно он закрыл глаза и протер их руками. Я не обратила внимания, моргал ли он хоть раз за все это время. Я, например, ни разу.       – Вы ведь познакомились с Лорой, – начал Стивен.       Не уверена, что мне надо отвечать.       – Как много она тебе рассказала?       Я не знала, что ответить. Мне не хотелось ставить слова этого человека под сомнение, и уж тем более не хотелось врать. Но верный внутренний голос подсказал, что делать.       – Вы вроде хотели поговорить начистоту.       – Верно.       – Тогда почему это больше похоже на собеседование или допрос?       Не уверена, что мой голос ведет себя правильно, но я отлично понимаю, что у меня самой получилось бы не лучше. Пусть пока говорит Элизабет. Я ничего не теряю. Наверное…       – Пожалуй ты права. Все же это ты потеряла память и находишься в небольшой… растерянности.       Да, это был верный шаг. Я никогда еще не была так близко к правде. Или хоть к какой-нибудь версии правды.       – Что бы ты хотела узнать? – спросил Стивен.       И вот тут я растерялась. У меня слишком много вопросов, и я не знаю, с чего начать. Пусть голос говорит.       – Вы знаете, кто я?       – Вот мы и подошли к этому…       Как я благодарна Элизабет. Хоть она не я, и, возможно, она лишь ошибка, я не знаю, что бы без нее делала.       – Пора бы тебе узнать свою историю, Элизабет.       Тут я поняла, что про меня он ничего не знает или не хочет рассказывать. Он ведь слышал уже мое настоящее имя, но для него оно ничего не значит. Тогда будет ли хоть что-то правдой из его рассказа? Не могу знать. Остается только слушать и принимать как данное.       – Ровно десять лет назад, тридцатого сентября, один местный рыбак услышал шум за своим домом. Была гроза. Он ничего не мог видеть, и подумал сначала, что это была молния, поэтому не придал этому особого значения. Наутро, когда он выезжал на работу, он заметил дым, идущий из канавы рядом с дорогой. Это не было горящее дерево или что-то подобное. Машина на полном ходу слетела с дороги и упала в канаву.       Передо мной начала вырисовываться картина: машина, фонарь, вода, грязь. Да, я это знаю. Я это видела.       – Рыбак тотчас позвонил в Скорую помощь. Мы прибыли достаточно быстро, но все равно было поздно. Водитель умер на месте, нам не удалось установить его личность: тело было слишком изуродовано. Но на заднем сидении был еще один человек. Это была ты. Стивен посмотрел на меня.       – Мы на самом деле думали, что ты не выжила, не было никаких шансов, однако факты говорят об обратном. Для нас до сих пор остается загадкой, как ты еще могла дышать после той жуткой аварии.       Картина становилась все отчетливее. Я почувствовала ветер на лице, до ушей доносился стук капель по стеклу. Вдруг яркий свет ослепил меня, всего на миг я услышала визг тормозов и затем оглушительный грохот. А дальше была тьма, какие-то неясные звуки, чьи-то голоса. Я вспомнила, как пыталась глазами найти что-то и, превозмогая боль, пыталась ползти за этим. Черный рюкзак с вышитой на нем птицей: в нем было что-то важное для меня, с чем я не хотела расставаться даже на грани смерти.       – Ты вспоминаешь? Я молча кивнула. Невероятно, но, кажется, это правда. Теперь я помнила все. Мы от кого-то бежали. Я и мой друг… Не могу вспомнить его имя, но помню его лицо. У него были красивые золотистые волосы, по цвету похожие на его глаза. Он всегда выглядел молодым, но я знала, что он был гораздо старше. Я помню его улыбку. Даже когда все было хуже некуда, она не исчезала с его лица. Как и тогда, когда мы уезжали от кого-то. Он смотрел через зеркало заднего вида на меня и постоянно повторял одно и то же: «Мы успеем… У нас получится…». Я ему верила, пока вспышка от фонарного столба не ослепила нас. Это был самый ужасный миг, когда я перестала видеть его лицо. Но еще ужаснее мне было, когда я увидела его мертвый взгляд. Я начала искать рюкзак, в котором было что-то, что могло его спасти. Но я не помню, что это было. И тогда меня окутала тьма и боль.       – Вы нашли рюкзак? – спросила я дрожащим голосом.       Стивен непонимающе на меня посмотрел.       – Какой рюкзак?       – Я помню, там был черный рюкзак с вышитой на нем птицей. Это важно.       – Я… не могу знать. Мы не нашли никаких других вещей. Возможно, он затерялся в канаве.       Я не знаю, зачем, но мне нужен был этот рюкзак, а точнее то, что в нем было.       – Как звали того рыбака, что нашел машину?       – Я не помню, прошло уже много лет, понимаешь?       – Да, мне уже много… Сколько мне лет?       – Этого я тоже не могу знать. Мы вообще мало что знаем о тебе. Но на момент аварии, думаю, тебе было лет десять.       – А откуда вы взяли имя Элизабет?       Первая ошибка. Стивен тут же посерьезнел.       – Достаточно на сегодня вопросов.       – Почему я не могу знать своего имени? Что в этом плохого?       Я хотела узнать хоть что-то. Было понятно, что Стивен что-то скрывает. Всякий раз, как я заговаривала об имени, он… менялся. Так и сейчас, у него в руке откуда-то появился шприц, который он тотчас воткнул мне в шею. И вот я снова распрощалась с сознанием. Последней моей мыслью было: «Что же они скрывают? Кто же я такая?».

Глава четвертая. «Лунный свет».

      Как много вы помните из своей жизни? И можете ли вы утверждать, что помните все? Многие считают, что наши воспоминания составляют всего пять чувств: зрение, обоняние, вкус, слух, осязание. На самом деле это все одно чувство – «чувство бытия». Основываясь на нем, вы просто можете осознавать, что вы есть, вы существуете, вы чувствуете. А все остальное, что происходит вокруг вас, составляют другие чувства, которым не даны названия. Вы ощущаете ход времени, чувствуете пространство вокруг себя и чувствуете других. Вы можете испытывать эмоции и представлять мир, который не вписывается в основные пять чувств. И все это связано между собой. Без «бытия» вы не можете ощущать ток времени, а без представления остального мира не можете чувствовать других существ.       Однако человек привык ограничивать себя во всем. И так наши чувства превратились всего в пять способов ощущения мира. Поэтому вы вряд ли сможете сказать, какое ваше первое воспоминание и является ли оно таковым. Вы можете вспомнить картинку, может, даже звуки и запах. Но вспомните ли вы эмоции, которые испытывали в этот момент? Или, может, сколько времени происходило то или иное событие? Какие были ваши ощущения от человека, находившегося рядом? Вы наверняка не помните. И это нормально. Большинство людей живут материальным миром: им нет дела до того, что они чувствуют на самом деле, они даже не задумываются. Им важно лишь знать то, что они есть, и что с ними что-то происходит. Так мы запоминаем образы, небольшие картинки из нашей жизни, в них мы вкладываем какие-то мысли и запечатываем это все в памяти.       Много ли вы помните? Есть вещи, которые мы усердно пытаемся забыть всю свою жизнь. Обычно это воспоминания о неверном выборе или о нестерпимой боли. Именно такие воспоминания можно назвать правильными, потому что именно тогда вы прочувствовали момент целиком, возможно, не осознавая этого в полной мере. Это ключевые моменты, которые и создают нас. Наш характер, наша точка зрения, темперамент, менталитет, все строится на этих вещах, которые когда-то изменили нас и которые мы не вправе изменить. Почему мы хотим это забыть? Наверное, потому, что где-то глубоко внутри мы осознаем, что это нас определило, и такими мы останемся навсегда. А согласитесь, трудно мириться с тем, что мы не властны над самими собой. Но как бы больно нам ни было, приходит момент смирения, когда вы признаете все свои поступки и продолжаете идти дальше, просто потому, что так нужно. И так мы проживаем всю жизнь. Через боль и ошибки.

***

      Это была моя палата. Все тот же неизменный белый цветок хризантемы, все та же кровать с белоснежным накрахмаленным бельем, все тот же вид из окна на безлюдную улицу, где царила тихая осенняя пора. Меня разбудил скрип двери. Кристен зашла ко мне и коснулась моего плеча.       – Обеденное время.       Я поднялась и тут же чуть не упала обратно. Кристен придержала меня за спину и помогла подняться. Голова гудела и раскалывалась. Я едва могла различать предметы и цвета вокруг себя. Все смешалось в большой хаотичный кошмар. Я не управляла своим телом, поэтому Кристен буквально пришлось тащить меня в столовую. Когда мы уже почти пришли и мои уши наполнились множеством голосов здешних детей, я начала приходить в себя.       Еда не помогала, скорее наоборот. От одного ее вида меня выворачивало наизнанку, поэтому я считала минуты до окончания, надеясь просто дожить до него. Хотелось вернуться в свою тихую палату и провалиться обратно в небытие. Прошла уже половина обеда, некоторые начали подниматься со своих мест и относить подносы. Как вдруг прямо рядом с моим местом кто-то неудачно ступил и впоследствии упал на пол. Мне удалось разглядеть лицо этого человека. Это была знакомая мне черноволосая девочка. Ее шрам на левой щеке сложно было не заметить даже в моем нелегком состоянии.       – Лора?       – Тихо. Не оборачивайся.       Она сделала вид, что опирается о скамейку, чтобы подняться, а сама ловко сунула мне в ладонь небольшой сверток. Потом она собрала все, что было на подносе и как ни в чем не бывало пошла дальше к пункту сдачи посуды. Вскоре прозвучал сигнал расходиться по комнатам. Я медленно встала, пытаясь не упасть, и, пошатываясь, двинулась по коридору. Кристен сопровождала меня на каждом шагу, но мы не обменялись ни словом. Она проводила меня до палаты, которая все еще значилась как 49-ая, помогла опуститься на кровать и дала таблетку со стаканом воды. У меня не было сил думать над тем, что она мне дала, я просто проглотила что-то и запила холодной водой. Однако эффект пришел скорее, чем я могла себе представить. В голове что-то щелкнуло, и сонливость с тошнотой как рукой сняло. Расплывающиеся перед моими глазами стены резко приняли свой стандартный вид. Было странно ощущать такую перемену настолько резко, поэтому еще пару минут после того, как Кристен покинула комнату, я сидела без движения, привыкая к новым четким очертаниям предметов.       Все это время я держала в кулаке сверток, который оставила мне Лора во время обеда. Если честно, не сильно хотелось его разворачивать, так как я знала, что там точно будет что-то, что заставит меня снова нарушить местные правила. Зачем вообще нужны правила, если постоянно находится кто-то (в данном случае это я), кто эти правила нарушает? И ведь никакие наказания за нарушения правил никогда не гарантируют соблюдения этих правил. На что надеются эти люди?       Однако пора было узнать неизбежное. Я аккуратно развернула сверток, с которого сыпалась какая-то пыль. Было не сложно догадаться, что послание было написано на куске обоев, которые есть в каждой палате. А вот чем было написано послание, я бы предпочла не знать, потому что это явно были не карандаши, и не мудрено, у нас в комнатах вообще не было ни карандашей, ни бумаги, в общем, ничего, что позволило бы детям общаться. И это, естественно, тоже настораживало и заставляло питать недоверие к местному персоналу. Я уже немного устала допытываться, что же они скрывают, и еще больше устала слушать их отговорки и притворства. Поэтому, да, было достаточно поводов, чтобы нарушить правила.       На «листе» было написано не так много: «Сегодня. После отбоя. Служебное помещение на первом этаже. Лора.». Задача не такая уж и сложная. Остается только подождать эти восемь часов до отбоя.       После того, как Кристен перестала заниматься со мной и мучить черно-белыми картинками, занятий в палате стало гораздо меньше. Ровно в три часа приносили книги, которые можно было полистать. Читать их было невозможно: ни в одной не было никаких историй или хотя бы чего-то, над чем можно было бы подумать. Одни научные энциклопедии и разного рода учебники. Сплошные факты и сухие статьи. Интересно, сколько мне лет, что я так ненавижу все правильное? Правда ли мне около десяти? Скорее я бунтующий восемнадцатилетний подросток, судя по «Психологической энциклопедии разума и характера». Я не понимаю, как по этим книгам можно чему-то учиться. Это ведь просто личное мнение конкретного человека, который решил этим поделиться на бумаге. Почему мы должны прислушиваться именно к этому человеку? Чем его мнение лучше других? Зачем люди создают, а потом учат шаблонам своих потомков, если хотят изобретать и познавать что-то новое? Как они извлекают из одной вещи множество смыслов, но принимают лишь несколько из них? Если бы мы когда-нибудь встретились с инопланетным разумом, он точно никогда в жизни не смог бы нас понять. Куда уж ему, если люди не могут понять друг друга.       А время шло, пока я пыталась в очередной раз найти ответы на свои загадки и загадки человечества. Вот уже осталось всего несколько минут до отбоя. В палату зашла Кристен и забрала книги. За окном уже давно было темно, но луна еще не взошла. Я села у окна и стала наблюдать, как на черном полотне неба одна за другой появляются звезды, как вдалеке в окнах домов гаснет свет, а фонари вдоль дорог зажигаются. Интересно наблюдать за засыпающим городом. Люди перестают куда-то спешить и лениво переступают ногами по асфальту, засыпанному листьями. Их работа на сегодня окончена, и они не спеша идут по дорогам, кто куда. Интересно, чем окончится их путь? Дойдут ли они до дома? Или, может, сегодня заночуют на лавочке в парке? А может, они встретят кого-то, кто навсегда изменит их жизнь. Кто эти люди? Откуда они берутся? И что с ними будет этой ночью?.. В таинственном городе без названия. Каждую ночь этот город меняется, и с каждым восходом солнца у него появляется новый шанс стать другим, стать лучше. Но воспользуется ли он этим шансом?       Мне нравиться представлять себя на месте неизвестных путников, идущих по, кажется, бесконечным улицам. Куда бы я пошла, не зная ничего в этих местах? И чем бы окончилась моя дорога? Однако, я здесь. Мой путь начался именно тут, возможно, тут он и окончится, но я обязана его продолжать.       Пробило десять часов вечера. Именно в это время нам пора засыпать, но на эту ночь у меня другие планы. Я услышала, как щелкнул выключатель. Свет в комнате и в коридоре погас. Остались гореть только тусклые лампы, развешанные по стенам всей больницы. Я открыла дверь, отделяющую меня от «запретного мира» и бесшумно покинула палату. Кажется, я и вправду могу открывать закрытые двери, потому что, если бы взрослые хотели, чтобы дети остались в кроватях, они бы позаботились о неизбежности этого выбора и не оставили бы открытым путь на свободу. И снова я вспомнила первую ночь моего пробуждения. Тогда я не знала, где я нахожусь, что это за место и куда мне идти, а сейчас я уверенно направлялась к обозначенной цели. С тех пор я изменилась, многое узнала, но все же я до сих пор остаюсь той самой потерянной девочкой, которая не знает и не хочет принимать правила этого мира и все идет по бесконечным коридорам, не зная, где кончится ее путь.       А дорога, может, и не кончалась, но проходила через служебное помещение на первом этаже. Добраться дотуда не составило труда. Девушка на стойке регистрации была слишком увлечена цифрами на мониторе, чтобы заметить меня, проходящую прямо перед ее глазами. Заветная дверь находилась прямо за поворотом. Мне снова помогала моя Элизабет: похоже, я знаю все в этой больнице, но откуда?       Дверь служебного помещения отличалась от других. Она была желтой с пластиковым покрытием. Ручка двери была гладкой и блестящей, в отличии от ржавых ручек палат. Замок был не в лучшем состоянии. Создавалось ощущение, что никто не пользуется этой дверью. Однако именно сюда мне и было нужно. Я повернула ручку двери, и она с тихим свистом открылась. В комнате была кромешная темнота. Я на ощупь пробралась внутрь и закрыла за собой дверь с едва слышимым щелчком. В этот момент вспыхнул свет.       Моим глазам предстала любопытная картина. Вокруг меня собрался десяток детей. Все как один в белых рубашках и штанах – обычная форма здешних детей. Все стояли почти в одной позе, и все взгляды были устремлены на меня. Из толпы вышла Лора и медленно подошла ко мне.       – Добро пожаловать в «Лунный свет».       – Что это?       – Наше собрание, на котором мы сами пытаемся вспомнить свое прошлое и обличить людей, что держат нас здесь, – сказал мальчик позади меня. – Меня зовут Кейдж — это мое настоящее имя, здесь мы можем не опасаться произносить свои имена.       – Я Элис, – ответила я.       – Ладно, ладно, – вмешалась Лора… точнее, Элизабет. – Я сама введу ее в курс дела, а вы продолжайте заниматься своими делами.       Все расселись по углам небольшими компаниями и начали о чем-то шептаться. Лора отвела меня в другой конец комнаты, откуда открывался хороший обзор на все, что здесь происходит.       – Что ж, как уже сказал Кейдж, мы не просто так собираемся вместе. Каждую ночь мы пытаемся вспомнить хоть какие-то моменты прошлого.       – Вы думаете, что вместе это будет проще?       – Результаты небольшие, но это лучшее, что мы можем. Доктора нам не помогут: мы уже давно поняли, что они хотят сокрыть от нас наше прошлое. И наши имена.       – Зачем?       – Этого мы пока не знаем, но, видимо, настоящие имена имеют какую-то силу или ключ.       – И как же вам удается вспоминать?       – У всех разные методики, но мы поняли, что в общении это делать гораздо проще. Между нами всеми есть много общего. Воспоминания одного могут быть подсказкой к воспоминаниям другого.       – Кажется, начинаю понимать. Мы все друг друга когда-то знали, а значит, у нас есть общие события из прошлого.       – Именно. И тебя мы тоже знаем, поэтому можешь рассчитывать на нас. Возможно, ты тоже сможешь что-то вспомнить.       – Вообще-то я уже кое-что вспомнила.       – Что? – удивилась Элизабет – Как? Каким образом?       – Мне помог Стивен.       – Стивен? Нет, ему ни в коем случае нельзя доверять.       – Да, я знаю, но это было похоже на правду. Я вспомнила свой последний момент, перед тем как попала сюда. Я… Я не могу объяснить, но это точно было правда.       – Не будь в этом столь уверена.       – Почему? Кто этот Стивен?       – Он здесь главный. Он заведует всеми докторами, распоряжается нами, управляет всем. Ему можно доверять меньше всех: он очень загадочный и, наверное, самый хитрый из всех.       – Но откуда вы это знаете?       – Такое уж впечатление он создал среди нас. Он ни с кем не разговаривает, от него не услышишь больше одной фразы, его редко можно увидеть, и никто о нем ничего не знает.       – Неправда. Мы разговаривали с ним. В его кабинете, а потом в той комнате, где мы с тобой встретились. Правда, разговор всегда заканчивался… не слишком хорошо.       У меня вдруг закололо в шее. Я вспомнила чувство холодного металла на коже. Тело покрылось мурашками.       – Это очень странно, – задумчиво произнесла Элизабет. – Никому не удавалось заговорить с ним, а тебе он помогает с воспоминаниями.       – Я бы не сказала, что он мне очень помогает. Ты права, он очень странный. С чем-то он помогает, но еще больше пытается скрыть, а когда я назвала свое имя… Ну, в общем, так я и оказалась в палате с тобой.       – Боже мой, он пытался проникнуть в твой разум! – воскликнула Элизабет.       – Не поняла.       – А ты не поддаешься лекарствам…       – О чем ты?       – Все, кто попадают в ту палату, где мы познакомились, то есть лазарет, не могут вспомнить, как там оказались, а позже выясняется, что они забыли что-то очень важное. Так часто происходит у нас с нашими именами. Вот в чем дело!       – Прости, я так и не поняла до конца. Я должна была что-то забыть?       – Стивен, вероятно, проверял, как много ты знаешь, а потом пытался стереть нежелательное из твоей памяти. Ты просто не должна была вспомнить разговор с ним.       А в этом есть что-то разумное. Это объясняет странное поведение Стивена и его последующие действия в разговорах.       – И почему же я тогда все помню, а остальные нет?       – Не знаю. Ты вообще тут самая особенная и таинственная. Может, помимо способности открывать двери, у тебя есть какая-то устойчивость к препаратам.       – По-моему это как-то слишком натянуто…       – Да… В любом случае это надо проверить.       – Каким образом?       – Пока не знаю, но мы что-нибудь придумаем. Ты, возможно, дала нам ценную подсказку. Я пойду, расскажу другим, посиди пока здесь.       Элизабет встала и направилась к одной из компаний, в которой я узнала Кейджа. Я осталась сидеть. Время от времени я улавливала фразы от близко сидящих ребят, но все равно не могла понять, о чем они разговаривают. В какой-то момент я встретилась взглядом с одной из девочек. Она сидела одна в противоположном от меня углу. У нее были светло-каштановые волнистые волосы, которые красиво падали с плеч. Отличительной чертой были ее губы. Они были странной формы. Немного угловатые и при этом узкие. Они удивительно сочетались с большими ярко-голубыми глазами. Девочка, увидев меня, поднялась со своего места и подсела ко мне.       – Привет, меня зовут Эмма.       Эмма протянула мне свою маленькую ладошку. Я пожала ее в ответ.       – Привет. Я Элис.       – Да, я знаю. А какое тебе здесь дали имя?       – Элизабет.       – Ого. Интересно.       Эмма покосилась в сторону настоящей Элизабет. Та как ни в чем не бывало разговаривала с другими ребятами.       – Да, я сама уже запуталась с этими бесконечными именами.       – Не волнуйся, ты не одна такая.       – Мне бы хоть какие-нибудь имена запомнить, а у каждого их по два.       – Нам не дают разговаривать днем, так что ненастоящие имена нужны только докторам и медсестрам. А здесь мы все называем друг друга по настоящим. Поэтому фальшивые имена можно не запоминать.       – Допустим. Но я все равно никого тут не знаю.       – Я могу помочь. Хочешь, расскажу о некоторых?       – Это было бы неплохо.       – Отлично. С кого хочешь начать?       Я оглядела всех сидящих. Всего было пятнадцать человек, считая нас с Эммой.       – Давай начнем с той компании… – я указала на троих детей, с которыми разговаривала Элизабет.       – Это группа основателей. Они создали «Лунный свет» и объединили всех нас. Элизабет и Кейджа ты уже знаешь. Вон тот низкий мальчик с кудрявыми волосами – это Лиам, а черноволосая девочка рядом – Джессика. Про Лиама мало что могу сказать, а вот Джессика обладает уникальной способностью. У нее очень хороший слух. Она следит за тем, чтобы нас не обнаружили и всегда нас предупреждает, если слышит чьи-то шаги поблизости.       – Элизабет рассказывала мне, что некоторые обладают способностями или странностями.       – Их не так много. Джессика, как я уже сказала, хорошо слышит. Элизабет слышит чужие сны. Кейдж умеет… не то чтобы видеть сквозь стены, но скорее предугадывать, что там.       – Ясно. А у тебя есть какие-нибудь способности?       – Нет, у меня ничего такого не наблюдается. Однако, еще есть Джек, – она кивнула на темнокожего мальчика с прической-ежиком. – Он умеет прекрасно прятаться, так, что никто не заметит. А еще есть Хлоя: у нее как-то получается вызывать тошноту и, наоборот, исцелять.       – И где она?       – Слева от тебя.       Хлоя сидела прямо рядом со мной. У нее были русые волосы до плеч, однако ресницы и брови были почти белыми, настолько, что сливались с кожей. Если долго смотреть в ее зеленые глаза, в самом деле, становилось нехорошо. Было еще много людей, которых можно было бы обсудить, но Эмма решила, что на сегодня достаточно.       – Можно задать вопрос? – спросила я.       – Конечно.       – Почему вы назвали это собрание «Лунный свет»?       – Я здесь всего пару недель и, если честно, не задавалась таким вопросом, но мне кажется, что это просто обычное название, чтобы придать какую-то серьезность нашему «тайному обществу».       – Вообще-то нет, – раздался голос слева, это была Хлоя. – Кейдж решил, что мы необычные люди, типа легендарные личности, которые собираются под луной, чтобы раскрывать истину. Да, немного по-детски, но нам ничего не остается, кроме как верить в это. В любом случае, это всего лишь название нашего «тайного общества».       Я многозначительно кивнула, и Хлоя отвернулась обратно к другим ребятам.       – Кстати, Элис, может ты теперь сама что-нибудь расскажешь?       – Что, например?       – Что угодно. Есть ли у тебя какие-нибудь способности?       – До конца не знаю, но, кажется, да.       – Правда?       – Я, вроде как, умею открывать закрытые двери. А еще Элизабет считает, что у меня есть устойчивость к местным лекарствам.       – Полезные способности. И как ты открываешь двери?       – Не знаю. То есть, я просто их открываю, не зная, закрыты они или нет…       Неожиданно все разговоры прекратились, и наступила тишина. Я вопросительно посмотрела на Эмму, она кивнула на Джессику. Та стояла, насторожившись и подняв руку вверх.       Вскоре в коридоре послышались чьи-то шаги. И услышала их не только я: все в помещении замерли, а некоторые, казалось, перестали дышать. Напряжение висело настолько плотное, что еще чуть-чуть, и его можно будет резать ножницами. Я смотрела на детей вокруг меня. Какими они сейчас казались беззащитными, так они были напуганы. Сколько существует это общество? Неделю? Месяц? Не могу представить, каково это: каждую секунду бояться любого прохожего, который может совершенно случайно их всех разоблачить. Ведь вся их тайность буквально держится на одном человеке. Джессика. Что она чувствует? Каково это, нести такую ответственность за десяток жизней? Шаги затихли, но никто не осмеливался снова заговорить. Только когда Джессика опустила руку и сказала: «Все хорошо», послышался облегченный вздох. Меня впечатлила выдержка этих ребят. Они гораздо сильнее, чем может показаться сначала.       – Когда я пришла, было так же? – спросила я.       – Да, ты достаточно тихо шагала, но Джессика слышит все. Это очень удобно.       – И что, вас никогда не замечали?       – Нет. Этим служебным помещением никто не пользуется.       – Но почему? Эмма лишь пожала плечами.       – У нас есть вопросы важнее этих. И к тому же, даже если нас накроют, что такого они могут нам сделать?       – Тоже верно, – согласилась я. – Но я видела, какими напряженными все были. Неужели вы терпите это каждый день?       – Каждую ночь, – уточнила Эмма. – Да, так происходит постоянно, вот уже около года.       – Год? Целый год?       – «Лунный свет» существует уже давно. Я сама еще не привыкла к этим условиям и постоянным страхам, но нам не остается другого выбора. Здесь у нас есть реальный шанс.       – Шанс на что? Неужели это все стоит того, чтобы рисковать… возможно, жизнями?       – Это дает нам шанс выжить.       – Каким образом? Постоянно убегая по ночам и прячась в подсобке?       Я понимала, что, возможно, пытаю Эмму вопросами ни за что, но я была уже в досаде из-за постоянных загадок.       – Ты не понимаешь, о чем говоришь.       – Так объясни.       Эмма уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но потом медленно отступила и потупила взгляд. Я не могла понять, что это значит. Сомнение? Страх? Стыд? Почему это читается в ее глазах?       – В чем дело? – спросила я. Эмма опустила голову и пожала плечами.       – Послушай… Я хочу узнать ответы на все эти вопросы не меньше тебя, но мне больше не во что верить, кроме как в «Лунный свет». Он дает мне надежду, и я готова слепо ее принять. Да, пока что ожидания не оправдались. Да, я до сих пор ничего не помню. И мне действительно тяжело жить не зная, кто я, откуда я, как сюда попала. Однако, лучше уж я буду рисковать всем: тем более, у меня и так ничего нет.       Невероятная печаль пробежала по лицу Эммы в этот момент. Девочка поджала под себя колени и уперлась в них головой. В голове промелькнуло: «Мы всего лишь дети, мы не должны так страдать. И она не будет. Только не из-за меня». Мне стало жаль Эмму и, в попытке утешить, я обняла ее за плечи. В этот момент передо мной возникла тысяча образов. Все они беспорядочно мелькали перед глазами, оставляя за собой только пестрые цветные пятна. От неожиданности я резко отпрянула от Эммы. Она удивленно на меня взглянула.       – Что случилось?       Мы посмотрели друг другу в глаза. Я вспомнила Сару. После ее касания, передо мной также пронеслось множество образов. Вспомнить бы хоть один… Но сейчас передо мной была не Сара. Это Эмма, и мне не надо от нее убегать. Я могу понять, хотя бы попытаться понять, что это все значит. У меня уже были предположения, и я хотела их подтвердить.       – Извини… Мне нужно кое-что проверить…       Я медленно протянула свою дрожащую руку к плечу Эммы и коснулась его кончиком пальца. И снова перед глазами одна за другой понеслись бесчисленные картины. Я отчаянно пыталась замедлить их ход, подчинить себе время. Я ощущала вокруг своего тела эту цепь событий, как будто она была материальной. И если раньше я догадывалась, что нужно делать, то сейчас я просто не имела понятия. Тем временем несуществующее кольцо сжималось вокруг меня, обвивая нитями все части тела. Я буквально чувствовала энергию этих образов, как свою собственную жизнь: это было приятно и завораживающе. Однако энергия становилась все плотнее и начинала давить изнутри и снаружи. Удовольствие превращалось в боль. Вся кожа горела, пока образы пытались слиться со мной воедино. Как будто раскаленный металл окутывал мое тело. Я пыталась кричать или разорвать эти узы, но все было тщетно. От боли я начала терять сознание.       Уже в полуобморочном состоянии я почувствовала, как меня тормошат за плечи и зовут по имени. Но тьма лишь подступала плотнее. Вдруг, какой-то резкий толчок вытянул меня из обволакивающей и манящей пустоты. Я снова оказалась в реальности. Пронзительный свет ударил мне в глаза. Когда зрение прояснилось, я смогла различить два больших зеленых глаза, которые очень ярко светились.       – Хлоя? – смогла произнести я с трудом.       – Она в порядке, – обратилась Хлоя к кому-то позади меня. – Если не считать того, что ее глаза полыхают.       – Элис, что это было? Что я сейчас видела? – донесся голос Элизабет позади меня.       – Это воспоминания Эммы.       По толпе, собравшейся вокруг нас, прошел вздох удивления. Все начали переглядываться и перешептываться.       – Ты в этом уверена?       Теперь передо мной возникла Эмма, перепуганная и возбужденная. Я молча кивнула ей.       – Извини, я немногое запомнила…       – За это не беспокойся, – перебила Элизабет. – Я все видела.       Краем глаза я заметила, как Джессика пробралась через толпу и что-то шепнула Кейджу. Тот коротко ей кивнул и, выйдя вперед, объявил:       – Регистратура закрывается, скоро придет охранник. Продолжим следующей ночью.       Дети начали по одному тихо покидать комнату. Элизабет и Хлоя помогли мне подняться и повели к выходу. Мы пересекли пустующую стойку регистратуры и направились прямиком к лестнице. Далее они проводили меня до палаты, стараясь двигаться как можно быстрее и тише. Я едва могла перебирать ногами. Перед глазами плыло.       – Тебе лучше отдохнуть, – сказала Хлоя, аккуратно прислоняя меня к стене.       От ее взгляда мне стало чуть лучше, так что я без особых проблем смогла дойти до кровати, после чего незамедлительно рухнула в нее. В голове еще вертелись некоторые образы из воспоминаний Эммы: те, которые я смогла увидеть. Её прежней жизни можно было позавидовать: такой она была веселой и беззаботной. Эх, если б только все было так легко, как у нее в прошлом. Я невольно улыбнулась, представляя себя на ее месте. Однако, веки начали тяжелеть. Нежная дремота поступала все ближе и ближе, проникая в самую глубь сознания. В последний миг, перед тем как мои глаза окончательно закрылись, я увидела в окне изящный полумесяц, излучающий мягкое белое сияние. «Доброй ночи», – послышался откуда-то приятный голос, и я провалилась в сон.

Глава пятая. Попробуйте сказать, что чудес не бывает.

      Как, оказывается, прекрасен мир, являющийся нам во снах. Как прекрасно не зависеть ни от чего. В этом мире нет правил и законов, сковывающих наши мечты и обрекающих их на гибель. Здесь нет тревог и страхов реального мира. Тут ты можешь делать все, что тебе захочется: творить, воплощать свои фантазии на безмерном холсте под названием «Воображение». Но стоит только понять, что это не реальность, как волшебное мгновение длинною в жизнь заканчивается и наступает череда мрачных будней.       Как много людей мечтают о том, чтобы этот момент не наступал никогда. Та самая мечта, сбыться которой не суждено. Как много людей отдали бы свою жизнь, лишь бы побывать в мире без правил. Хотя бы день… Но разве такой мир существует? А если да, то как туда попасть? Каким образом найти дорогу в место, которого нет? Вы удивитесь, но это очень просто и под силу любому человеку, который умеет мечтать. Иногда, чтобы добраться куда-то, не обязательно садиться на поезд или лететь на самолете. Иногда достаточно всего лишь закрыть глаза…

***

      Мое сознание не баловали красочные или необычные сны, которые бывают у всех детей и взрослых любого возраста. Я просто сидела в темноте, а вокруг меня раздавались голоса. Это даже не было сном. Я прекрасно ощущала время и пространство вокруг себя и осознавала, что сплю. А также чувствовала запах спирта и хлорки, который витал по всей больнице, слышала равномерное тиканье часов и тихий шелест занавесок. Но при этом я как будто находилась в другом мире, смежном с реальностью. Я запросто могла покинуть его, но он мне был интересен. Поэтому я просто блуждала по пустоте, хоть и не видела, куда иду и иду ли вообще, ведь у меня даже под ногами была пустота. Иногда я пыталась различить, о чем говорят голоса, но если и понимала какие-то отдельные слова или фразы, то смысл нескончаемого разговора от меня постоянно ускользал. В конце концов я оставила попытки понять речь голосов и уже хотела оставить этот загадочный, но мало интересный мир, как вдруг позади меня раздался уже знакомый голос.       – Элис.       Я обернулась. Да, это была Сара, все такая же болезненно-белая и тощая. Однако теперь позади нее стояли еще два силуэта. Два таких же белых, как Сара, мальчика, похожих друг на друга, словно были отражениями одного человека. Именно отражениями, но не людьми.       – Элис, помоги нам… – умоляюще проговорила Сара.       – Они отняли наши имена, – сказал один из мальчиков.       – И отняли нас друг у друга, – продолжил другой.       – Кто вы такие? – хотела спросить я, но вдруг поняла, что не могу издать ни звука. И сколько я не пыталась, из моей груди не смог вырваться и слабый стон.       – Найди нас…       – Верни нам наши имена…       – Только ты можешь это сделать…       Я изо всех сил пыталась сказать хоть слово, но откуда-то издалека послышался знакомый щелчок. Я почувствовала, как теплая ладонь прикоснулась к моему плечу. Силуэты «белых детей» начали расплываться. Перед тем как я открыла глаза, Сара успела произнести:       – Торопись.       Темнота рассеялась, и снова передо мной была моя неизменная палата. Наклонившаяся надо мной Кристен тут же отпрянула, громко воскликнув.       – Боже, твои глаза!       Я торопливо протерла глаза руками, чтобы они приняли естественный вид, слепо надеясь на то, что Кристен ничего не знает и подумает, что ей показалось. Впрочем, так и получилось. Она что-то там пробормотала про паранойю и вышла из палаты, оставив на столе стакан с водой и таблетки. Таблетки я, как обычно, смыла в унитаз. От них неприятный эффект.       На что надеются доктора? Не понимаю. Уже всем давно понятно, что эти таблетки никому не помогают, а лишь затуманивают сознание, вызывая странные иллюзии. Пару раз я выпила эти таблетки, но, когда я услышала разговор Майка и той серьезной медсестры, Виктории, перестала их принимать. Я помню, как Майк с ней спорил, почти что кричал. И вот однажды он заикнулся: «Хватит уже пичкать детей пустышками!» Виктория ему что-то так же эмоционально ответила, но в то время я еще мало кого понимала. Вывод был один: никому здесь нельзя доверять. И день за днем это суждение собирало все больше и больше аргументов «за». Я не понимала этих докторов, которые так отчаянно пытались сохранить свой секрет, но лишь наводили на себя подозрения. Даже Стивену не получалось соответствовать образу доброго и открытого человека, хотя, пожалуй, он больше всех старался. Однако никто еще не раскрыл их тайну, а значит, частично, их план работал.       Итак, мне предстоял еще целый день, который надо было как-то пережить. Раньше я как-то не задумывалась о том, сколько времени в сутках, но, когда я уже хоть немного начала понимать этот мир и достаточно хорошо разобралась в людях, я вдруг осознала такую вещь, как скука. Раньше я думала, что день – это очень мало и не могла понять, как люди все успевают и почему торопятся. А сейчас я осознавала всю длину четырнадцати часов в компании с самой собой. Что изменилось? Я стала нуждаться в общении и познании новых вещей, меня стал манить мир по другую сторону окна так, как никогда не манил. Я уже успела понять натуру людей и разобралась в чувствах. Значит ли это, что я стала человеком? Что это вообще означает – быть человеком? Знаете, раньше меня подобные вопросы интересовали гораздо больше, нежели теперь. Я могла часами рассуждать на такие темы, не замечая ничего вокруг себя. Помню, как один раз я так задумалась, что просидела в одной позе до самой темноты. Что же теперь? Вопросов ведь меньше не стало. Так что же изменилось за это время? А дело в том, что я стала придавать вопросам меньше значения. Я больше задумываюсь о смысле и последствиях моих действий и раздумий. Да, в каком-то смысле я стала таким же человеком, как и все. Мне понадобилось чуть меньше чем три месяца, чтобы осознать это. Лучше поздно, чем никогда.       На часах без десяти девять. В палату снова зашла Кристен, чтобы отвести меня на завтрак. И тут у меня появился гениальный план. Хотя, на самом деле, в нем не было ничего гениального: я просто собиралась спросить о других занятиях в этой больнице помимо чтения однообразных скучных книг.       – Кристен, – обратилась я к ней, пока она заполняла журнал.       Девушка вздрогнула и удивленно на меня посмотрела, как будто вообще впервые заметила. Ее можно было понять. Хоть она и приходила ко мне каждый день, но кажется, мы с ней ни разу не общались. По крайней мере, это сложно было назвать общением. Она задавала простые вопросы, показывала мне картинки, и мне было достаточно лишь кивать или мотать головой. Странно, но она, получается, ни разу не слышала моего голоса за несколько месяцев нашего… сотрудничества? Иначе это не назовешь.       – Я бы не стала спрашивать, – продолжила я, – но мне совершенно нечем заниматься большую часть дня. Есть ли что-нибудь еще в этом здании, чем можно было бы занять время?       Кристен еще минуту молча стояла, буквально упершись в меня взглядом и напряженно сжав челюсти. Я начала подозревать, что, может, так не принято начинать диалог, и я сейчас нарушила какое-то важное правило. Когда бы меня это волновало…       – Извините, я что-то не так сказала?       Кристен наконец пришла в себя и замотала головой.       – Да, конечно… то есть, нет… Ох… У нас есть бесплатные классы, которые идут с десяти до двух. Это учебные занятия для реабилитации детей и просто для продолжения обучения. Ты могла бы туда пойти. Насколько я знаю, ты пропустила десять лет и тебе необходима учеба.       – Звучит прекрасно. Где они проходят?       – Я тебя отведу к Доктору Аркенсу после завтрака: он может тебя записать в один из классов.       После этого она открыла дверь и пригласила пройти. Когда я вышла, она еще немного постояла у открытой двери, а потом покачала головой, вздохнула и пробормотала под нос: «Черт знает что…». И отправилась со мной в столовую.       Сегодня подавали овсяную кашу сомнительного происхождения, а также странный салат, в котором мне не был известен ни один овощ. И были ли это овощи? В любом случае, если где-нибудь есть приятная на вкус еда, то точно не здесь. Поэтому я снова отключила вкусовые рецепторы и попыталась разжевать резиновую массу. На середине тарелки я сдалась, поэтому, как обычно, скинула остатки под стол, как делали все ребята, и стала ждать окончания трапезы. Скоро я снова встречусь со Стивеном. А это еще один шанс что-нибудь разузнать. И меня больше интересовало это, чем какие-то классы. Хотя, может, это тоже будет интересно.       Отвлекшись раздумьями о том, как будут выглядеть классы, я не заметила, что осталась за столом почти одна. Почему почти? Да потому что, когда я подняла голову, то увидела перед собой знакомый белый силуэт. Снова ко мне пришло видение Сары.       – Торопись, – успела лишь произнести она и тут же растворилась в воздухе.       Отчасти именно из-за нее я хотела как можно скорее попасть к доктору Аркенсу. А что, если спросить у него как бы невзначай про эту 21-ую палату? Конечно есть шанс, что он снова вколет мне шприц в шею, но все же так я хоть смогу узнать, важна ли эта информация. Только как бы спросить?.. Только я задалась этим вопросом, как сзади меня появилась Кристен.       – Ты закончила?       Ответа не требовалось. Обычно это фраза означала, что я уже довольно засиделась и пора идти. Мы направились прямиком к кабинету доктора Аркенса. Странно, что я вообще запомнила, где он находится, потому что путь к нему был очень извилистый и сложный. Наконец, мы пришли к массивной дубовой двери с табличкой, на которой было выжжено: «С. М. Аркенс». Кристен робко постучала, и из-за двери раздался какой-то необычайно мелодичный голос. Это не было похоже на Стивена.       – Да, да, войдите.       В кабинете за столом, на стуле с высокой спинкой, сидел человек, который явно не был Стивеном. Перед ним лежала большая книга, которой этот человек был сильно увлечен. Его черты лица чем-то напоминали Стивена, но черно-серые волосы и красиво уложенные усы выбивались из образа серьезного управляющего больницей. Человек откинулся на спинку и, скрестив руки на груди, посмотрел сначала на Кристен, а потом на меня. Я поняла, чем он был похож на Стивена. У него был такой же проникновенный всевидящий взгляд.       – Спасибо…       – Кристен, – подсказала я шепотом.       – Спасибо, Кристен, можете идти.       У него совершенно не получается пародировать Стивена. Он не выглядит таким серьезным и принципиальным. Он, пожалуй, его более удачная версия. Скажем так, если бы доктор Аркенс был обычным человеком, а не управляющим больницы, то он бы выглядел примерно так. Кристен молча вышла из кабинета, а человек, сидящий за столом, жестом пригласил меня присесть напротив.       – Мы еще не знакомы.       – Вы ведь не доктор Аркенс.       – Отчасти нет. Точнее, не тот Аркенс, которого ты знаешь. Дело в том, что я его родной брат. Меня зовут Гарисон.       – Очень приятно. Мое имя Э… Элизабет, – вовремя сообразила я.       – Я тоже очень рад познакомиться. Насколько я знаю, это же ты десять лет пролежала в коме?       – Не думаю, что таких много.       Гарисон засмеялся. Да, он совсем не такой, как его брат.       – Вы мне больше нравитесь, чем Стивен, – откровенно призналась я.       – Да, мой брат – довольно специфическая личность. Не могу сказать, что одобряю все его методы, однако, это он управляет больницей, а я лишь его заместитель и главный хирург.       – Стивен был основателем больницы?       – Вообще-то больница перешла к нему по завещанию нашего отца. Вот кто был действительно талантливым врачом и прекрасным управляющим.       – По мне так, вы бы лучше справились с этой ролью.       – Благодарю за столь лестные комментарии, – саркастично сказал он и дополнил эту фразу шутливым поклоном. – Нет, эта роль не для меня. Я не хочу быть заложником правил и огромной ответственности. Я просто хочу помогать людям, чем я и занимаюсь. Мне не нравится, когда нас с братом сравнивают, но он совершенно не плохой человек. Просто Стивен более серьезный, и ему больше подходит эта должность.       Ну как можно не довериться такому человеку? Он же лишь своим присутствием создает атмосферу спокойствия и благоговения. Даже воздух вокруг него будто бы светлее на несколько тонов. А его улыбка такая откровенная и оттого заразительная. Не могу вспомнить, когда я последний раз действительно была счастлива так, что смеялась в голос. До этого момента я, откровенно говоря, не понимала, как такой быть. Однако, как же это все-таки прекрасно.       – Ладно, перейдем к делу. Как я не был бы рад поговорить о жизни и о брате, ни за что не поверю, что ты пришла за этим.       – Вы правы. На самом деле я хотела бы начать учиться.       – Да, точно. Кристен мне сообщила об этом, и я подготовил для тебя оценочные тесты, которые должны определить твое направление. Только вот…       – Что?       – Я не знаю, на какой возраст следует дать тебе тест. По документам, на момент аварии тебе было от восьми до десяти лет. Фактический твой возраст – восемнадцать, двадцать лет, что, на самом деле, нельзя сказать по твоему телу, потому что тебе до сих пор на вид не больше пятнадцати, и это уже очень странно. Не говоря уже о том, что у тебя еще и потеря памяти: то есть даже если ты училась когда-нибудь в школе, то все равно ничего не помнишь.       – Да, задачка не из легких…       – Я, конечно, могу тебе дать тест по знаниям второго или одиннадцатого класса. Но давай мыслить объективно. Прости, но у тебя нет шансов.       – Я не обижаюсь, ведь так и есть.       – Скажи, тебе действительно это надо?       – Вот уже не знаю.       – Странно, многие дети мечтают держаться подальше от школы и всего, что с ней связано. А ты разве не мечтаешь о свободе?       – Это как раз все, о чем я мечтаю, но ведь свобода заключается еще и в возможности выбирать, не так ли?       – Не могу с этим не согласиться, – сказал он и придвинул листки с заданиями. – В любом случае, если ты этого действительно хочешь, я не могу отказать тебе в шансе попробовать.       Я внимательно посмотрела ему в глаза. Это был первый человек, который дал мне выбор, и я хотела запомнить каждую деталь его образа. Может он и не был красив, кто знает, но в этот момент он был единственным значимым для меня человеком и потому – лучшим из всех. Я опустила взгляд на первый листок. Цифры, буквы и другие знаки – все то, что должно быть в подобных тестах. Наверху место для имени и сразу за ним первый вопрос. Почему-то буквы в предложениях показались мне незнакомыми. Как и в первый день, я не могла понять смысл языка, хоть и прекрасно его знала. Гарисон протянул мне синюю с серебристым корпусом ручку. Я неуверенно взяла ее, задев саму ладонь Гарисона. И снова, уже в третий раз передо мной явились образы воспоминаний человека. Но теперь я смогла запомнить больше чем в прошлый раз перед тем, как отдернула руку.       – Все хорошо? – поинтересовался Гарисон, наверное, увидев мой испуганный взгляд.       То, что я увидела, сложно назвать воспоминаниями, но я почувствовала его эмоции. Я не знаю, какой период жизни я ощутила, но я испытала столь всепоглощающую боль. Сейчас я не могла понять, почему этот человек может быть несчастен. Я вспомнила Майка. Какая веселая и детская улыбка была на его лице, и как было странно видеть вместо нее лишь уныние и грусть. Неужели все самые хорошие люди несчастны? Так не должно быть. Это нечестно…       Чтобы отвлечься от скверных мыслей, я снова опустила взгляд на листок. Как странно. Теперь я видела и понимала каждое слово и каждый знак. Более того, когда я начала писать, я вдруг осознала, что знаю все ответы. Откуда-то издалека ко мне пришли воспоминания, что я уже умею это делать, и теперь я ни капли не сомневалась в своих решениях. Я исписывала лист за листом, пытаясь поспеть за своими мыслями. Когда я переворачивала страницы, я боковым зрением ловила удивленные взгляды Гарисона. Его можно было понять. Я сама была удивлена не меньше его.       Наконец, дописав последнее слово в последнем задании, я положила ручку и отодвинула листки. Как же болела кисть. Но у меня было достаточно времени, чтобы ее размять, пока Гарисон внимательно проверял мою работу. А проверял он ее долго, наверное, раза в два дольше, чем я ее писала. И все это время он сидел неподвижно с одинаковым напряженным выражением лица. Я уже начала сомневаться в своих ответах, когда он вдруг сказал:       – Невероятно…       Стало спокойнее, но я так и не осмелилась двинуться с места.       – Это просто невероятно… – повторил Гарисон уже громче. – Как ты это сделала?       А пока я думала, надо ли отвечать на этот вопрос, Гарисон громко выдохнул и бросил листки на стол.       – Ни одной ошибки! Каким образом?       – За какой класс была эта работа?       – За все! И я не уверен, что сам бы ответил на все вопросы.       Он смотрел на меня, не скрывая изумления и восторга.       – Скажи честно, ты знала ответы?       Я покачала головой.       – Верите или нет, но я лишь посмотрела на вопросы и вдруг поняла, что знаю ответы. Как будто я уже это делала когда-то давно…       – Я тебе верю. Хоть это и невероятно. И теперь, раз у тебя нет ошибок, – в этот момент он остановился и с глупой улыбкой покачал головой, – пожалуй, ты вправе сама выбрать свой класс.       – А какие есть?       – Класс точных наук, естествознания, гуманитарных наук и творческий класс.       Выбирать долго не пришлось. Конечно же, я записалась в творческий класс. Изначально я ведь просто хотела найти способ скоротать время, и я считала это лучшим вариантом.       – Хорошо, – согласился Гарисон, легко приняв этот ответ, как будто и не ожидая никакого другого. – Ты необычный ребенок, и я думаю, что как раз там тебе и место.       – Спасибо…       – Занятия начнутся завтра: я сообщу Кристен, она тебя отведет в класс.       Гарисон нажал на какую-то кнопку на столе и проговорил в микрофон: «Кристен, подойдите, пожалуйста, в кабинет». Затем он склонился над бумагами. Мы просто сидели и молча ждали, когда придет Кристен, и я с ней уйду.       Что мне еще сказать? Конечно я помнила, зачем пришла сюда. Но как спросить? Ему невозможно врать в лицо; а что будет, если сказать правду? Трудно представить. Могут снова вколоть шприц с неизвестным веществом, а, может, еще чего хуже… Только сейчас я поняла, что ни капельки не знаю человека, сидящего напротив меня. Единственное, что я видела, короткий, но наполненный невыносимой болью обрывок воспоминания. Так что единственное, что я могу сделать, это довериться незнакомцу или уйти, так ничего и не узнав. И хоть у меня было несколько вариантов, глубоко внутри я понимала, что выбора у меня нет, потому что я собираюсь сделать это не для себя. Я должна помочь Саре…       – Могу я задать вопрос? – неуверенно начала я.       Гарисон оторвался от бумаг и поднял взгляд на меня.       – Да, конечно. Я слушаю.       – Я однажды увидела палату №21 и сначала не придала ей особого значения, но потом поняла, что она отличается от других. На табличке есть три красные буквы: «ЗДП». Вы не знаете, что там?       Каждое слово я выговаривала с максимальной осторожностью, пытаясь сохранять спокойствие в голосе. Но Гарисон никак не отреагировал: он не рассердился, не задумался, он остался безмятежен, как небо в безветренную погоду.       – Как я уже сказал, не я управляю больницей. К тому же, я всего лишь хирург – я не навещаю пациентов – но я понимаю, о чем ты говоришь. И даже скажу больше, таких отличающихся палат больше чем одна. К сожалению, я не могу сказать, что там или кто, а даже если б мог, вряд ли мой брат одобрил бы такое. Информация о пациентах строго конфиденциальна, надеюсь, ты понимаешь.       Итак, он знает о существовании палат, что уже неплохо, но он не знает ничего об их секретности, и кто в них находится.       – Однако…– продолжал Гарисон – Я могу догадаться, что означает «ЗДП». «Закрыто для посещений». Такие аббревиатуры использовал еще мой отец.       «Закрыто для посещений». Звучит как вызов. Никогда не пойму этих взрослых. Если они хотят спрятать что-то важное или опасное, зачем всех предупреждать, что именно в этом месте есть что-то запретное? Не проще ли сделать так, чтобы никто ничего не мог заподозрить или просто повесить замок? Хотя, как выяснилось, и замки меня не остановят. Но с другой стороны, зашла бы я в ту загадочную 21-ую палату, если бы она была как все?       Однако пока я думала, Гарисон, по-видимому, решил, что я расстроилась из-за его ответа.       – Прости, я правда хочу помочь, но не могу.       Я уже хотела возразить, но Гарисон предложил кое-что, что повергло меня в шок.       – Знаешь, я могу посмотреть в архиве, может, найду что-нибудь…       Кто же он такой? Я уже поняла, насколько он добрый и открытый, но разве взрослые, особенно здешние доктора, могут давать детям секретную информацию? Это звучало слишком невероятно и просто, чтобы быть правдой. Знаете, если б мне не сказали, что передо мной сидит родной брат Стивена, того самого скрытного и загадочного доктора, я бы ни за что не догадалась, наверное. Однако кто я такая, чтобы не верить в подобные странности? Кажется, за эти несколько месяцев я увидела больше, чем некоторые за всю жизнь.       – Но… разве ваш брат не будет против?       Только бы это был не сон…       – Хм, – коротко усмехнулся Гарисон. – Пожалуй, он будет в ярости… Но разве я должен докладывать ему о каждом своем действии?       Гарисон наклонился ко мне и заговорщицки прошептал:       – Однажды Стивен мне сказал, чтобы я обязательно спрашивал разрешения перед тем, как что-то делать, но он не уточнил у кого… У меня нет слов. Сказать, что я была удивлена – ничего не сказать.       – Вы… Вы спрашиваете у меня?       Гарисон пожал плечами.       – Почему бы и нет?       В этот момент в кабинет зашла Кристен.       – Элизабет, пойдем.       Напоследок я коротко кивнула Гарисону, как будто от меня, в самом деле, что-то зависело. Он улыбнулся и, перед тем как мы вышли, сказал:       – Кристен, приведи завтра ко мне Элизабет.       – Что-то не так? – удивилась Кристен.       – Нет, все в порядке, просто надо провести еще несколько тестирований.       – Хорошо.       И мы вышли. На протяжении всего пути до палаты я думала о нем. Какой же Гарисон… другой? Не знаю, есть ли еще такие люди в мире, не считая детей. А может, взрослые тоже бывают такими, как мы? И все равно, невероятно…       Вот скажите теперь, что чудес не бывает. Может, они не такие, как в комиксах, но они повсюду, вокруг нас, и так близко. Иногда даже не надо закрывать глаза…

Глава шестая. Новые знакомства со старыми друзьями.

      – Ха! – такой была реакция Элизабет на рассказанную мной историю. – Брат Стивена? Почему никто о нем не знал?       – Может, никто не интересовался?       – А, может, он не тот, за кого себя выдает.       Элизабет сегодня выглядела более обеспокоенной чем обычно.       – Почему ты такая недоверчивая?       – Тут ничему нельзя верить, – произнесла она чуть тише и едва заметно коснулась шрама на левой щеке. – Пойми, он просто играет. В хорошем или плохом смысле, он лишь пытается занять, развлечь тебя. Точно также, как все взрослые играют с детьми вроде нас.       – Откуда этот шрам? – спросила я, проигнорировав комментарий в сторону Гарисона.       – Оттуда же, откуда у тебя, – коротко ответила она.       Я невольно покосилась на свою отметину, проходящую через все левое предплечье. Раньше я как-то не задавалась вопросом, откуда она. Однажды я решила, что получила ее во время аварии, и поспешно бросила этот вопрос в воображаемую корзину с разрешенными загадками. Но сейчас этот вопрос снова вынырнул оттуда и громко заявил о себе среди прочих безумных мыслей.       – И откуда же они? – поинтересовалась я.       – Кто бы знал…       Этот ответ несколько смутил меня.       – Но ты же сказала…       – Я не говорила, что знаю, откуда они.       – И все же, ты сказала, что наши шрамы появились одинаково. Что это значит?       – У всех, кто обладает странными способностями, есть шрам. У всех в разных местах и разного размера, но я думаю, что это не совпадение. Именно из-за твоего шрама я тогда в лазарете предположила, что у тебя есть способности… Но кто бы знал, что такие!       Элизабет посмотрела в сторону Эммы, которая сидела в довольно большой компании и рассказывала что-то захватывающее, судя по ее бурным эмоциям и заинтересованным лицам слушающих.       – Благодаря тебе она много чего вспомнила.       Глаза Элизабет были наполнены восхищением и умилением.       – Подумать только, я здесь уже несколько лет и сумела восстановить лишь маленький фрагмент, и тут появляешься ты – человек, у которого есть все ответы.       – Ты хочешь, чтобы я посмотрела твои воспоминания? – просто спросила я.       – Конечно хотела бы! – воскликнула Элизабет, но тут же помрачнела. – Тогда, прошлой ночью, тебе стало плохо, я почувствовала это.       – Ну, тогда я не знала, что надо делать.       – Ты уверена?       – А разве я могу быть хоть в чем-то уверена? Я ведь сама немногое помню.       – Справедливо.       – В любом случае, будет глупо даже не попробовать.       – Скажу еще раз: если ты не хочешь, можешь этого не делать, я не обижусь.       – Ерунда…       – Элис… – Элизабет посмотрела на меня в упор. – Я серьезно.       – Я понимаю, и я готова рискнуть.       Элизабет вздохнула и протянула мне руку.       – Если что-то пойдет не так, ты остановишься, – твердо произнесла она.       Я видела ее напряженный взгляд, но пыталась не думать о том, что случилось, и как я себя чувствовала в прошлый раз. Я сглотнула образовавшийся в горле комок и медленно коснулась ее руки, уже готовая ко всему.       И снова я увидела вокруг себя цепь событий, миллионы нитей, состоящих из чистой энергии. Но теперь мне было проще за них ухватиться. Без лишних раздумий я направила потоки нитей прямо сквозь свою грудь. Сначала меня пронзила резкая, прожигающая боль, но я лишь крепче сжала губы и зажмурила глаза так, что, кажется, у меня выступили слезы. Но со временем боль начала притупляться. Я лишь следила за цепью, проходящую сквозь меня, и пыталась не сбить дыхание. В голове сами собой возникали разные картины одна за другой. И когда я почувствовала, что могу контролировать эту энергию, то решила сосредоточиться на самих воспоминаниях.       Маленькая серая комната. За окном уже поздняя ночь, однако звезд не видно, как и луны. Мало что можно разглядеть, но вон в углу стоит небольшая двухэтажная кровать. На первом ярусе под одеялом сидят два ребенка, непонятно какого возраста, но нетрудно догадаться, что один из них – Элизабет. Ее голос не спутать ни с чьим другим.       – Что там происходит? Ты что-нибудь слышишь?       – Тише…– прошептал второй ребенок: по-видимому, мальчик.       Одеяло чуть приподнялось, и я увидела его лицо.       – Боже мой… – услышала я голос Элизабет рядом с собой.       В этот момент цепь выскользнула из моих рук, и образы унеслись куда-то вдаль.       – Ты тоже это видела?.. – прошептала Элизабет, смотря куда-то в пол.       – Мне же не показалось? Это ведь был…       – Кейдж…       Элизабет подняла на меня растерянный взгляд. Но ее растерянность вмиг сменилась на озабоченность.       – Боже, Элис, твои глаза!       – Ничего, такое уже бывало.       – Я так не думаю…       Я поднесла руки к лицу, чтобы протереть глаза. Они были мокрые. Я как-то и не заметила, что начала плакать. Но когда я отняла ладони от глаз, я с ужасом осознала, что это были не слезы. Мои руки были в крови…       К горлу подкатил комок. Казалось, меня вот-вот стошнит, но этого так и не произошло. Мне дали какие-то тряпки и воду. Что делать с рубашкой, безнадежно испачканной в крови, мы так и не придумали. Меня срочно отправили в палату. Я вызвала кнопкой Кристен. Она чуть не упала в обморок от моего вида, но скоро прибыли санитары. К этому времени кровь уже перестала течь. Кажется, я соврала, что споткнулась, и из носа брызнула кровь. Мне дали какую-то таблетку и вставили в нос вату. Потом поменяли мою одежду и уложили в кровать.       Долгое время у меня не получалось уснуть, и я почти весь остаток ночи смотрела в окно. Перед глазами всплывали образы из воспоминаний Элизабет. Что же там делал Кейдж? Я немногое увидела, но не беспокоилась об этом. Уверена, Элизабет поняла, что там произошло. В любом случае, я была рада, что мне удалось хоть чем-то помочь.       Внезапно, мне показалось, что снова пошла кровь, но нет: это просто такой свет из окна. В эту ночь сияла «кровавая луна»…       – Элис?       Я снова в этом странном пустом месте. Передо мной стоит беловолосая девочка. Нелепо называть ее Сарой, когда она просит меня найти её настоящее имя.       – Где я нахожусь? – в этот раз мой голос не утонул в пустоте и прозвучал довольно гулко; мой вопрос все-таки донесся до ушей девочки.       – Тебе опасно здесь появляться. Пустота затягивает…       – Кто ты? Почему ты не знаешь своего имени?       – Именно потому, что не знаю, не могу тебе ничего сказать. Но ты должна помочь мне. Только у тебя есть ключи…       – Ключи? Что ты имеешь в виду?       – Прости… Я не могу сказать…       Силуэт девочки помутнел и потом вовсе исчез.

***

      – И снова здравствуй, Элизабет, – заговорщицки подмигнул мне Гарисон, когда Кристен наконец оставила нас одних.       Он указал на стул передо мной, на который я послушно села и стала ждать новостей от доктора. Гарисон же не очень спешил начинать. Он неторопливо попивал ароматный кофе из кружки и смотрел в открытую перед ним папку. Я терпеливо сидела, вглядываясь в его задумчивое лицо с большим количеством глубоких морщин, которые пронизывают весь его лоб и виски.       – У меня две новости. Одна хорошая, одна плохая.       Я слышала подобную фразу всего раз. Когда-то Кристен в очередной раз отводила меня в столовую. Мы проходили мимо палаты интенсивной терапии. Обычно дверь туда закрыта, но в тот раз она была открыта настежь. На пороге стояли два врача: мужчина и женщина. Именно тогда из уст мужчины прозвучала эта фраза. Что она может значить среди людей, не знаю, но отчетливо помню погрустневшее в тот момент лицо девушки, которой были адресованы эти слова.       – Плохая новость заключается в том, что я ничего не смог найти про палату №21. Может, мы ошибались, и в ней нет ничего странного…       Эх, знал бы он, как сильно ошибается…       – Однако я нашел кое-что другое.       Он наклонился под стол и через секунду достал оттуда «кое-что». Не нужно было много времени, чтобы понять, что это. Это был тот самый черный рюкзак с вышитой на нем птицей.       – Я подумал, это может быть для тебя чем-то полезным. Я нашел его в контейнере с твоим личным делом. Странно, я думал, что нужно отдавать личные вещи владельцам: это ведь может помочь вспомнить.       – Такие уж тут порядки, – саркастично подметила я, не подумав.       Но Гарисон лишь неопределенно пожал плечами и протянул через стол рюкзак. Я аккуратно взяла его в руки и тут же почувствовала грубую ткань из плотного льна. Вокруг птицы с раскинутыми в стороны крыльями, оказывается, был еще какой-то замысловатый узор, выполненный теми же нитками. Я расстегнула застежку и дрожащими руками погрузилась внутрь. Гарисон чуть заметно привстал и склонился в мою сторону.       Первое, что я нащупала, был продолговатый металлический предмет. Это был небольшой фонарь. Пощелкав немного выключателем, я отложила его в сторону. Он не представлял никакого интереса. Далее я просто стала выкладывать предметы на стол.       Пластиковая бутылка воды, небольшой кожаный мешочек, в котором были три монеты разного номинала, пара скрепок и игральная карта с изображением бубнового валета, которая сразу же привлекла мое внимание. Далее из рюкзака вышли зубная нить, два шоколадных батончика, срок годности которых кончился еще восемь лет назад, бумажный носовой платок, серая шапка и легкая черная ветровка. Все это стало походить на стандартный походный набор. Больше в рюкзаке ничего не было, и я откинула пустую мешковину на пол, но потом подняла, так как услышала звук, нехарактерный для падения куска ткани. Я ощупала рюкзак со всех сторон и нашла в дне потайное отделение, в котором явно было что-то твердое и длинное. Аккуратно поддев липучку, я достала из кармана, выложенного изнутри ватой, небольшую деревянную трубочку.       – Флейта? – удивленно подал голос Гарисон, до этого внимательно наблюдавший за моими действиями.       Я пожала плечами.       – Я не знаю, что она тут делает.       Это была правда. Однако, кое о чем я все-таки умолчала. Мне было предельно ясно, что эта флейта очень важна, потому что именно ее я видела в воспоминании об аварии. Я слишком хорошо помнила те эмоции, которые испытывала, пока ползла через грязь и слякоть к этому рюкзаку, к этой флейте, которая была для меня гораздо больше чем кусок дерева. Как будто от нее зависела чья-то жизнь. Я боялась, и это не был страх за себя, но страх потери. Отчаяние. Гнев. И еще больше страха… К сожалению, я не могу вспомнить, добралась ли я до цели и зачем так упорно стремилась к ней.       – Наверное, раньше ты играла. По-видимому, ты была творческой личностью.       Как бы ни был прост и очевиден вывод Гарисона, глубоко внутри я понимала, что все намного сложнее. Флейта. Почему именно флейта?       – Слушай, я думаю, ты можешь взять ее с собой в творческий класс. Там есть ребята, которые играют. Думаю, для них это будет находкой.       – Да, спасибо…– как-то неопределенно ответила я.       В этот момент кто-то постучался. Приоткрыв дверь, какая-то женщина заглянула в кабинет и жестом позвала доктора Аркенса.       – Я сейчас, – кивнул мне Гарисон и вышел за женщиной.       Я продолжала крутить в руках флейту. Внезапно мои пальцы почувствовали что-то вроде узора на тыльной стороне инструмента. Я перевернула деревянную флейту чтобы взглянуть. Невооруженным глазом сложно было что-то заметить, но на свету проступало легкое очертание аккуратно вырезанного ромба, а рядом две полоски. Возможно, это цифра 11. А ромб – это масть. Валет бубен. Невольно я взглянула на игральную карту, которая все еще лежала на столе. Дверь открылась. Неуловимым движением я быстро спрятала карту в карман брюк; кто знает, может, она мне еще пригодится. Но будет лучше, чтобы никто об этом не знал.       – Мне нужно уйти ненадолго. Я позвал Кристен, она скоро придет.       – Хорошо.       Бессмысленное слово. Ведь, на самом деле, ничего хорошего нет. Как у меня может быть все хорошо, если загадок с каждым днем становится все больше, а ответов не прибавляется? Флейта, карта… И как они связаны с аварией? Все чаще я задумывалась о том, что в больнице мне разгадок не найти. Это пустое место как картонная коробка, в которой нет ничего важного. Ты просто сидишь в ней и ждешь неизбежного, пока не кончится воздух.       Я бесцельно разглядывала кабинет. Могут ли ответы находиться здесь? Именно здесь, на самом видном месте. Времени мало. Я встала и сначала подошла к полкам за рабочим местом доктора Аркенса. Бесконечное количество папок с какими-то врачебными делами. Чтобы проверить их все уйдет, наверное, целый день. Я стала быстро шарить глазами по разноцветным обложкам с неизвестными мне словами. Затем взяла несколько папок наугад. Это личные дела разных детей, в которых, в основном, находились журналы смен докторов, диагнозы и информация о принимаемых лекарствах. За дверью послышались шаги. Я стала спешно ставить папки на свои места, как из одной выпал листок. Я уже хотела положить обратно, но что-то привлекло мое внимание среди этого огромного числа букв. Три имени: Джейн, Джош и Джек. Что-то очень знакомое. Ответ находился строчкой ниже: Сара, Саймон и Сэм. Это они – «Белые» близнецы. Сомнений не оставалось.       Неужели мне удалось найти их настоящие имена?       – Эй, что ты там делаешь?       Я резко обернулась, спрятав листок за спину.       – Что у тебя там? – спросила Кристен, кивнув на мои руки. – Показывай.       Я медленно вытащила игральную карту из кармана и показала ее Кристен, незаметно положив вместо нее найденный листок.       – Я нашла ее среди своих вещей, – начала я, неумело оправдываясь, – можно я возьму ее?       Кристен немного смягчилась в лице.       – Ладно. Доктор Аркенс сказал, что ты еще возьмешь флейту. Бери скорее и пошли, я отведу тебя в класс.       Я незаметно выдохнула, испытывая невероятное облегчение. Еще одно приятное чудо никогда не помешает. Сейчас я и Кристен направлялись к творческому классу. Мы спустились на первый этаж. Я все еще сжимала в руках флейту и при этом никак не могла выкинуть из головы загадочную карту и листок с именами, которые находились сейчас в моем заднем кармане.       Какие все-таки здесь длинные коридоры. Как много тут палат. Для кого они все? Тут нет столько детей. Мы прошли мимо информационной стойки. Я невольно покосилась в сторону подсобки, которая находилась неподалеку в тени. Невероятно, она находится на таком видном месте, однако сколько лет уже существует «Лунный свет», и его до сих пор не обнаружили. А все находится прямо под носом докторов. Мы прошли дальше по коридору. Я уловила негромкий звук каких-то музыкальных инструментов, что заставило меня крепче сжать флейту и внимательнее смотреть по сторонам. Но я не смогла установить, откуда именно он идет, пока мы не подошли к изрисованной яркими картинками белой двери, которая была чуть больше остальных. На ней также черной краской четко была выведена надпись: «Творческий класс».       – Мы на месте, – безразлично отозвалась Кристен и жестом пригласила зайти внутри, а сама осталась за дверью.       Итак, я оказалась в довольно просторном помещении со светло-желтыми обоями на стенах и простой, но подходящей под интерьер люстрой на потолке. Такую обстановку в этой больнице я видела впервые. Она было совершенно не формальной; повсюду стояли столы, загруженные красками, кисточками, листами бумаги и другим художественным хламом. Рядом с каждым столом стояло по два-три мольберта. Причем не наблюдалось никакого определенного порядка в постановке – все стояло хаотично – что удивляло меня, не привыкшую к такой свободе пространства. В классе находилось всего шесть человек, четверо из которых были мне знакомы из секретного собрания. В их числе была и Эмма, которая, только завидев меня, отложила кисти и палитру и кинулась ко мне.       – Элис! Как я рада тебя видеть!       Я слегка напряглась, услышав свое настоящее имя.       – Расслабься, тут нет взрослых, можно обращаться друг к другу как хочешь. Как ты? Что с тобой случилось прошлой ночью? Я очень волновалась. Что ты тут делаешь? Я не знала, что ты тоже посещаешь творческий класс…       – И я рада тебя видеть, Эмма, – прервала я бесконечный поток слов со стороны подруги. – Со мной все в порядке, а в творческий класс я записалась только вчера.       – Как? – искренне удивилась Эмма. – Сюда очень сложно попасть по собственному желанию.       – А как же тут оказалась ты?       – Сюда попадают все, кто не преуспел в остальных классах. Я побывала во всех направлениях, но в итоге меня сослали сюда, чему я очень рада.       – Мне просто предложили пройти тест, а потом дали выбрать направление.       Эмма широко распахнула глаза от удивления, но довольно быстро пришла в себя.       – Ты рисуешь? Ты могла бы порисовать со мной.       Она указала на свой мольберт. Я посмотрела на ее картину. На ней было изображено золотистое поле, на котором стояли две лошади: белая и коричневая с черными пятнами, склонившаяся к стогу сена. Неподалеку виднелся старый двухэтажный дом, похожий на типичный деревенский сарай; по яркому закатному небу летела стая черных птиц, выстроившихся ровным клином. Что-то подобное я уже видела в воспоминаниях Эммы. Возможно, она уже все вспомнила и сейчас зарисовывает свое прошлое.       Но Эмма вдруг заметила мою флейту, которую я до сих пор держала в руках, и воскликнула:       – Так ты играешь. Пойдем, я отведу тебя к Джессике.       И прежде чем я успела что-либо возразить, она потащила меня в другой конец комнаты, где за шторой находилось что-то наподобие сцены. Оттуда и доносились мелодичные звуки разных инструментов. Как только мы зашли, музыка стихла. На сцене находилось четыре человека, все с разными инструментами. Я определила скрипку, виолончель, гитару и пианино, за которым собственно сидела Джессика. Заметив нас, она поднялась со своего места и подошла.       – Чем могу помочь? – слишком уж вежливо спросила она.       Я уже открыла рот, чтобы сказать, но Эмма меня опередила.       – Элис играет на флейте, примете ее в оркестр?       Я на секунду закрыла глаза; мне почему-то было стыдно за Эмму. Джессика перевела взгляд на меня.       – Ты правда играешь?       – Я… Я не то, чтобы…– начала я оправдываться, пребывая в самом неловком положении, но Джессика взяла меня за плечи и спокойно произнесла:       – Просто попробуй.       Все в комнате смотрели на меня. Мне было ужасно некомфортно под пристальным взглядом детей, половину из которых я попросту не знала. Мне понадобилось несколько глубоких вздохов, чтобы наконец успокоиться. Я закрыла глаза и медленно поднесла флейту к губам. Раздался протяжный мелодичный свист, исходящий из инструмента в моих руках. Затем я остановилась. И вдруг, мои пальцы сами собой забегали по всей длине деревянного ствола флейты, извлекая необычную и завлекающую мелодию. Я лишь продолжала дуть в неё, пока пальцы сами выводили нужные ноты. Сама мелодия была загадочная и немного грустная, но при этом простая и красивая. Я полностью отдалась музыке, позволяя ей овладеть моим телом. Это было похоже на то, как я читала чужие воспоминания, только совсем безболезненно.       Так продолжалось несколько минут… а может и дольше. Я совершенно потеряла счет времени. В какой-то момент в груди перестало хватать воздуха, и я остановилась, так и не окончив мелодию. Все молчали, устремив на меня удивленные и даже потерянные взгляды. Только Джессика, стоявшая все это время с закрытыми глазами, осталась спокойной.       – Потрясающе, – сказала она, разорвав тишину. – У тебя определенно талант.       До меня не дошли ее слова. Сейчас мне было совершенно все равно на всех вокруг. Я кое-что вспомнила. Кое-что очень важное.

Глава седьмая. Место, которого нет.

      Мы находились на семейной ферме. Было уже вечернее время, и небо отливало пурпурным и розовым. Вдали пролетала стая гусей. Их гоготание доносилось до нас легким эхом. Над полем сонно порхали разноцветные бабочки, создавая приятную рябь над пшеницей. Прохладный бриз проникал под одежду, заставляя тело покрываться мурашками, а волосы ровно развеваться на ветру.       – Что ты тут делаешь?       Передо мной на высоком стоге сена сидел молодой светловолосый парень в соломенной шляпе и легкой хлопковой рубахе. Он играл на флейте. Его пальцы мягко скользили по дереву, создавая приятные зачаровывающие звуки, которые сливались в спокойную мелодию, походящую на колыбельную. Как только я подошла, он остановился и повернулся в мою сторону. Его голубые глаза слегка отливали золотом при закатном солнце, отчего они казались еще более добрыми и глубокими.       – Сегодня последний осенний закат, – тихо сказал он, повернувшись обратно к солнцу, из-за чего его лицо приняло бронзовый оттенок. – Не хочешь присоединиться?       Парень отодвинулся и указал на место рядом с собой. Он помог мне вскарабкаться на стог. Его руки были необычайно теплыми, несмотря на холодную осеннюю погоду.       – Как тебя зовут?       – Элис.       – Ты умеешь играть на флейте?       Я отрицательно покачала головой.       – Ничего страшного. Это совсем не трудно.       Он протянул мне свою флейту. Я неуверенно взяла ее в руки и поднесла к губам.       – Вдохни побольше воздуха…       Я послушно наполнила грудь холодным воздухом. В этот момент он взял мои пальцы в свои и начал аккуратно переставлять их на разные лады. Полилась мягкая, тягучая мелодия. Она была не столь замысловатой и извилистой, как первая, но тоже несла в себе какую-то загадку. Мы сидели и смотрели на уходящее солнце, оставляющее свои последние лучи на пшеничном поле. Уже начали проступать ранние звезды, а вскоре вышла и луна. А мелодия все не прерывалась. Парень уже убрал свои руки, а я продолжала играть. Ветер колыхал мои медные кудри и его легкую рубашку. Я почти ощущала, как земля под нами стынет. Все вокруг медленно погружалось в сон.       – А как твое имя?       – Куинтон.

***

      Я лежала на койке, устремив свой взгляд в потолок. В руках у меня была игральная карта с изображением бубнового валета. Если поднести ее под лампу, находящуюся прямо надо мной, то на ней отчетливо проступали черные прописные буквы, складывающиеся в имя: «Куинтон».       Карта оказалась двойной. Ее можно было разделить на два слоя, между которыми и было написано это имя. Кем он был? Все, что я могу с уверенностью сказать, так это то, что он был мне очень дорог. Как друг, как брат, как семья. Он был для меня всем, и память о нем хранилась в одной только флейте и игральной карте. Именно он тогда был со мной в автомобиле во время аварии. Именно его взгляд я так боялась упустить из виду в момент перед смертью. Я помню, как ползла к рюкзаку через грязь, через слякоть, только чтобы унести с собой хоть частичку его памяти. Но кто он?       Со стены раздался щелчок, означающий время отбоя. В этот раз Кристен где-то задерживалась, так что на собрание я немного опоздала. Но Эмма сообщила, что я ничего важного не пропустила. Сегодня, видимо, Кейдж не начинал воодушевляющих речей, как он любит это делать. Я его вообще не сразу заметила, что было весьма странно. Они с Элизабет тихо сидели в углу, подальше от всех, не глядя друг на друга. Иногда они обменивались парой фраз, но потом снова отворачивались и молчали, уставившись в пол. Наверняка это было связано с воспоминаниями Элизабет, но, сколько я ни рылась в памяти, не могла найти ничего, что могло бы объяснить их поведение.       Эмма, меж тем, все говорила и говорила о своих воспоминаниях, не забывая периодически меня благодарить, что уже начинало нервировать. Однако, прошлое Эммы было довольно занятным. Она жила в деревне со своими бабушкой и дедушкой. Они были очень добрыми и вообще хорошими людьми. О родителях она ни разу не упоминала. «Может, их и не было в моей жизни», – предположила она, когда я спросила. Однако она много говорила о лошадях. Она их очень любила и мечтала участвовать в скачках. У них была милая пастушья собака по кличке Алекс. Эмма рассказывала о речке неподалеку от дома, о деревенских закатах и обо всем остальном. Я не прерывала ее, хоть уже все это знала. «Пусть говорит», – думала я, размышляя о совершенно других вещах. Три имени крутилось в моей голове, а я все не знала, что именно мне с ними делать. Это так странно: вдруг узнать ответ, который ты так отчаянно пытался найти. Чувствуешь не удовлетворение, а скорее растерянность. «И что дальше?» – возникает вопрос, на который еще сложнее найти ответ. И ведь никто мне просто так не скажет и не подтвердит, что я действую правильно. А если задуматься, что все это может оказаться фальшивкой…       – Элис? – окликнула меня Эмма, когда заметила, что я уже не особо слушаю. – Элис, все в порядке?       – Да… Я просто…       – Ты о чем-то задумалась. Расскажешь?       – Я не знаю. Думаю, это личная проблема.       – Если ты думаешь, что они у тебя одной, смею тебя разубедить. Мы все полны ими. И, знаешь, если б мы держали их в себе, то наверняка лопнули бы от их количества.       – Да, в этом, пожалуй, есть смысл.       – Расскажи, о чем ты думаешь. Уверена, это поможет.       Странно это все рассказывать даже знакомому и, в каком-то смысле, родному человеку. Она может не так понять или вообще не понять, но, с другой стороны, а что мне терять? В конце концов, мне ли не знать, где могут крыться ответы.       – Ко мне во снах приходит девочка. Элизабет рассказала, что вы называете ее «белая». Так вот, она настоящая. Я встречалась с ней в одной из палат, которых якобы нет.       Я сделал паузу, чтобы оценить реакцию Эммы. Она выглядела чуть более настороженной, хотя… может, мне показалось. Девочка терпеливо ждала продолжения. Что ж, раз уж начала, надо рассказать все.       – Эта девочка, она не одна такая. Есть еще два мальчика. И они все как-то связаны между собой. И, мне кажется, они знают что-то, чего не знаем мы.       Эмма все так же молчала, внимательно глядя на меня.       – Они попросили меня кое о чем. Их имена. Они сказали, только я могу их найти.       Мне показалось, или Эмма действительно вздрогнула?       – И в кабинете доктора Аркенса я нашла кое-что.       Я достала листок из кармана и протянула его девочке. Та взяла его и начала внимательно рассматривать. Было интересно наблюдать, как меняется ее лицо: брови все ближе сдвигаются к переносице, губы сжимаются в тонкую полоску, скулы напрягаются, придавая лицу угловатость. А в глазах мелькает такое количество эмоций, которое, казалось, не испытывало ни одно живое существо.       – О, Боже! – вдруг воскликнула Эмма, и ее брови тут же взметнулись вверх.       – Что такое? – дрожащим от неожиданности голосом спросила я.       Но Эмма никак на меня не отреагировала. Она вскочила с такой скоростью, что я едва успела заметить безумные огоньки в ее глазах. В комнате наступила тишина. Все устремили непонимающие взгляды на фигуру Эммы, я в это время бегала глазами по окружающим, пытаясь найти ответ в их недоуменных лицах, но его нигде не было. Только один человек в подсобке не растерялся. Кейдж. Он медленно встал и направился тихими длинными шагами в нашу сторону. Когда он был уже на расстоянии вытянутой руки от Эммы, девочка протянула ему заветный листок. Все смотрели на это странное действие затаив дыхание. Время, пока Кейдж рассматривал листок, тянулось крайне медленно. Казалось, я попала в одно из тех состояний, что обычные люди называют «странным сном», когда происходят самые нелогичные и абсурдные явления. И я уже готова была поверить в это состояние, если бы не тот факт, что я не могу видеть «обычные сны». Но если это не сон, что же тут может происходить?       Ответ не заставил себя долго ждать. Хотя был ли это ответ? Кейдж, до этого стоявший неподвижно, резко повернул голову в мою сторону. От его безумного взгляда по спине пробежал холодок. Мы смотрели друг другу в глаза на протяжение нескольких минут, только мой взгляд выражал немой вопрос, а его – какую-то странную и пугающую одержимость. Напряжение, возникшее между нами, уже можно было резать ножницами. Я начала сомневаться в том, что дала верную бумажку, хоть она у меня была всего одна.       – Звездный час! – вдруг необычайно громко и зловеще прозвучал голос Кейджа в мертвой тишине.       Со всех сторон послышались вздохи удивления, дети закопошились, начали вставать с мест и куда-то собираться. Я же сидела, глупо озираясь по сторонам, и никак не могла понять, что здесь происходит. Я чувствовала себя муравьем в пчелином улье: совершенно не на своем месте. Как будто я пропустила какой-то отрезок времени, в котором нам дали команду или сообщили об опасности. Кейдж подошел ко мне и помог подняться.       – Что происходит? – наконец спросила я. – Что все делают?       – Если честно, я не знаю, но она мне сказала произнести эту фразу, когда ты найдешь имена. Я думал, тебе об этом известно.       – Ты о девочке? «Белой»?       Кейдж коротко кивнул.       – Но что это значит? Почему все так всполошились?       – Она приходила к каждому из нас и готовила нас к этому моменту, – вмешалась Элизабет в разговор. – Я видела, как она дает всем свои роли, свои задания. И эта фраза – своеобразный сигнал для всех нас.       – Ничего не поняла.       – «Звездный час» – это миссия по возвращению имен, к которой она всех нас готовила в тайне друг от друга. И сейчас этот момент настал.       – Погодите, а почему я об этом ничего не знала? Почему она мне ничего не объяснила?       – Она сказала, что тебе не нужно ничего знать: ты сама все сможешь, – уверенно произнес Кейдж. – Не волнуйся, остальные хорошо знают свои роли.       Вот сейчас я почувствовала себя кинутой. Возникли двоякие чувства по отношению к Саре… или Джейн. Что значит «мне не нужно ничего знать»? В каком это смысле «я сама все смогу»? Все эти дети вокруг меня, все знают свои роли, и только я одна чувствую себя потерянной. Почему я?       Внезапно все затихли. Я рефлекторно устремила взгляд на Джессику. Она стояла с поднятой рукой. Это меня слегка успокоило. Хоть что-то остается прежним в этой непонятной ситуации. Однако, прошла минута, вторая, а никаких шагов не было слышно. Все начали недоуменно переглядываться. Я посмотрела на Элизабет, но та лишь пожала плечами.       – Срочно, надо расходиться! – крикнула Джессика.       На секунду все замерли. А потом снова началась суета. Ребята по одному начали покидать подсобку.       – А как же «Звездный час»? – осмелился спросить один низкий кудрявый мальчик.       – Завтра ночью, – поспешно ответил Кейдж и вышел из комнаты за другими.       До своей палаты я добралась без особых трудностей. Когда за мной закрылась дверь, я почувствовала невероятное облегчение. Я оперлась спиной о дверь и медленно сползла по ней вниз. Сердце до сих пор отбивало бешеный ритм, а дыхание никак не хотело замедляться. В голове роилась тысяча мыслей, от которых начинало звенеть в ушах. Со временем мне удалось прийти в себя.       – Одна ночь безумней другой, – прошептала я в пустоту и вдруг засмеялась.       И так я сидела у двери, заливаясь тихим смехом, пока глаза не сомкнулись от усталости и смех не превратился в неровное сопение. Уже через закрытые веки я почувствовала на своем лице холодный свет луны. Так происходит всегда, как только приходит она.       – Элис.       – Я знаю твое имя…       – Да, но здесь оно не имеет силы. Ты должна встретиться со мной на одной из сторон. Те дети. Они тебе помогут.       – Почему ты мне ничего не сказала? «Звездный час». Что это?       – Ты не должна знать.       – Но почему?       – Поверь мне, лучше будет, если ты не будешь знать. Но не бойся: тебе помогут. Ты просто должна довериться этим детям.       – Почему я? Скажи мне, почему именно я? Чем я важнее других?       – Я не могу сказать, но ты действительно очень важна.       – А почему я должна тебе верить? – отчаянно воскликнула я, внезапно удивившись такой очевидной мысли. – Я ведь тебя даже не знаю, но почему-то должна слепо довериться.       – Элис, ты ведь сама ко мне пришла…       – И я не знаю, зачем это сделала. Не знаю как. Это получилось само собой.       – Нет, Элис. Это не так.       – В каком смысле?       И снова «Белая» девочка начала пропадать в самый неподходящий момент.       – Нет! – закричала я изо всех сил.       Не знаю как, но мне удалось схватить ее рукав, когда она уже почти растворилась.       – Ты так просто не уйдешь! Мне нужны ответы. Пожалуйста… – буквально взмолилась я.       Девочка смотрела на меня изумленными глазами. Она осторожно коснулась моей руки. Та была такой легкой и холодной, будто сгусток воздуха. Только сейчас, оказавшись так близко к девочке, я заметила, что она походит больше на призрака, чем на кого-то живого. Ее кожа была настолько тонкой, что через нее запросто просачивался свет, исходящий откуда-то изнутри ее тела. Я посмотрела на ее ладонь, которая до сих пор лежала на моем запястье. На месте нашего касания образовался тонкий луч света. Как странно. Этот свет проходит и через мою кожу…       – Тебе нельзя долго находиться в пустоте, – прошептала девочка, с тревогой и грустью глядя на мою бледнеющую с каждой секундой оболочку. – Это наша последняя встреча здесь.       – Но ты не ответила мне. Что мне делать? Объясни, и я помогу.       – Найди меня и моих братьев на той стороне и скажи наши имена. Это все, о чем я тебя прошу.       – На той стороне? Ты имеешь в виду: найти ваши палаты?       – Больше не приходи сюда, иначе пустота тебя затянет, – сказала она перед тем как ее рука выскользнула из моей, и она потонула во тьме.       Пустота. Она действительно очень заманчива. В ней я чувствовала необъяснимую и безграничную силу. Эти голоса, которые еще недавно пугали меня, теперь казались мне более знакомыми, чем многие люди в реальном мире. На той стороне… Может, это она и имела ввиду. Я не знаю, почему я чувствую себя обязанной помочь ей. Она странная, загадочная, но не потерянная, в отличие от меня. Она что-то знает: возможно, ответы на все вопросы, которые когда-либо меня волновали. Только ли из-за ответов я хочу ей помочь? Определенно нет. Но зачем тогда?       Прошло уже много дней с момента моего пробуждения, а я так и не поняла, что чувствую к людям, окружающим меня. Я до сих пор не понимаю большую часть своих эмоций, которые накатывают на меня слишком неравномерными волнами. Возможно, поэтому я ищу утешения у неживых вещей: таких как луна, звезды, свет, тень и пустота…       Мне больше нравится говорить с теми, кто не может ответить. Например, с тем самым цветком хризантемы, что до сих пор стоит на столике рядом с моей кроватью. Странно, что он еще не завял, но очень хорошо, что он до сих пор жив. Он может слушать, а я могу его чувствовать. Это нечто большее, чем просто разговор. Это особая связь между нами, двумя необычными и одинокими существами. Я не чувствую его боли и не вижу всех его воспоминаний, когда прикасаюсь, в отличие от тех детей, прячущихся каждую ночь в кладовке, словно тени. Поэтому только с цветком я чувствую себя «своей». Я не проникаю в его жизнь, не проживаю его эмоции и боль, в то время как он не проникает в мою жизнь. Для него я просто девочка, а он для меня просто цветок. Может, это и значит «быть самим собой». Может, это и значит «быть».       Все очень просто между мной и цветком, а простые вещи, как правило, самые лучшие в этом сложном мире, просто потому что их не надо понимать. Именно благодаря этим вещам ты можешь оставаться нормальным для самого себя и не сойти с ума. Да, я все еще остаюсь чужой для этого мира, потому что мир не примет меня такой. Может, я слишком ненормальная для него, а может он слишком сложный для всех нас. Кто знает, как понять то, с чем не можешь контактировать. Как подстроиться под людей в этом мире, которые постоянно меняются сами и меняют все вокруг себя? Я никогда не пойму эту реальность и этих людей. Но знаете, это все неважно. Когда есть вещи, даже простые мелочи, которые тебя понимают и которые понимаешь ты, мир существует. Твой собственный маленький мир, где ты являешься самим собой. В этом мире существует только то, что ты хочешь видеть, чувствовать, ощущать, с чем хочешь контактировать. И помимо всего прочего в этом мире существуешь ты. А кем ты себя считаешь, это уже другой разговор.       У кого-то может возникнуть вопрос: «Зачем тогда этот огромный мир, полный сложных вещей, которые, кажется, никто не понимает? Если у каждого есть своя собственная маленькая реальность…» Задумайтесь, а существует ли на самом деле этот мир: эти люди и эти вещи вокруг вас. Так ли вы обращаете внимание на все это?

Глава восьмая. Пустота.

      Щелчок со стены, шаги в коридоре. День не задался с самого утра. Впервые я проснулась настолько уставшей, что не смогла даже открыть глаза, когда Кристен привычным жестом потрепала меня за плечо. Я лишь проворчала что-то невразумительное, чтобы доказать ей, что все еще жива, наперекор всему миру.       – Как самочувствие? – обычный вопрос, который она задает мне каждое утро.       Обычно я просто киваю головой или говорю «хорошо», но сейчас у меня не хватало сил даже на это. Поэтому я просто подняла руку с незамысловатым знаком «ok». Кристен издала какой-то звук, похожий одновременно и на усмешку, и на скепсис. Потом, как всегда, расписалась в журнале, оставила таблетки на столе и ушла, захлопнув за собой дверь. По-моему, я еще долго лежала без единого движения. Я ничего не чувствовала и ничего не хотела. Странное чувство, но чувство ли это?       От скуки я даже попыталась войти обратно в пустоту, но то ли это работает только ночью, то ли у меня не хватало сил, однако я не смогла. Казалось, пустота поселилась внутри меня и теперь медленно расползалась по организму. Я определенно больна, но пока не знаю, чем. Не уверена, что эта болезнь хоть кому-то известна. Люди назвали бы это хандрой, но если б это было так…       Знаете, я могла бы пролежать в кровати и до следующего прихода Кристен, но вот по моей щеке потекла капля. Я лениво стерла ее тыльной стороной ладони, уже зная, что это за жидкость. Но чтобы убедиться или окончательно разочароваться, пришлось все-таки открыть глаза. Да, я оказалась права. Из глаз снова сочилась кровь.       Следующие события вплоть до завтрака я помню смутно. Помню, что очень долго стояла у раковины и смотрела, как капли из глаз окрашивают воду в мутно-красный цвет. Помню, как задвигала обратно шторы, чтобы свет не раздражал меня. Помню, как разговаривала с цветком, а он, как обычно, не отвечал. Порой у меня саднило левую кисть. Мне снова и снова вспоминалось это холодное прикосновение «Белой»… Хватит ее уже так называть. Раз я узнала ее имя, пусть оно будет значить хоть что-то.       Сара, Саймон и Сэм. Джейн, Джош и Джек. Зачем все это? Зачем придумывать другие имена, когда уже есть настоящие. И что все это значит? Что значат эти имена, что их так усердно скрывают? В который раз я убеждаюсь, что никогда не пойму этих людей. Да и зачем мне это?..       – Эй, – послышалось сбоку от меня.       Я, оказывается, уже была в столовой. Передо мной нетронутая тарелка со странной субстанцией: вроде овсянка, а вроде и какие-то овощи, а, может, и то, и другое.       – Не поворачивайся, за нами постоянно следят.       Голос точно принадлежал Элизабет. Я в точности могла представить, как она неподвижно сидит справа от меня, устремив свой взгляд куда-то в стол, безразлично ковыряет бесформенную массу в тарелке и еле шевелит губами.       – Ты как? – спросила она.       Я, сделав вид, что зеваю, пожала плечами.       – Ты только не злись, я слышала твой разговор с «Белой».       А что мне злиться? Пусть слушает себе на здоровье.       – Мне показалось, что-то в тебе изменилось после этого разговора. Твои мысли изменились.       Вполне возможно.       – Слушай, я понимаю, что ты чувствуешь…       Это вряд ли. Потому что я абсолютно ничего не чувствую.       – Ты потеряна, потому что ничего не знаешь. Но, поверь, так будет лучше для всех. Ты не должна знать до того, как все случится.       Ладно. Я уже смирилась с тем, что ничего не могу понять. Раз не должна, значит в этом, наверное, есть какой-то смысл. Пусть даже и непонятный мне смысл.       – Мы начнем сегодня ночью. Вчера Джессика услышала, что намечается глобальная проверка, так что другого шанса, возможно, не будет. Встречаемся, как обычно, в подсобке.       Я медленно кивнула.       – И, Элис… не вызывай подозрений и не привлекай лишнего внимания. Хорошо?       – Хорошо… – какое все-таки бесполезное слово.       Элизабет встала и понесла поднос на пункт сдачи посуды. Я чуть подождала и тоже направилась туда. Низкая и широкая работница столовой весьма недобро посмотрела на мои полные тарелки. Кто-то мог бы потерять сознание от страха перед этим гневным взглядом, но мне было все равно. Я равнодушно развернулась и направилась к выходу, все еще чувствуя ее взгляд у себя на спине. Кристен слегка удивилась тому, что я вышла гораздо раньше, чем обычно. Похоже, я уже забыла о совете Элизабет. Ну, да и ладно…       По приходе в палату я снова легла на кровать и уставилась в потолок. Настало время подумать, что же во мне изменилось и почему. Казалось бы, за последний месяц я сделала большой шаг в общении с людьми и, по большей части, с детьми. Я научилась понимать и чувствовать других, я даже побывала в чужих воспоминаниях, что тоже, разумеется, повлияло на меня. Но вот, в один момент, я вернулась к самому началу, как будто ничего этого не случалось. Как будто все это было большим и безумным сном, и вот я проснулась во второй раз. Что этому поспособствовало? Только ли разговор с Джейн заставил меня втянуться в пустоту? Я на секунду прикрыла глаза, чтобы собраться с мыслями и отвести накатившее вдруг отчаяние. И тут как будто что-то щелкнуло в моей голове, и ответ сам всплыл на поверхность. Это место.       Эта больница, полная секретов. Если задуматься, то я просто устала от нее. Устала от бесконечных тайн, запретов и недоговоренностей. Я устала бесцельно проводить время в этой тесной палате, где из собеседников только хризантема и звезды за окном. За окном… Никогда я еще не задумывалась о том, что же там, за стенами. Я всегда смотрела на небо, на звезды и луну, но забывала смотреть вниз, на реальность. А сейчас я знаю точно: там, за окном, есть все, что мне нужно. Там есть ответы, и там есть свобода.       Почему я не думала об этом раньше? Подумать только, все это время я пыталась найти ответы здесь, в пустой коробке, пока они находились за моей спиной. И в этом нет ничего странного, ведь я фактически сама дала связать себе руки. Все это время я винила взрослых – докторов и медсестер – за их скрытность, безразличие и беспричинную злобу. Меня радовали даже самые простые, но открытые разговоры. Я становилась счастливой от самых обычных вещей, в которых нет загадки и тайного смысла.       Взять хотя бы Майка. Почему я понимала его, в то время как остальные будто бы говорили на другом языке? Потому что в нем не было тайны. У него не было злого умысла или предначертанного плана. Понимаете, он просто был. Как цветок, стоящий в вазе рядом с кроватью. Он просто существовал, и мне этого было достаточно.       Или, например, доктор Аркенс, тот который Гарисон. Благодаря ему я смогла получить ответы на большое количество вопросов. Но даже не поэтому я была так рада проводить с ним время. А потому что он был откровенен и… даже не знаю… несерьезен. То есть ему было все равно до того, что он должен был делать: его лишь волновало, что происходит сейчас и что он хочет сейчас сделать. Именно поэтому он так отличается от всех взрослых в этой больнице. Он свободен в своих решениях, и он этим пользуется. Хотела бы я быть такой же…       Вот в чем проблема. Я просто мечтаю о том, чтобы стать чуть свободней, мечтаю выйти на улицу и идти куда глаза глядят, не слушая чужих указаний и несмотря на запреты. Я мечтаю о том, чтобы самой решать, что мне нужно знать, а что – нет. Разве это так сложно? Разве я о многом мечтаю? Теперь мое время задавать вопросы и получать на них ответы. Именно сегодня все это кончится. Этой ночью грядет мой звездный час.       Я усмехнулась такому нелепому совпадению. А почему нет? Что бы ни задумала Джейн вместе с теми детьми, у меня тоже будет свой «звездный час». Я думаю, это честно.       – Элизабет, идем…       В дверях, откуда ни возьмись, появилась Кристен.       – Пора учиться.       Я мельком взглянула на часы.       – Но еще же не время.       – Как раз самое время. Идем.       Я была не в том состоянии, чтобы удивляться и тем более волноваться, но, кажется, что-то действительно было не так. Во-первых, я была уверена, что оставался еще целый час до занятий. Во-вторых, лицо Кристен было чересчур напряженным и даже раздраженным. Я, конечно, никогда не проявляла особой симпатии к Кристен, но сейчас она прямо-таки пугала меня своей загадочностью. А в-третьих, на каком-то из поворотов я вдруг поняла, что мы идем не в художественный класс. В голову начали лезть беспокойные мысли, которые только добавлялись, когда я встречалась в коридоре с незнакомыми детьми, которые в свою очередь шли в том же направлении. Наконец мы дошли до широкого дверного проема в конце коридора. Пожалуй, столько детей и докторов в одном месте я еще ни разу не видела. Но, несмотря на большое количество людей, в зале стояла необычайная тишина. Было слышно даже треск ламп и шелест ветра за окном.       Итак, Кристен поставила меня в импровизированную очередь, а сама двинулась обратно. Я терпеливо ждала, когда меня пропустят внутрь. В это время я пыталась разглядеть знакомые лица в толпе. Почти у самых дверей я заметила Хлою: ее голова как раз закрывала табличку, висящую на двери. До ее очереди было всего два человека, так что вскоре она отошла, и я смогла разглядеть надпись: «Переговорная №1». Что ж, это мне ничего не дало.       Я продолжила осматривать окружающих. Среди них оказались Кейдж и Элизабет. Они стояли чуть в стороне, у окна. Я попыталась незаметно протиснуться к ним, но в нескольких шагах от них мне преградила дорогу смуглая медсестра в длинном халате и с круглыми очками.       – Встань, пожалуйста, в очередь.       Я послушно встала обратно. Делать нечего, я просто стояла и ждала своей очереди. При этом я даже не пыталась представить, что меня там ждет, потому что точно знала: ничего хорошего. За окном в это время ярко светило солнце. Голые деревья качались от порывов ветра на фоне темной земли с пожухлой желтой травой. С ветки на ветку перепрыгивали воробьи, придавая деревьям еще больше эффекта движения. Несмотря на скучную атмосферу ландшафта за окном, там текла жизнь. Я буквально могла почувствовать ветер на своем лице, могла представить, как он колышет мои волосы, а солнце освещает лицо, согревая щеки. Как бы я хотела ощутить все это на самом деле... но мне приходится находиться в душном тесном помещении вместе с этими людьми, которые заботятся лишь о том, чтобы соблюдать очередь. На секунду мне даже стало жалко этих существ за их замкнутость и серьезность. Я ведь ни разу не пыталась представить себя на их месте. Возможно, им тоже тяжело существовать в своем маленьком мире, но я все равно не смогу их понять. Никогда…       – Следующий… Имя и номер палаты.       – Элизабет Карсон, палата 49, – вспомнила я табличку на своей двери.       – Проходи, садись, – даже не взглянув на меня, безразлично ответил мужчина.       Я прошла через дверной проем и оказалась в просторном зале. По сравнению с палатами, кабинетами и классами, которые я видела в этой больнице, это была самая большая комната. Одна из стен полностью была заставлена стеллажами с книгами и другими бумагами. Почти все пространство было заставлено столами, половина из которых уже была занята самыми разными детьми. Их тут было, как минимум, четыре десятка, и многие были мне незнакомы. Все сидели тихо и без единого движения, только краем глаза я заметила, как кто-то из передних рядов помахал мне рукой. Конечно, это была Эмма. Я незамедлительно направилась к ней и заняла свободное место сбоку от нее. Это было не самое удачное место для разговоров, так как прямо рядом с нами за широким столом сидела та самая Виктория – насколько я поняла, она была одной из главных докторов. Но даже если б и не была, не очень хотелось разговаривать в ее присутствии: слишком серьезный и сухой взгляд был у нее, так что было неприятно даже смотреть ей в глаза.       Тогда я стала водить пальцем по парте, изображая, будто пишу на листке бумаге. «Что здесь происходит?». Ответ от Эммы поступил незамедлительно: «Никто не знает». Мы посмотрели друг на друга. Эмма пожала плечами, я лишь кивнула головой. А дети все заходили и заходили, пока все места не заполнились. Я и представить не могла, сколько детей в этой больнице. Даже в столовой я столько не видела, сколько сейчас было здесь.       «Кто все эти дети?» – спросила я. «Они точно не отсюда, – написала Эмма и указала на детей за задними партами. – Я бы их узнала». Несколько детей за задними партами действительно имели очень яркую внешность: кожа странных цветов, глаза разных необычных форм. У одной девочки было большое родимое пятно на лице. Интересные дети. Готова поклясться, что ни разу их не видела раньше: значит они, в самом деле, были не из этой больницы. И не только они: в комнате было много незнакомых лиц. Однако ответа до сих пор не было ни у меня, ни у Эммы, ни у кого в этом зале, наверное. Стоит ли говорить, сколько загадок прибавилось за последние дни?..       Итак, последний ребенок, а именно черноволосый мальчик, имя которому было, кажется, Филипп, уселся за последнюю парту, и в этот момент за нашими спинами отчетливо послышалось, как захлопнулась дверь. Все, кто осмеливался до этого момента шевелиться и издавать какие-либо звуки, затихли и, как один, устремили взоры на Викторию, которая встала из-за стола и поднялась на небольшой пьедестал прямо перед первыми рядами. С такого ракурса она выглядела еще тоньше и строже. Как будто она в этот момент являлась властителем всего мира и всех находящихся в нем существ. Она смотрела на детей сверху вниз, как коршун смотрит на добычу: слабую и беззащитную, неспособную сопротивляться. Все изменилось в этом человеке: мрачный взгляд, который раньше можно было принять за занудство и дотошность, теперь был преисполнен высокомерием и ненавистью. Но потом я посмотрела на ее хрупкие плечи и руки, нарочито серьезно сложенные перед собой, и мне захотелось смеяться. Нет, этот человек не властитель мира, он не коршун, выслеживающий добычу, а маленький воробушек, точно такой же, каких я в большом количестве видела за окном на дереве. Маленькая и нелепая птичка, которая хочет казаться чем-то большим. Однако, какой бы птицей она ни была, мы перед ней были лишь букашками.       – Здравствуйте, дети, – прозвучал ее низкий и тягучий голос с легкой хрипотцой. – Сегодня мы собрали вас всех здесь, чтобы огласить новые правила и ваш новый распорядок дня.       Над партами пронесся шепот.       – Тишина!.. В связи с недавним пополнением и нехваткой из-за этого спальных мест и рабочего персонала, вводится необходимый свод правил и изменений, направленных на усиление дисциплины и безопасности. В палатах первого и второго этажа будут добавлены спальные места и заселены новоприбывшие пациенты. В коридорах будут установлены камеры видеонаблюдения, а также будет усовершенствована система безопасности. Я напоминаю, что выходить из палат без сопровождения приставленного к пациенту медработника строго запрещено!       Тут она сделала паузу и обвела холодным взглядом присутствующих. Признаюсь, даже у меня после ее слов по спине пробежал холодок. Я тут же вспомнила обеспокоенное лицо Джессики последней ночью. А вдруг кто-то все-таки обнаружил наше тайное убежище? Или еще хуже: вдруг кого-то поймали? Ясно было одно: операция «звездный час», что бы она из себя ни представляла, была провалена, даже не успев начаться. И все мечты о свободе и мире за окном только что с треском рухнули под землю. Осталось только сказать: «Мир их праху» и перекрестить могилу, как я прочитала в книге, каким-то образом связанной с культурами разных народов.       –…Теперь все медицинские препараты будут выдаваться вместе с индивидуальными порциями питания в столовой. Препараты будут приниматься под строгим контролем медработников. После завтрака вы все будете направлены в этот зал, в котором будут проходить обучающие занятия по специальной программе длительностью в шесть часов с перерывом на обед. После вы будете проводить личное время в палатах или во дворе в сопровождении медработника.       Далее она начала перечислять, кто с кем живет, раз пять повторив, что любые нарушения в дисциплине будут пресекаться. Не то чтобы кто-то даже осмелился подумать о подобном, но уж чересчур настораживали ее извечные акценты на дисциплине. Что же произошло этой ночью?       –…Линдси Бишоп – палата 49!       Я думала, что испытаю неловкость или, наоборот, облегчение, узнав, что со мной в комнате будет жить еще один человек, но не испытала ровным счетом ничего. Как будто не человека ко мне подселили, а лишь очередной цветок. Всего лишь еще одно живое существо будет делить со мной территорию.       – Линдси Бишоп и Элизабет Карсон, подойдите к своему сопровождающему.       Я направилась к выходу. Вместе со мной поднялась и какая-то девочка из задних рядов. Она неуверенно держалась за моей спиной, пока мы шли к дверям. «Линдси», – подумала я. Кристен уже ждала нас снаружи. Пробежавшись взглядом по мне и задержавшись на девочке за моей спиной, она развернулась и пошла по коридору. До палаты мы дошли в полной тишине. Я даже ни разу не взглянула на свою новую спутницу: может, не хотела разочаровываться, а, может, мне просто не было дела до того, как она выглядит.       – Заходите, постельное белье я скоро принесу, – как всегда, безразлично сказала Кристен и поспешно удалилась.       В палате уже стояла вторая койка с жестким и пыльным матрасом, как у меня. Я забралась на свою кровать и скрестила ноги, устремив взгляд в окно. С небольшим удивлением я отметила про себя, что на самом деле избегаю смотреть на незнакомку. Что это? Отвращение? Страх? Нет, ничего такого я не чувствовала к ней, потому что просто не знала ее. Но подсознательно я не хотела даже видеть ее в своем обзоре. От этого мне даже стало интересно, кто же эта особа, что вызывает во мне такие странные чувства. Я услышала, как скрипнула соседняя кровать, вероятно прогнувшись под весом девочки.       – Меня зовут Линдси. А ты Элизабет?       Странный голос. А странный он тем, что совершенно нейтральный. Бывает, что голос очень подходит внешности, и по голосу можно даже представить себе человека, с которым говоришь. Бывает, голос совсем не соответствует лицу и является некой загадкой или особенностью, дополняющей образ. Но этот голос был никаким. Он подходил абсолютно под любую внешность. По нему нельзя было определить ни пол, ни возраст, ни характер. Нельзя даже описать этот голос какими-то словами, потому что он не высокий, не низкий, не громкий, не тихий. Как будто со мной говорила пустота. Ни единой эмоции, ни каких-нибудь особенных дрожаний или заиканий в голосе.       Пересилив себя и свой внутренний барьер, я повернула голову в сторону собеседницы, и... не почувствовала совершенно ничего, взглянув на нее. Как и голос, внешность была совершенно обычной. В ее образе не было ничего, за что мог бы зацепиться взгляд. Обычное круглое лицо с обычными серыми глазами. Обычные каштановые ровные волосы. Обычная кожа, обычная одежда, даже выражение лица, с которым она сидела, было обычное. Почему-то мне показалось, что я вижу ее насквозь, потому что в ней нет ничего, кроме оболочки. «Девочка-пустота», – так я ее про себя окрестила, ибо кроме имени в ней не было ничего живого.       – Линдси – это твое настоящее имя? – спросила я.       – А разве имя может быть ненастоящим?       – В этом месте все может быть.       – Тогда я не знаю.       Я попыталась разглядеть хоть что-то в ее глазах, но видела лишь свое отражение.       – Откуда ты?       – С корабля.       – С какого?       – Обычного корабля.       – Понятно, но откуда шел корабль?       – Из дома.       – А где твой дом?       – Теперь здесь.       Я глубоко вздохнула, пытаясь осознать смысл ее слов.       – Пустота, – усмехнулась я про себя, понимая, что даже в ее словах нет ничего.       – Что пустота?       – Ты пустота.       – Почему я пустота?       – Потому что в тебе ничего нет.       – Почему во мне ничего нет?       – Имеет смысл отвечать?       – Не знаю.       Более бессмысленного диалога я еще не слышала. И продолжать его определенно не хотелось, поэтому я развернулась обратно к окну. На улице начинался легкий дождик. Почему-то мне очень сильно захотелось оказаться там, за стенами, ощутить капли на своей коже, почувствовать ветер в волосах, ощутить хоть что-то, что делает меня живой. Дело было не в ней. В ней вообще ничего не было… Со мной в комнате как будто и не находился еще один человек, максимум какая-то легкая тень. С ней будет просто ужиться, ведь ее как бы и нет.       В палату зашла Кристен с целой охапкой постельного белья, которое она тут же начала заправлять. Я посмотрела на нее и, возможно, впервые заметила эти черные со светлыми корнями волосы, убранные в неаккуратный пучок, нелепый выпирающий подбородок и нос с горбинкой, вечно уставший или раздраженный взгляд, тонкие руки с красноватой кожей на обратной стороне ладоней. Не такая уж яркая внешность, но я точно понимала, что это живой человек. Потом я посмотрела на Линдси, которая неподвижно стояла у кровати, чуть ли не сливаясь со стеной. А это пустота.       После обеда Кристен принесла стопку книг. Среди них я нашла книгу с зарубежными сказками. Самая первая называлась «Бабочки и осы». В ней молодой принц искал себе невесту. Ему не важна была красота: он искал ту, что не будет думать о нем плохо. И для этого он позвал к себе шамана, который мог видеть чужие мысли. Хорошие мысли представали перед ним в виде бабочек, а плохие – в виде ос. И шаман нашел девушку, вполне не дурную собой, у которой над головой не кружилось ни одной осы. Только была она безумно скучна: ни слова умного не скажет, ни посмеется над шуткой. Да, у нее не было ос, но и бабочек не было тоже.       После прочтения этой сказки я невольно покосилась на Линдси, что спокойно сидела на кровати и бесшумно листала какую-то энциклопедию. Я протянула ей свою книгу. Она молча взяла ее и погрузилась в чтение. Когда она перелистнула последнюю страницу, я тут же забрала книгу из ее рук и села прямо перед ней, уставившись ей в глаза, но снова не увидела в них ничего, кроме своего отражения.       – У тебя бабочки или осы?       – О чем ты?       – Что у тебя в голове?       – Мозг.       – А что насчет мыслей?       Что-то изменилось в ней буквально на секунду. Я четко это заметила, как замечаешь вспышку в темной комнате. Нет, в пустоте все же что-то есть… Но она лишь забрала у меня из рук книгу и продолжила читать. Больше я с ней не говорила, как и она со мной. Этой ночью я не могла уснуть, не могла попасть в тот мир, как будто его никогда и не было. Я больше не слышала тех неизвестных голосов, не чувствовала их присутствие, и не чувствовала присутствие Джейн… Луну и звезды занесло облаками. Это была, наверное, самая темная ночь.

Глава девятая. Кошмары.

      Они боятся. Все вокруг боятся. Я вижу это через их кошмары. Мало кто может спокойно заснуть в последнее время. И не удивительно: настали, наверное, самые темные времена, которые когда-либо бывали в этой больнице. Ее и раньше сравнивали с тюрьмой, но сейчас это прямо-таки колония строгого режима. Мне еще повезло, ко мне не подселили никого из новеньких, а вот Кейджу, что не так давно оказался моим братом, повезло меньше: вместе с ним теперь еще какой-то парнишка, наивный до безумия. От его снов меня каждый раз выворачивает. Откуда они все только взялись на мою голову?       И главное, теперь даже ни с кем не поговоришь нормально. Везде и всюду эти контролеры, еще и камер понаставили. Что уж говорить о «Лунном свете». Теперь, даже если получится выйти из палаты – на первом же повороте засветишься. А чуть что, сразу забирают в «кабинет». Непонятно, что там делают с несчастными, но выходят оттуда уже не те дети, что зашли…       Все тут постепенно сходят с ума. Не знаю, чего добиваются врачи, но у них явно получается. Теперь таблетки просто так не выкинешь: приходится глотать, иначе сами запихают в глотку. Всем уже понятно, что это самые обыкновенные наркотики. От них такое видишь, что сам начинаешь верить в свои фальшивые диагнозы. Но если признаешься в этом, только хуже будет. Они же доктора. Если признаешь, что болен, начнут тут же лечить, только вот само лечение хуже смерти. Даже не хочу вспоминать, как они мне мигрень пытались вылечить… Одно скажу: врагу не пожелаешь.       По сравнению с этим даже «шестичасовые занятия по специальной программе» кажутся не такими страшными. Хотя, попробуй тут запомнить хоть что-то из бесконечных текстов, когда в мозгах одни наркотики и «препараты от мигрени». Одно лишь спасает: все мы понимаем друг друга и помогаем, как можем.       Всем сейчас плохо. Но что мы можем сделать, особенно поодиночке? Остается только терпеть и ждать, а, сколько ждать: никому не известно. «Белая» выходит на связь все реже, а если она и скажет что-то, то: «Жди, я скажу, когда. Придерживайтесь плана». Не знаю, как другие, а я лично думаю, что наш план уже давным-давно провалился. Мы уже упустили, возможно, единственный шанс. Эх, если бы только Элис нашла эту проклятую бумажку чуть пораньше, мы бы сейчас уже были на свободе. Интересно, как она там? Я давно не видела ее сны, кажется, с момента их последнего разговора с «Белой». Что же там такое случилось?       Вообще Элис в последнее время выглядит не очень, как и все мы, но я-то знаю: она самая сильная из нас. Не зря «Белая» так бережет ее. Ни у кого нет сомнений, что именно она нас всех спасет…

***

      Еще одна бессонная ночь. Луна теперь редко выходит из-за облаков. С каждым днем становится все холоднее, но и без этого проблем полно. Здесь, в больнице, где никого не лечат, творится что-то ужасное. Если так будет продолжаться, мы все рано или поздно сойдем с ума. Надо это прекращать! Но что я могу сделать?       Щелчок. И вот уже в палату входит Кристен. Иногда я завидую Линдси, тому, как она крепко спит: может это из-за того, что у нее пустота уже в голове, и ей не надо ее искать. А может потому, что она тут всего пару недель.       Завтрак. Единственное, что тут не поменялось, так это отвратительная еда. Не знаю, может ли быть что-то еще хуже, но я рада уже тому, что никто не стал этого проверять. Кристен теперь постоянно стоит рядом с нашим столом, поэтому каждый прием пищи превращается в испытание «съешь и попробуй не стошнить». После этого приходиться еще и глотать таблетки. После них обычно мозги идут набекрень. Либо просто все плывет, разум притупляется, и все вокруг будто в тумане (это в лучшем случае), либо видишь какие-то кошмары, впадаешь в панику, в которой главное, чтобы сердце не остановилось. Говорят, это зависит от твоего состояния в момент принятия. Если это так, то мне не на шутку повезло, что я не умею чувствовать сильные эмоции.       – Покажи язык, – потребовала Кристен.       Да, просто так никого не обманешь: приходится в самом деле глотать, а пока идешь до палаты, таблетка уже успевает подействовать, и вызывать рвотный рефлекс бесполезно. В такие моменты нужно как можно меньше двигаться, иначе рискуешь влететь в стену и раскроить себе череп. Не самое приятное: лежать и смотреть, как потолок расплывается в разные стороны, но закрывать глаза еще ужаснее: начинаешь слышать какие-то безумные звуки, и постоянно кажется, что кто-то дышит тебе в лицо. А от этого может и начаться «кошмарный эффект» таблетки.       Учеба. Самое сложное – это прийти в себя после «бурной вечеринки» в твоих мозгах. А это необходимо. На уроках нас часто заставляют читать и потом пересказывать тексты, которые обычно связаны с пользой дисциплины, религией или псевдонаучными исследованиями. Естественно, за плохой пересказ следует наказание: провинившихся уводят в «кабинет», из которого мало кто возвращается обратно. С каждым днем свободных мест в зале становится все больше, а тишина все тяжелее. Вот буквально пару дней назад забрали Эмму. Не буду врать, без нее мне грустно. Особенно тяжело в этом зале сидеть одному и не видеть краем глаза свою вечно радостную соседку. Она была одной из тех, кто, кажется, просто не может огорчаться, какой бы ужас не творился вокруг него. Я только делала вид, что не замечаю, как она рисует пальцем смайлики, как бы приветствуя меня в очередной раз. Я только делала вид, что знаю ответ на заданный вопрос, когда учитель подходил к Эмме.       Самой мне ни разу не довелось побывать в «кабинете». Оказывается, у меня очень хорошая память. Но не скажу, что это меня сильно спасало. Я полностью уверена в том, что все взрослые в этом здании ненавидят меня особенно сильно. Как и я, они лишь делают вид, что забыли, кто отвечал буквально пять минут назад и снова, как бы ненароком, спрашивают человека за третьей партой второго ряда. Не знаю, сколько еще мне будет везти, но пока я спасаю этим других, пусть мне достается. Считайте это делом принципа – первой я не сдамся.       Обед. Еда тут ничуть не лучше, чем на завтраке, но это все же небольшой перерыв между шестичасовой программой. И снова я всем назло максимально медленно черпаю из тарелки зеленоватую жидкость. И снова Кристен злобно смотрит на часы и буквально выдергивает меня из-за стола.       Конец лекции. Виктория в очередной раз произносит речь о правилах и дисциплине, которую, кажется, все уже выучили наизусть. И наконец свободное время. В этот раз, как и во все прошлые, я решила остаться в палате. «Прогулка на свежем воздухе» не особо приятное занятие здесь. Чтобы выйти на улицу, приходится пить еще одну таблетку «от нежелательных бактерий». Эффект у нее примерно такой же, как и от утренней, но в несколько раз дольше. Лучше посмотрю на свободу через замутненное окно, чем с замутненными глазами. Если становится скучно, всегда можно поговорить с Линдси. Она, может, и пустая, но кто сказал, что ее нельзя «наполнить»? Мне ли следовать этим глупым правилам? За несколько недель мне все-таки удалось разглядеть в ней что-то. Я понимаю, что это все равно, что пытаться заполнить бездонный колодец, но почему-то я не хочу останавливаться. Возможно, это потому что я постоянно вижу в ее глазах себя. И мне становится ее жалко.       – А Элизабет – это твое настоящее имя? – спросила она меня ночью, когда я смотрела в окно на звезды и растущую луну.       – Нет, – ответила я.       – Как оно может быть ненастоящим?       – У меня уже есть настоящее имя, второе мне не нужно.       – И какое твое настоящее имя?       –…Элис.       – Но тебя никто так не называет.       – Да, этим людям не нравится, когда мы используем настоящие имена.       – Почему?       – Эх, если бы я только знала…       – Так, как тебя звать?       – Зови меня Элис, но только не при них.       – Очень приятно, Элис, а меня зовут Линдси.       Странно, но в этот момент я как будто познакомилась с совершенно другим человеком. А не приснилось ли мне это? Я обернулась на кровать, в которой должна была лежать Линдси. Она уже мирно спала, сложив руки на груди. Или она не просыпалась?.. Я взглянула на цветок, неизменно стоявший в вазе. Он давно закрыл свои лепестки и как будто тоже дремал.       А может, мы все просто очень долго спим, и все это – один большой кошмар. Но даже если так, что это изменит? Сон это или реальность, никто не хочет здесь умереть. Я снова посмотрела на луну. Всего несколько дней оставалось до полнолуния. Не знаю почему, но я очень сильно этого ждала. Может потому, что больше попросту нечего ждать.       Щелчок, знаменующий начало нового дня. Вот что я заметила: оказывается, человек, спящий и бодрствующий, сильно различаются. Каким бы ни был человек в обычное время, в ночное время он более открытый и искренний. Не надо даже залезать в чужие сны, чтобы увидеть это. Посмотреть хотя бы на спящую Линдси, как она ворочается или как спокойно лежит. Во сне она совсем другой человек. Как будто там у нее другая жизнь, наполненная большим смыслом. Но стоит только ей проснуться – и снова пустота. Может, дело в ее глазах? Может, пока она спит, я не вижу этого пустого взгляда? Я не знаю…       – Ты пойдешь умываться?       В последнее время я слишком много думаю. А что еще остается?       – Да… Да, я сейчас…       Еще одна особенность этого здания. Здесь всегда разная вода. Каждый день у нее меняется цвет, запах и уровень чистоты. Единственное, что остается неизменным: она никогда не бывает горячей. Я не раз задумывалась над тем, откуда берется эта вода. Иногда я смотрю на дождь и понимаю, что лучше бы мы умывались под ним. Он такой же холодный, но зато гораздо чище.       – Можно задать вопрос? – спросила я Линдси, которая в это время расчесывала волосы жестким деревянным гребнем.       – Скоро придет Кристен, она не должна видеть, как мы разговариваем… – наивно ответила та.       – Что тебе снилось этой ночью?       – Ничего.       – Совсем ничего?       – Я не спала.       – Пора на завтрак, – неожиданно появилась в дверях Кристен.       Все коридоры в этой больнице точь-в-точь одинаковые, а сама больница – как лабиринт, а мы, вероятно, крысы в этом лабиринте. Всего лишь лабораторные крысы, на которых постоянно ставят какие-то эксперименты. Обидная, но вполне правдоподобная аналогия.       Мимо нас по коридору прошел высокий темнокожий врач, за спиной которого шла Эмма. К моему горлу подступил комок. Нет, это была уже не Эмма. Это не ее измученная улыбка, не ее печальные глаза, не ее сгорбившееся маленькое тело. Всю меня окатило ненавистью: захотелось оттолкнуть этого, возможно, ни в чем не виноватого мужчину, схватить Эмму за плечи и закричать: «Что они с тобой сделали?!». Я уже представила, как в два прыжка преодолею расстояние между нами, как буду отбиваться от всех, кто встанет у меня на пути, но в последний момент в мое сознание вторгся чужой голос: «Не надо». И я просто прошла мимо. Мы только встретились взглядом, но от этого взгляда у меня перехватило дыхание. В этих потускневших серых глазах я увидела два своих отражения, а за ними – ничего… пустота…       На уроке я узнала кое-что новое, но это не касалось того, о чем несколько часов без перерыва говорил учитель. Оказывается, я не умею плакать… Может, это и к лучшему, только вот не важно, есть у меня слезы или нет. Это ничего не изменит, и лучше от этого никому не станет. Почему?! Почему люди постоянно что-то теряют? И почему так часто теряется самое дорогое?..       – Элис… Элис…       Я повернула голову. Элизабет во всю жестикулировала, указывая на приближающуюся Викторию. Но мне уже было все равно. К тому же я не помнила ни слова из ее предыдущей лекции. Кажется, настало и мое время посетить «кабинет».       – Элизабет Карсон, может быть, вы повторите, что я сказала?       Я безразлично покачала головой. «Давайте уже, не тяните с приговором».       – Вообще-то, – внезапно вмешалась настоящая Элизабет, – я, думаю, Элизабет… не услышала последние слова и… не сможет их повторить из-за того, что вы… слишком… тихо говорили.       Я подумала, Виктория испепелит ее взглядом. О чем она только думает?       – Меня не было слышно? – спросила она сидящих неподалеку мальчиков.       Те неуверенно кивнули, вжав голову в плечи.       – Не было слышно… – повторила Элизабет.       – Вы обе, – кивнула она на нас с Элизабет. – За мной.       И я снова иду по длинным пустым коридорам, прямиком на четвертый этаж. В конце пути виднелась металлическая раздвижная дверь. И именно над этой дверью не горела лампочка. Выглядело жутковато, как все это отделение. Мы с Элизабет переглянулись. Для нас обеих не было секретом, куда мы идем. И по взгляду мы обе поняли, что это, скорее всего, конец. Неизвестно, что ждет нас за этими дверьми, но точно знаю, что назад мы уже не вернемся прежними.       – Зачем ты только ввязалась? – прошептала я, не боясь уже, что нас услышат.       Какая теперь разница до того, что «Коварная Виктория» рядом. Однако ей, кажется, было на нас все равно.       – Поверь, ты важнее всех нас, вместе взятых…       У меня не было времени, чтобы осознать смысл ее слов. Раздался неприятный лязг металлических дверей и в проеме появилась фигура в синем халате.       – Нет, Виктория, больше никаких пациентов. У меня кончились анестетики.       – Гарисон? – невольно вырвалось у меня, но, кажется, никто не услышал.       – Но это прямое распоряжение доктора Аркенса. Я отвечаю за дисциплину.       – Не забывай, что я тоже доктор Аркенс и я отвечаю за отделение хирургии.       – Но в приказе сказано о моих расширенных полномочиях и в том числе о возможности назначать необходимое лечение…       – Приказ распространяется на неадекватных в поведении и недееспособных пациентов. Сегодня утром я наконец получил полный список твоих полномочий, и в него не входит управление над отделением хирургии.       – Но приказ Стивена Аркенса…       – Пусть Стивен Аркенс сам придет сюда и подтвердит твои полномочия. До этого момента я не буду больше резать здоровых пациентов. А теперь я попрошу тебя удалиться и больше не появляться здесь.       – Пока что ты вправе указывать, но это ненадолго!       – Этот разговор окончен, Виктория.       И железные двери захлопнулись прямо перед носом Виктории.       – Что это было? – недоуменно прошептала Элизабет.       – Чудеса все-таки случаются, – не удержалась я от усмешки в полные непонимания глаза Элизабет.       Что ни говори, а существуют в этом мире прекрасные люди, а еще удача и карма. И это ведь даже не мои слова. Я вычитала это в каком-то из текстов на уроке… Да, не все здешние тексты о дисциплине, религии или псевдонаучных исследованиях. Уроки закончились на час раньше. Как бы ни была зла Виктория, теперь у нее не было самого главного оружия, и все это прекрасно поняли, когда мы с Элизабет вернулись в класс целыми и невредимыми. Конечно, это не отменяло таблетки, камеры и замки, но впервые за эту длинную череду кошмаров дети почувствовали, хоть и маленькую, но все-таки надежду.

***

      Впервые за эти недели я вижу столько хороших снов. Черт возьми, Элис и тут умудрилась всех спасти. Кто бы мог подумать, что у Стивена действительно есть брат. Это просто невероятное совпадение… Страшно представить, что бы сейчас с нами было, если бы не Гарисон. Теперь ужасного «кабинета» нет, а это может значить только одно: мы не так уж и безнадежны. Возможно, мы упустили не единственный шанс. Надежда на «Звездный час» еще осталась…       – Элизабет…       Меня опять окутала темнота, сознание помутилось.       – Ваше время пришло. В полнолуние все закончиться…       Я очнулась на полу в не особо удобной позе. Терпеть не могу, когда она так неожиданно приходит. Но злилась я не долго – до меня дошел смысл ее слов. Я поспешила к окну, где светила почти идеально круглая луна. Всего один день до полнолуния. Завтра все закончится!.. Неужели, мы дождались!..       Оставшуюся ночь я не спала. «Белая» раздавала всем указания. У всех были до ужаса простые роли: прикрывать Элис, пока она будет делать свою работу. Казалось бы, что может пойти не так? Но чем больше я всматривалась в ситуацию, тем больше понимала роль самой Элис в этом плане.       Так вот, почему она ей ничего не сказала… но… так же неправильно…Ох, Элис…       

Глава десятая. Обещание.

             – Странно.       – Что странно?       – Ты видела, какая яркая была луна в эту ночь?       – Нет.       – Нет?       – Нет.       – Что ты делаешь вместо сна?       – Ничего.       – Как это возможно?       – Я просто лежу с закрытыми глазами и слушаю звуки.       – А прошлой ночью? Это ты со мной говорила?       – Не могу сказать.       – Почему?       – Не знаю…       Иногда мне кажется, что я не такая уж и странная. На самом деле, все относительно. Что считается странным для всех, является обычным для меня, и наоборот. Поэтому не могу судить, насколько странная моя сожительница. И можно ли как-то измерить странность? А если можно, то в каких единицах будет вестись расчет? Я понимаю, что название не так важно, но люди любят придумывать странные названия всему, что видят: даже дети больницы этим грешны. «Лунный свет», «Звездный час», «Белая»… Чем я хуже? Так, как на счет… «чудностей». В Линдси, например, одна чудность, потому что пока что только я считаю ее странной. Во мне, как минимум, пять чудностей, потому что, как минимум, два взрослых и три ребенка считают меня необычной. А больше всего чудностей будет у Стивена. Уверена, его не только дети считают странным, но и некоторые взрослые лишний раз лучше обойдут стороной. Да, система сама по себе странная и несовершенная, но кому какая разница?       В этих раздумьях незаметно прошло некоторое время и вот уже я сижу за столом перед тарелкой очередной несъедобной стряпни. Не припомню, чтобы в столовой хоть когда-то было столько голосов. Кажется, я уже и забыла, каков на слух детский смех. И в самом деле, все как будто проснулись от долгого сна: отовсюду слышался чей-то шепот, вздохи и иногда смешки. Неужели, все это время только лишь страх заставлял их молчать? Или, может, я чего-то не знаю…       Еще больше меня настораживали чужие заговорщические взгляды, направленные в мою сторону. В качестве проверки я решила встретиться взглядом с кем-то знакомым, в первую очередь с Элизабет, но та смотрела четко перед собой, погрузившись в глубокие раздумья, которые были известны только ей самой. Оценю это поведение в двух чудностях, потому что не только я считала это странным, но и Кейдж, который сидел неподалеку и иногда подозрительно косился на сестренку. Что-то явно не так, но как бы об этом разузнать?       В итоге я решила, что лучше всего будет спросить у Элизабет напрямую. В конце концов, может, я сама все придумала. Однако спросить возможно было только на уроке. А Виктория сегодня была особенно злой, и не надо было быть гением, чтобы догадаться, на кого она злилась в большей степени. Но все же к концу первой половины занятий и к началу перерыва, мне удалось всунуть Элизабет в ладонь небольшое послание, краткое и конкретное: «Что происходит?». Ответ поступил после паузы, на протяжении которой Элизабет неизменно смотрела прямо перед собой. «Объясню позже», – твердило послание. Не то чтобы оно удовлетворило мой интерес, но теперь я хотя бы знала, что что-то действительно происходит. Но тогда возникает главный и, к сожалению, не имеющий ответа вопрос: когда настанет это «позже»?       Кристен принесла очередную порцию книг, но сейчас мне совершенно не было дела до того, что пишут в псевдонаучных статьях. Один раз я попыталась выкинуть из головы свои подозрения и сконцентрироваться на книге, но, когда я поняла, что читаю один и тот же абзац в четвертый раз и не понимаю смысла, бросила это дело. И бросила в буквальном смысле: я захлопнула книгу и швырнула ее в стену. Не знаю зачем. Не спрашивайте.       – Что ты делаешь? – спросила Линдси, отвлекшись от чтения «Астрологической энциклопедии 1948 года». К слову, в те времена это считали настоящей наукой, и люди всерьез верили в предсказание будущего по звездам.       – Я? Пытаюсь понять хоть что-то.       Не знаю, как поняла этот ответ Линдси и поняла ли, но ее следующая фраза меня несколько удивила и заставила пересмотреть некоторые взгляды на счет сожительницы.       – Ты спрашивала насчет прошлой ночи. Я действительно не могу сказать, я ли с тобой разговаривала, потому что… потому что мне кажется, что я это не я… то есть во мне как будто не один человек, и в то же время я ничего и никого в себе не чувствую. Как будто меня нет, но в то же время я есть…       Раньше я думала, что надо быть сумасшедшим на голову, чтобы понять ее, а теперь мне становится не по себе, потому что я действительно поняла ее. Точнее, мне так показалось…       – Ты о «Белой»?       – Что?       – Ее зовут Джейн. Эта девочка приходит к тебе во снах?       – Я же сказала, что не сплю.       – Тогда что ты имела в виду, когда сказала, что в тебе несколько человек?       – Я не знаю. Просто у меня как будто отобрали что-то очень важное, что делало меня человеком, но я не могу вспомнить что…       – Имя.       – Что?       – У тебя отняли имя. У всех нас отняли…       – Но зачем? Что такого важного несут в себе имена?       – Я не знаю, – честно ответила я. – Никто не знает.       Линдси грустно опустила голову, и ее волосы закрыли лицо. В этот момент она напомнила мне завядший цветок, который все время стоял на стойке регистрации. И отчего-то мне вдруг стало так тоскливо. Так грустно было смотреть на ее узкие подрагивающие плечи, засыпанные серыми волосами. Но кто она мне? Почему мне так грустно за нее, хотя еще пару минут назад я считала ее никем? Ответ все еще был в ее пустых глазах. Я не видела в них Линдси, но видела лишь свое отражение.       – Мы найдем ответы, – сказала я не столько для Линдси, сколько для себя, приобняв девочку за плечи. – Обещаю.       «Зачем?!» – кричал голос разума в голове. И действительно, зачем я пообещала? Я не могу отвечать за свои слова, а за чужую судьбу… Дело в том, что не так давно я поняла, как ужасно давать обещания. Если вы думали, что наша больница – это сумасшедший дом, то вы, возможно, правы, но все же, как и в других больницах, здесь есть реально больные люди. Есть даже тяжело больные. И я видела настоящую боль через матовые стекла в дверях палат. Я слышала крики и стоны настоящего ужаса. В эти моменты действительно становилось не по себе и хотелось разорваться на части, сделать что угодно, лишь бы это все прекратилось. И в эти моменты я понимала, зачем доктора лгут и обещают невозможного. «С тобой все будет хорошо, обещаю», – не раз слышала я из операционной перед тем как прекращались истошные, возможно предсмертные вопли. С тех пор обещания стали для меня чем-то вроде вранья для достижения корыстной цели. И сейчас мне было ужасно стыдно за то, что я дала обещание, которое, скорее всего, не смогу исполнить, но было уже слишком поздно, чтобы брать слова назад. Так или иначе, Линдси это успокоило. Она перестала дрожать. Тогда я залезла к ней на кровать целиком и обняла второй рукой. Она положила голову мне на плечо. И мы так сидели до самого заката. И это было приятно. Чертовски приятно. Впервые я почувствовала человеческое тепло, жизнь, пульсирующую под кожей. Только теперь я поняла, как мы все слабы и беспомощны, как хрупка наша оболочка, называемая телом…       В тихой тесной комнате, которая успела стать нам домом, единственным островком спокойствия и безопасности был стук двух маленьких сердец и треск от потолочных ламп. В этот момент было совсем не до тайн и заговоров: в этот момент мы просто жили и наслаждались моментом. Для меня это было в новинку. Слушая спокойное дыхание своей соседки и наблюдая, как загораются первые звезды, я впервые чувствовала себя в безопасности. И так прекрасно было это чувство, что я боялась пошевелиться, чтобы оно не ушло. Оставалось совсем немного до восхождения луны, а мы все сидели. Не могу представить, что было в этот момент в голове у Линдси, но она выглядела такой спокойной и даже… счастливой? Можно было подумать, что она спит и видит прекрасный сон. Только вот не уверена, что хоть у кого-то здесь были прекрасные сны. Но как хорошо было хотя бы ненадолго обо всем забыть и не думать о грядущем.       Я медленно опустила голову на волосы Линдси; глаза уже потихоньку закрывались. Вот, кажется, я уже погружаюсь в сон. Может, в эту ночь случится чудо, и я увижу по-настоящему прекрасный сон? Хотя бы раз. Я чувствовала, как ритм моего сердца замедляется, дыхание становиться глубже и уже почти совпадает с дыханием Линдси. Тьма подступает все ближе и ближе. Уже в полудреме я почувствовала, как по коже пробежал взявшийся из ниоткуда холодный ветерок. От затылка по всей спине выступили мурашки, но я ни на секунду не ослабила объятий, в которых до сих пор мирно лежала Линдси. Последний зевок, и глаза окончательно закрылись. Сознание рассталось с маленьким и хрупким телом.       Нет, только не в пустоту! Только не снова!       – Элис! – раздался знакомый голос за спиной.       И снова передо мной стояли три фигуры, похожие на призраков. Девочка с соломенными волосами и чуть позади два идентичных друг другу мальчика.       – Время пришло. Ты должна освободить нас. Иди к нам и открой ворота, отделяющие нас от свободы.       – Но как? Как я это сделаю?       – Иди к друзьям, они уже все знают.       – Где они? Как я их найду?       Внезапно девочка оказалась прямо передо мной. Она взяла меня за плечи, отчего кожу обожгло холодом.       – Следуй за светом, он тебя направит…       – Очнись, Элис! – донесся откуда-то звонкий голосок Линдси.       – Тебе пора, – сказала Джейн и растворилась в воздухе.       Я очнулась, лежа на полу, и обнаружила, как надо мной тенью нависла Линдси. И пусть для меня она уже перестала быть «пустой», ее лицо и глаза все равно оставались безучастными, хотя биение ее сердца говорила об обеспокоенности и тревоге.       – Твои глаза…       – Знаю.       – Что… Что произошло?       – Джейн опять играется.       Линдси вроде чуть успокоилась, но по лицу можно было понять, что она до сих пор ничего не понимает. Забавно, ведь когда-то я была точно такой же: растерянной и безучастной. Но времени любоваться чужим недоумением не было. В наше окно проник яркий белый свет полной луны, который сейчас мог бы сравниться с дневным светом солнца. «Следуй за светом», – пронеслись в моей голове слова Джейн. А свет тонким лучом указывал на дверную ручку нашей палаты. В разуме всплыла до жути знакомая картина моего первого пробуждения. Неужели, все закончится так, как и началось?       – Подожди, ты куда? – раздался голос позади меня, когда я уже схватилась за ручку.       Я обернулась. Линдси все также сидела около кровати и смотрела на меня пустыми, но грустными глазами. «Я не могу ее здесь оставить проходить мой путь, тонуть в бесчисленных загадках и лжи, как тонула я».       – Пойдем со мной, – сказала я, протянув руку.       – Ты уходишь? А как же твое обещание? Ты сказала, что мы найдем ответы.       – Найдем обязательно. Но что я успела понять за эти несколько месяцев, так это то, что в больнице их нет. Мир гораздо больше чем это здание.       – Но как мы будем в этом большом мире искать ответы… одни?       – Мы не одни, – ответила я неопределенно, неуверенная в том, что сама понимаю смысл этих слов. – Пойдем со мной, и ты все поймешь.       Линдси опустила взгляд. Я видела ее страх, ее сомнение и тревогу. Для меня эти чувства все еще были непонятны и, возможно, никогда не будут, но теперь я отлично понимала, что значит дорожить кем-то. И это странно. Кто она для меня? Сожительница? Друг? Нет, она для меня означала что-то большее. Этой ночью я поняла это. И теперь я не смогу жить с осознанием того, что оставила ее одну.       – Ты же не оставишь меня? Обещай, что не оставишь.       Обещание. Неужели это больше, чем просто слова? Иначе бы они не вселяли столько надежды. Я не могу обещать. Откуда мне знать, что я смогу это исполнить, ведь моя жизнь совершенно непредсказуема, что связывать с ней еще кого-то. Но я также не могу потерять, возможно, единственного человека, которого могу понять. Пусть это будет мое последнее обещание, но я должна это сказать:       – Обещаю.       И словно по магическому заклинанию Линдси поднялась и уверенно пошла мне на встречу. Она крепко взялась за мою сухую и холодную ладонь и, глядя прямо в глаза, уверенно кивнула, как бы говоря: «Я тебе верю». Все, назад дороги нет. Теперь у меня нет права ошибиться: ради себя и ради нее. Я повернула ручку, и дверь со скрипом открылась, совсем как тогда, будто ее никто и не запирал.       – Как ты…       – Потом объясню, сейчас тихо следуй точно за мной.       Не раз я представляла, как это случится. Я запомнила почти все камеры, которые мне удавалось увидеть, знала их траекторию, время поворота. А в темноте их было еще проще заметить. На каждом повороте на потолке мерцал красный огонек, прямо под объективом камеры, так что теперь коридоры превратились в воображаемый лазерный лабиринт.       Желудок сжался от волнения и страха. Ладонь, в которой все еще лежала рука Линдси стала мокрой. «Следуй за светом», – вспомнила я. И именно в этот момент где-то в конце коридора едва заметно сверкнула лампа и тут же погасла. Я перебежала в первый темный угол на другой стороне. Линдси следовала за мной, словно тень. Один поворот преодолен. Второй, третий. Мы перебегали из тени в тень, точно призраки. Мигающая лампа была прямо за поворотом. Я знала, что чуть дальше лестничная площадка, и там безопасная зона. Но куда этот свет меня ведет? Последний поворот. И вот, мы у той самой лампочки. Я быстро оглядывалась по сторонам, ожидая заметить новый знак. Но я заметила кое-что другое. Справа от нас я краем глаза уловила красный огонек. Как я не заметила эту камеру раньше? Благо, она была повернута в другую сторону, но еще секунда и она повернется прямо на нас.       – Куда теперь? – прошептала Линдси.       Я понятия не имела и уже собралась бежать в обратную сторону, как вдруг дверь палаты, рядом с которой мы стояли, едва заметно приоткрылась. Оттуда вылезла чья-то рука и резким рывком затянула меня и Линдси внутрь. От неожиданности я на несколько секунд окаменела, широко раскрыв глаза. Когда же я пришла в себя и глаза привыкли к яркому свету в комнате, я смогла разглядеть перед собой два темных глаза и знакомый шрам на левой щеке.       – Элизабет…– облегченно вздохнула я       – Что-то ты поздно… А это кто?       – Меня зовут Линдси. Ну, я так думаю.       – Ее не должно быть здесь. Это не по плану, – раздался голос Кейджа откуда-то из угла.       – Если вы опять об очередном плане Джейн, в который меня не посвятили, то она могла бы и предусмотреть, что я ее не брошу, или хотя бы спросить меня о моих намерениях и желаниях.       В комнате наступила тишина. По-видимому, никто не ожидал такого расклада.       – Просто предупреждаю: у Джейн свой план, пусть так, но я буду действовать по-своему.       – И что ты предлагаешь? – вмешался Кейдж.       – Для начала я хотела бы выслушать план нашей вымышленной подружки и мою роль в нем.       – Но она сказала…       – Мне плевать, что она сказала! – внезапно вырвалось у меня, чуть более яростнее, чем я ожидала. – От этого, как я поняла, зависят наши жизни и наша свобода, так что я и пальцем не пошевелю, пока не узнаю ответы.       Честно говоря, я и сама удивилась от внезапно нахлынувшей на меня уверенности. Возможно, это сказалась предыдущая погоня за светом, от которой у меня до сих пор была мелкая дрожь по всему телу. Забудьте, какой безэмоциональной я была еще ночь назад. Рубеж преодолен, оковы сорваны. Слишком многое произошло за последнее время, чтобы оставаться такой же «пустой», как и в первый день моей новой жизни. Слишком многое на кону. И не надо быть гением, чтобы это понять.       – Она права, – сказала Элизабет. – Это и ее жизнь тоже, она имеет право знать.       Она подозвала меня к себе, и я села рядом с ней на одну из кроватей. Теперь я поняла, где мы находимся. Это был тот самый лазарет, в котором мы с Элизабет или, как я ее тогда называла, Лорой, впервые познакомились.       – Прошлой ночью Джейн связалась со всеми нами и отдала команду: «звездный час».       – И что она значит?       – Не больше чем просто триггер для начала операции, смысл которой заключается в том, чтобы освободиться из этой «тюрьмы» и перейти в «другой мир».       – Что еще за «другой мир»?       – Кто знает, но сбежать отсюда хотят все.       Она обвела рукой всех присутствующих, которых, к слову, оказалось совсем немного.       – Это все?       – Немногие смогли сохранить рассудок во время темных дней, мы потеряли многих из «лунного света».       И действительно, из нескольких десятков осталась едва ли дюжина. И среди них не было многих моих знакомых, в том числе Эммы.       – И как же Джейн собиралась провернуть наш побег? Ведь теперь повсюду камеры, сигнализации и кучу персонала.       – Это будет не просто, но Джейн подготовила для всех свои роли. Если вкратце, то мы разделимся на две группы: отвлекающие и защищающие. Первые уведут персонал по ложному следу, в это время остальным остается лишь проводить тебя к центру управления: там мы отключим камеры и сигнализацию, тем самым освободив «белую троицу». Далее ты откроешь нам ворота из все того же центра управления, и… конец.       – Погоди, так просто?       – Это только основной план, на самом деле все гораздо сложнее.       – И вы уверены, что все пойдет по плану Джейн, что все выберутся?       – Джейн невероятно умна: она просчитала все возможные исходы, так что ей вполне можно доверять. А насчет последнего… В этом и заключается подвох. Выберутся не все.       – В каком смысле?       – Когда ты откроешь ворота, сработает главная система безопасности, которую мы не сможем отключить. Будет всего минута, пока не закроются ворота, но еще раньше всполошится персонал, поэтому те, кто не успеет скрыться до этого времени, будут пойманы.       И только сейчас до меня дошел смысл сказанного: я не успею скрыться, потому что буду далеко от главных ворот в центре управления.       – Я не смогу выйти, так? Элизабет покачала головой. В этот момент смысл начал доходить и до остальных, и все начали переглядываться и вздыхать.       – Поэтому Джейн и не хотела, чтобы ты знала план.       – Она думала, что я откажусь.       Теперь все взгляды были устремлены только на меня. В некоторых читался страх, в некоторых – сожаление. Боюсь представить, что читалось в моих. Стоило мне только научиться испытывать эмоции, и вот я уже снова не знала, что чувствовать. Но одно я знала точно: я не отступлю, когда победа уже так близка, пусть даже я не увижу этой победы. И откуда только во мне этот героизм? Может, давняя привычка?       – Пусть Джейн считает, что она умна, но она не знает меня, не знает, что я чувствую, и на что готова…       Я до сих пор не знаю этих ребят, которые сейчас окружили меня. Я не знаю их прошлое, не знаю их таинственные, но, может быть, счастливые истории. Не сомневаюсь, кто-то из них потерял близкого человека, а кто-то, возможно, никогда больше не вспомнит имени своей матери. У всех свои ужасы прошлого, все они разные, но именно это их и объединяет. И именно это объединяет меня с ними. Я не помню своей истории, не помню, кем была, примерно десять лет моей жизни, а то, что помню, я безвозвратно потеряла. Но я не потеряю их: этих прекрасных маленьких, но безумно отважных людей, которые смогли меня понять за один миг, в то время как другие так и не смогли за целые месяцы. Ни Кристен, ни доктор Аркенс, ни даже Майк, который стал моим первым знакомым человеком и, возможно, даже другом.       Если мне суждено вечность провести здесь и потерять рассудок, как Эмма, то я это сделаю ради них, для того, чтобы они были свободны. Я не готова рисковать ими всеми, чтобы найти лазейку, которой, возможно, и нет. Поэтому…       – Пусть будет так.       Минуту просто висело молчание. Каждый был в своих мыслях. У некоторых я видела сомнение во взгляде. Никто уже не был уверен ни в плане, ни в Джейн. Если подумать, то никто ее не знает наверняка. Я знаю ее больше всех, но до сих пор не могу ответить на вопрос: кто она. Можно ли быть в ней уверенной? Нет. Но есть ли у нас другой выход?       – Ладно, пора начинать, – сказал единственный, кто мог оставаться уверенным в себе в подобных ситуациях – Кейдж.       И я в каком-то смысле была ему благодарна. Пожалуй, если б не он, неизвестно, сколько бы еще длилось это тяжелое молчание. Сколько бы я еще смогла продержаться перед тем, как передумать. Кейдж подошел ко мне и молча провел через комнату к двери. Наконец тишину оборвали тихие разговоры, перешептывания и суета. Чуть позже дети разделились на две группы. Та, что была со мной – по всей видимости, защищающие – состояла всего из пяти человек: я, Элизабет, Джессика, Кейдж и Линдси, которая присоединилась в последний момент.       – Мы выйдем первыми: нам нужно добраться до центра управления, что на первом этаже, – начал объяснять мне Кейдж. – Я пойду впереди, ты сразу за мной…       – Линдси будет рядом со мной, – сразу поставила я условие, заметив, как она робко перетаптывается с ноги на ногу, чуть поодаль.       – Как скажешь. Тогда Элизабет и Джессика – замыкающие, будете проверять пространство вокруг. Ровно через пять минут выйдет вторая группа и наведет шороху. Мы должны успеть до точки до того, как включится сигнализация. После этого центр управления освободится, и мы спокойно зайдем. Тебе останется вырубить электричество, а когда запустится резервный генератор, открыть нам ворота.       – А почему она должна открывать? – впервые подала голос Линдси.       – У меня что-то типа сверхспособности открывать все запертое. Это долгая история…       – Готовы? Как только мы выйдем, пойдет отсчет.       Элизабет и Джессика синхронно кивнули. За ними Линдси. Ну, с Богом, если он есть. Кейдж встал у двери, готовясь выйти, как только она откроется. Джессика взялась за ручку, приложившись ухом к двери. Секунда. И она резко дернула дверь на себя. Пути назад уже нет.       Я бесшумно последовала за Кейджем, Линдси не отставала, держалась прямо за мной. Мы, перебегая из тени в тень, двигались к лестничной площадке. У меня в голове шел отсчет. Всего пять минут, чтобы преодолеть немалое расстояние. В воздухе так и повисло напряжение. Я буквально чувствовала, как во мне закипает кровь. От этого каждый малейший шорох казался громче в несколько раз. Все чувства обострились. Теперь я видела все: каждый алый огонек в длинном коридоре, каждый луч света за дверью, каждый поворот и каждую тень. Кажется, я даже перестала дышать на несколько минут.       Когда мы добрались до лестницы, я насчитала уже две минуты. Мы все также бесшумно, но гораздо быстрее – ибо на лестнице камер не было – добрались до первого этажа. Предстоял еще один отрезок, гораздо длиннее предыдущего.       Вдох, выдох, и снова Джессика рванула дверь на себя. Кейдж выбежал с лестницы, и тут же залетел обратно. За стойкой регистратуры сидела молоденькая девушка и что-то печатала, уставившись в монитор. Я помнила эту девушку: мы встречались в первый день. Она была первым человеком, которого я увидела.       – Двигаемся обходным путем, – прошептал Кейдж.       – Мы не успеем, – возразила Элизабет. – Она нас не заметит.       – Элис?       Все обратились на меня. Я еще раз посмотрела на девушку. В свете монитора можно было хорошо разглядеть ее лицо. В ушах у нее были маленькие наушники, а сама она уже клевала носом и зевала каждые десять секунд.       – Идем здесь. Она нас не заметит, – прошептала я и двинулась вперед, стараясь не замечать косой взгляд Кейджа.       Это было очень рискованно. Вокруг стойки было большое открытое пространство, по которому просто так не пробежишь. Я могла бы за несколько секунд перебежать в противоположный коридор, но нужен был удачный момент. Время передо мной будто бы замедлилось. Я слышала стук своего сердца, который с каждой секундой замедлялся. В ушах стоял звон от напряжения и тишины.       Вот девушка откинулась назад и поднесла руки к лицу, чтобы протереть глаза. И как только ее ладони коснулись ресниц, я соскочила с места и понеслась к коридору напротив. Позади себя я слышала еще чьи-то шаги, успевающие в такт со мной. Всего пара секунд и вот; я уже в тени узкого прохода. Пытаясь успокоить дыхание, я обернулась и увидела Кейджа и Линдси, тоже довольно запыхавшихся. Но Элизабет и Джессики рядом не было. Они стояли на другой стороне у лестницы и активно жестикулировали, чтобы мы уходили без них. Оставалось меньше двух минут, поэтому мы, не задумываясь, рванули дальше по коридору. Втроем мы продвигались быстрее, но силы постепенно кончались, а дыхание становилось все тяжелее.       Оставалась всего несколько поворотов до заветной точки. Красные огоньки стали попадаться все реже, а коридоры становились все длиннее. Мы пробегали мимо классов. Вот и прошлый творческий класс, от которого до сих пор доносился запах масляных красок и растворителей. На секунду я вспомнила Эмму, как она рисовала лошадей. К горлу подкатил комок. От этого я чуть не врезалась в Кейджа. У меня еще будет время все вспомнить и со всеми проститься, но не сейчас.       Мы остановились у точки, вжавшись спинами в стену коридора. Надо было восстановить дыхание, потому что, когда сработает сигнализация, у нас снова будет всего несколько секунд, чтобы добежать до центра и отключить электричество. По моему подсчету уже прошло пять минут, поэтому я просто стояла и ожидала, когда тишину разорвет вой сирены. Рядом стояла Линдси, тяжело дыша и иногда всхлипывая. Ее глаза были закрыты, ресницы дрожали. Никогда я еще не видела ее такой беспомощной и напуганной. Я не знала, что делать, поэтому просто приобняла ее за плечи, как тогда вечером. И как тогда, мне стало спокойнее. Я ощущала ее тепло и чувствовала пульсацию. Дыхание выровнялось.       Но спокойствие не длилось долго. В какой-то момент тишину разорвал ужасный вой. На секунду я даже оглохла, но Кейдж быстро привел меня в чувство и буквально потащил за собой. Не помню, как мы добрались до центра: очнулась я, когда сзади захлопнулась дверь, отделив нас от хаоса. Мы оказались в невероятно тесной будке с огромным количеством мерцающих кнопок и экранов. Кейдж, не обращая внимания на меня, открыл какой-то щиток и дернул на себя рубильник. Сирена замолчала, экраны погасли. Теперь мы были в полной темноте и тишине. Откуда-то сверху доносился приглушенный топот и голоса.       – Все, теперь настал твой звездный час, – обратился ко мне Кейдж. – Когда охрана включит аварийный источник, мы все будем у ворот: ты увидишь это на экране. Тебе надо будет лишь сказать по громкой связи имена «Белых», чтобы они смогли выйти.       Кейдж указал на микрофон.       – После этого надо будет нажать сюда, – он указал на большую красную кнопку с надписью «Main gate», рядом с которой была замочная скважина. – Чтобы открылись ворота, нужен еще и ключ, но будем надеяться, твоя способность сработает, как надо.       – Да, я поняла.       Только сейчас у меня возникла эта неприятная, но весьма простая мысль: «Как я так просто на это согласилась?»       – Отлично. Тогда удачи тебе. Линдси… или как там тебя… пойдем скорее, у нас мало времени.       – Я остаюсь, – сказала Линдси.       – Что?!– недоуменно воскликнула я.       – Сейчас не время для шуток, я второй раз просить не стану.       – Все нормально, я остаюсь.       – Как хочешь, – сказал Кейдж и скрылся за дверью.       – Ты что творишь?! – впервые мой голос так сильно дрожал.       – Ты обещала, что не оставишь меня, – спокойно ответила Линдси. – Так вот, я не оставлю тебя. И это мое обещание.       – Но там же свобода. Ты можешь уйти отсюда с остальными.       – Да, я знаю. Но зачем мне эта свобода? Я там никого не знаю, и никто не знает меня. Там нет никого, кто сможет помочь мне, а сама я точно не справлюсь.       – Чушь…       – Послушай, я все решила еще тогда, когда узнала, что тебе не выбраться. Я останусь с тобой.       – Ты не понимаешь, на что идешь. Ты… Ты даже не знаешь меня. Когда нас поймают, с нами сделают что-нибудь ужасное, – только сейчас я поняла, что может произойти, и от этого даже перехватило дыхание. – Возможно, мы даже не очнемся после этого, а, может, потеряем рассудок.       Я вспомнила те истошные вопли, доносившиеся с четвертого этажа из отдела хирургии; вспомнила пустые безжизненные глаза Эммы.       – Я знаю, – ответила Линдси. – За эти несколько недель я поняла, с кем имею дело. Поверь, я боюсь этого до смерти, но, если это конец, я не позволю, чтобы ты встретила его одна.       Кто она для меня? Сожительница? Друг? Нет, она нечто большее. Она мой самый близкий человек, пусть всего один день и одну ночь. Но как это вышло?       – Разве ты бы не поступила также?       Конечно поступила бы. Неважно, кто она мне, и кто я для нее. Я бы, не задумываясь, поступила также. Кто знает, может, это моя привычка из прошлого или вновь обретенный характер. И как бы я не хотела спасти всех вокруг себя, я была очень рада, что в последний момент буду не одна.       Внезапно, загорелись все экраны и кнопки. Я услышала, как за дверью включился свет, и вновь завыла сирена. На одном из экранов я видела толпу детей у главных ворот. Собравшись с духом, я наклонилась к микрофону и произнесла три имени: «Джейн, Джек, Джош». Не знаю, сработало это или нет, мне было важно не это. Я поднесла руку к заветной кнопке, и посмотрела в глаза Линдси напоследок. Прямо сейчас я сломаю наши жизни. А может быть случится чудо… В любом случае, после этого наша жизнь не будет прежней. «Клак», – раздался звук от удара по кнопке. Я смотрела, как медленно открываются ворота, и дети выбегают наружу. Вот так просто…       – Они свободны? – спросила Линдси.       – Теперь да, – ответила я.       Послышались голоса взрослых, пытающихся перекричать сирену. Они были все ближе и ближе. Теперь это лишь вопрос времени, когда нас найдут. Мы с Линдси забились в один из углов и покрепче прижались друг к другу. Я слышала ее рваное дыхание, слышала сирену за дверью и сердитые голоса врачей. Казалось, будто все здание трясется от шума и хаоса. Вот таким будет мой конец. Я покрепче прижала к себе Линдси и закрыла глаза. Я услышала, как распахнулась дверь и чьи-то тяжелые шаги.       – Прощай, Линдси…       – Прощай, Элис…       «Прости меня, Линдси. Мы не сможем найти ответы. Я не смогу исполнить обещание». Я почувствовала, как что-то вонзилось мне в шею. Шум начал отдалятся, а темнота становилась все глубже и обволакивала каждую клетку моего тела. Откуда-то издалека мне послышался голос Джейн: «Спасибо, Элис». А может, мне лишь показалось. Этого я уже никогда не узнаю…

Глава десятая с половиной. Ничего не имеет смысла.

      Так не должно было случится. Почему так произошло? Ничего не имеет смысла… Никогда не имело! А должно ли иметь?..